Глава 3
Вокзал на троих
— Где были ваши служилые люди во время нападения? Ты ведь был там, Миша. Ты помнишь?
Взгляд дяди был словно острый клинок, поднесённый к моему горлу. И требовал немедленно дать ответ на вопрос.
«Ворота во двор усадьбы выбило ударом магии, швырнув тяжёлые створки на землю. И в проём потекли люди Басмановых, тут же открывая огонь по окнам особняка. Грохотали выстрелы, пороховой дым плыл седыми прядями, мешаясь с истошными криками раненого».
Воспоминания накатили на меня волной, захлёстывая с головой. И я непроизвольно попытался вынырнуть из них, не желая заново переживать болезненные моменты. Но Захребетник помешал это сделать. Левой рукой, холодной, как лёд, он сжал моё сердце, замораживая чувства до абсолютного нуля. А правой схватил меня за волосы и «притопил» словно щенка, заставляя захлёбываться памятью и глотать горькие минуты. Я смотрел студёными глазами в собственное прошлое и видел всё как в первый раз.
'Вж-ж-ж-ж-дых!
Прозрачное облако дрожащего воздуха, похожее на огромный кулак, врезалось в нападающих. Четверо рухнули в пыль: один дёргался в пыли, а трое остались лежать без движения, залитые кровью. Остальные стрелки по команде отступили за ворота. Перешагивая через тела служилых людей Скуратовых, растерзанных злым колдовством прямо на входе.
Из дома выбежал старший Скуратов. Магическая сила клубилась вокруг него плотной грозовой тучей. Вот только для этого он выжал почти досуха весь резерв. А канал, связывающий его с родовым истоком, дрожал и пропускал через себя слишком мало силы. А Скуратов тратил её слишком быстро, пытаясь прикрыть троих служилых людей, лежащих ранеными на крыльце.
Скуратов швырнул в ворота ещё одно облако дрожащего воздуха и остановился посреди двора. Развёл в стороны руки, заставляя воздух гудеть и искриться короткими молниями, собираясь призвать Хранителей.
Но он не успел. В воротах появился Гробовщик, воевода Басмановых. И от их истока к убийце тянулся полноводный канал силы. Убийца взмахнул рукой, будто ударяя невидимой плетью. И магический кокон вокруг старшего Скуратова взорвался вихрем огня'.
«Хватит с тебя, — шепнул Захребетник и отпустил меня. — Ты увидел достаточно».
Я открыл глаза и почти минуту смотрел в пустоту, осмысливая увиденное.
— В усадьбе было всего пятеро служилых людей. Двое погибли у ворот, остальных расстреляли в первые минуты боя.
— А остальные? У вас ведь была сильная дружина, человек сто, не меньше.
— Не знаю, дядя. Я тогда только приехал в усадьбу из университета, да и не интересовали меня эти дела.
— Я так и подозревал. Потому и провёл по-тихому небольшое расследование.
Он сделал паузу, допив кофе и вздохнул.
— Вас предали, Миша, сразу с нескольких сторон. И есть подозрение, что Басмановы только воспользовались подвернувшейся возможностью.
У меня пальцы сами сжались на подлокотниках кресла.
— Кто? — единственное, что я мог выдавить из себя.
— За день до нападения ваш воевода Иван Тетерин увёл почти всех служилых людей на «учения». А месяц назад он всплыл в столице при больших деньгах.
— Вот как. — Я потянулся к Захребетнику и вписал это имя в список мести.
— Это ещё не все предатели. — Дядя посмотрел мне в глаза. — Но ты дашь мне клятву, что не будешь им мстить.
Я почувствовал, как во мне начинает бурлить холодная ярость.
— Не мстить? За смерть мамы, сестёр, отца, брата? Дядя, ты в своём уме? Я должен их простить и подставить другую щеку? Зачем ты вообще тогда о них заговорил?
— Они слишком сильны, Миша. Полезешь мстить и сдохнешь ни за грош. А говорю про них, чтобы ты не доверился им в будущем и не пропал от их подлости.
— Дядя, я должен знать.
— Поклянись, что не будешь мстить.
«Дай ему слово, — хмыкнул Захребетник. — Мстить буду я, а ты лишь смотреть».
— Обещаю, что не трону их пальцем и буду держаться подальше. Кто они?
Дядя пожевал губами и сказал одно слово:
— Бельские.
Младшая ветвь нашего рода. Любимые родственники, которых родители всегда с радостью принимали у нас в усадьбе. С молодыми Бельскими брат водил близкую дружбу, а мне они не слишком нравились. Я даже не вспомнил о них, когда решал, куда мне податься после того страшного дня.
— За что они так?
— Не знаю, — дядя передёрнул плечами. — Но насколько я изучил людей, причина всегда в деньгах и власти. Меня твой отец не посвящал, какие с ними дела ведёт, но наверняка там был денежный интерес. Теперь уже не узнаешь — в голову к старшему Бельскому, не помню, как его, не залезешь. Но в тот день он проводил какой-то ритуал недалеко от вашей усадьбы.
— Он заблокировал наш исток, — щёлкнуло у меня, и непонятные моменты из воспоминаний встали на своё место. — Чтобы лишить отца силы?
— Подозреваю, что да.
Я закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Вот, значит, как? Что же, я запомнил виновных. И заставлю Захребетника выполнить договор. Всех, до последнего человека!
«А в голову Бельскому мы обязательно заглянем, — кровожадно ухмыльнулся Захребетник. — Есть кой-какие средства, чтобы разговорить человека».
— Ещё один момент, Миша. У вас должны быть родовые счета в банках. И средства на них лежат очень немаленькие. Тебе стоит заняться их поиском.
— Угу.
Продолжая думать о мести, я кивнул, не задумываясь над сказанным. Зато Захребетник отреагировал на слова дяди с энтузиазмом.
«Вот это очень хорошо! Деньги нам понадобятся обязательно. Можешь не запоминать, — он усмехнулся, — я всё равно потом напомню. Кстати, что-то старик бледновато выглядит. Ты бы вывел его прогуляться, свежим воздухом подышать».
Так я и сделал. Разговор всё равно закончился сам собой, и обсуждать больше было нечего.
* * *
Развеяться дядя был не прочь, но гулять не захотел. Вместо этого он велел отвезти себя к Коршу. Швейцар на входе в губернское управление встал навытяжку, увидев мундир дяди, и рявкнул во всё горло:
— Добро пожаловать, ваше высокородие!
Дядя сдержанно кивнул, но я заметил, что старику приятно такое обращение, он явно скучал по службе.
В кабинет к Коршу нас пригласили без задержки. А сам он вышел из-за стола и поспешил навстречу дяде.
— Не удержался-таки, Сыч! Решил лично проверить, как я твоего родича устроил?
— Я просто в гости, Коршун. Почему бы и не навестить ученика? Или ты не рад меня видеть?
Слушая их разговор, я всё больше убеждался, что у этих двоих была очень бурная молодость. Значит, Корш ученик дяди? Ещё бы узнать, чему именно дядя его учил. Или это образное выражение? И точно так же лет через двадцать уже Корш будет называть меня учеником.
«А мне интересно, — не мог не влезть Захребетник, — Сыч и Коршун — это дружеские клички или официальные оперативные псевдонимы?»
Оба статских советника, один в отставке, другой действующий, сыпали незнакомыми именами и названиями, посмеиваясь одним им понятным шуткам. Пока наконец Корш не обратил внимание на меня.
— Что, Сыч, отпустим молодое дарование? Что он мается, всё равно наших разговоров не понимает.
— Иди, Миша, — кивнул дядя. — Завтра к обеду приезжай, проводишь меня на поезд.
— А мы с тобой, — донеслось до меня, когда я выходил из кабинета, — ко мне сейчас поедем. У меня для такого случая как раз припасена бутылочка…
Я улыбнулся и закрыл дверь. Пусть пообщаются, дяде это будет в радость.
* * *
На следующий день я провожал дядю на поезд и старался не показать накатившую грусть.
— Жаль, что ты так быстро уезжаешь.
— Привыкай быть один, — дядя после посиделок с Коршем выглядел слегка помятым и мрачным. — Мне не так много осталось.
Он тяжело посмотрел на меня, заметил печаль во взгляде и смягчился.
— Всё будет хорошо, Миша. У тебя всё впереди: и карьера, и семья. Кстати, Корш хочет сделать тебе интересное предложение.
— Какое?
— Он сам скажет. Хорошо подумай, принимать его или нет. Указывать тебе я не буду, но даю тебе слово: Коршу можешь верить. Он человек надёжный, не обманет. И за людей своих стоит горой, никого не бросает.
Дядя обернулся, будто проверяя, что поезд не уйдёт без него, и продолжил:
— Но если согласишься на его предложение, то не забывай, кто тебя двигал. И покровителя не меняй — предателей никто не любит. Верность в нашем деле ценится на вес золота. Понял?
Я кивнул.
— Вот и молодец. Всё, пойду я в поезд: долгие проводы — лишние слёзы.
Мы обнялись, и старик зашёл в вагон. Уже на лесенке он обернулся.
— Поедешь в отпуск на воды, заезжай, проведай старика. И писать не забывай!
Он махнул рукой и исчез в вагоне. А через пять минут состав тронулся, снова оставляя меня в одиночестве.
«Вот ты неблагодарный! — возмутился Захребетник. — Я, между прочим, всегда с тобой».
«Увы, увы, от тебя даже в ванной комнате не скроешься».
«Очень надо за тобой подглядывать, — фыркнул он. — Да и что я там не видел?»
Я вздохнул и не стал продолжать бесполезный разговор. Лучше поеду на службу, помогу Саратовцеву, а то он скоро там ночевать будет.
* * *
В субботу утром я снова оказался на вокзале. Провожать Зубова прибыл едва ли не весь его полк. И не поленились ведь подняться! А помимо сослуживцев явились компаньоны Григория по кабакам, карточным столам и разного рода увеселительным заведениям. Процессия из экипажей заняла всю улицу. Извозчик нам гордо сообщил, что «этаким манером» не провожали даже губернатора.
Отмечать проводы зубовские товарищи начали ещё по дороге. Моё присутствие, на которое так рассчитывал Зубов, удержало их лишь от того, чтобы поить его самого, себе провожающие ни в чём не отказывали.
Из экипажей то и дело доносились хлопки — вылетали пробки из бутылок с шампанским, заставляя прохожих шарахаться. Зубов, едущий во главе процессии, завистливо вздыхал.
Дорога до вокзала заняла около часа, и большая часть тех, кто ехал в кавалькаде, к моменту прибытия находилась уже изрядно навеселе. Меньшая часть тоже была навеселе, но пока не изрядно. Трезвых осталось двое, Зубов и я. Зубов по-прежнему соблюдал обет трезвости, который вынужден был дать, а я не пил из солидарности с ним. Должен же быть в компании хотя бы один трезвый провожающий. Дабы проконтролировать тот факт, что мы провожаем того, кого надо, туда, куда ему надо.
«Да о чём тут думать, — загоготал Захребетник. — Адрес давно известен! Третья улица Строителей, дом двадцать пять, квартира двенадцать. А кого отправлять, то уже вопрос десятый».
Естественным образом сопровождать Зубова в его метаниях по вокзалу пришлось опять-таки мне. Погрузить в багажный вагон пушку и парадный портрет оказалось непростым делом. Сначала следовало взвесить и измерить багаж, затем оплатить в кассе его провоз согласно прейскуранту, получить квитанцию об оплате и уже с этой квитанцией сопровождать груз к багажному вагону. На вопрос Зубова, нельзя ли отдать квитанцию носильщику, строгий седой кассир категорически ответил:
— А ежели вы по прибытии багажа в пункт назначения чего-то не досчитаетесь? Кто отвечать будет, носильщик?
— Да почему же не досчитаюсь?
— Да мало ли что! Всякое бывает. Мы, конечно, стараемся ворьё на вокзал не допускать, но за всеми разве уследишь?
— Хотел бы я посмотреть на того вора, который решит незаметно утащить чугунную пушку и парадный портрет, — фыркнул я.
— А вы не смейтесь, ваше благородие, — насупился кассир. — Ворьё, оно такое. Давеча вот в саду купца Савраскина мраморную чашу в три обхвата от фонтана отломали и унесли, чуть не средь бела дня! А у него там и сторож, и две собаки злющие. А у нас тут вокзал, к каждому носильщику сторожа с собакой не приставить. Так что порядок такой, что своё имущество надобно сопровождать до багажного вагона и следить за погрузкой самолично. После, как погрузят, они вам на квитанцию печать поставят.
Ну, что тут сказать. Хорошо, что приехали мы за два часа до отправления! Другое дело, что провести это время Зубов планировал совершенно иначе, но тут уж человек предполагает, а располагает известно кто. Теперь уже, после всех проволочек с багажом, времени оставалось не так много.
Носильщик, одетый в униформу, толкал тележку с погруженными на неё пушкой и замотанным в холстину портретом, мы с Зубовым шагали следом. «Чистую» благородную публику, пассажиров первого и второго класса, мы уже миновали, нарядные синие и золотисто-жёлтые вагоны остались позади. Мы шли мимо зелёных вагонов третьего класса. Впереди были ещё серые — четвёртый класс, и лишь в самом конце состава находился багажный вагон.
Носильщик покрикивал, люди на платформе расступались. Эта публика, в отличие от «первоклассных» пассажиров, ротозейничать не стеснялась. При виде пушки люди изумленно открывали рты и показывали на неё пальцами. Мальчишки свистели, бабы крестились, какая-то толстуха с перепугу уронила корзину, из которой высыпались и раскатились по платформе яблоки.
— Ну чего вы глядите! — увещевал толпу носильщик. — Орудиев не видали? Прочь с дороги, а то вот сейчас как стрельнет!
Люди поспешно расступались.
— Надо было пушку тоже в холстину замотать, — сказал я.
— Шутишь? — отозвался Зубов. — Разве же тогда мы бы произвели такой фурор?
Он горделиво приосанился.
— Григорий Николаевич! — донёсся до нас запыхавшийся женский голос.
Мы обернулись.
По платформе, подобрав юбку, бежала дама в розовом платье. Бегать ей определенно приходилось нечасто. Дама запыхалась, раскраснелась, её пышная грудь вздымалась, а из причёски выбились пряди волос. Дама прижимала к себе изящную плетёнку.
