Глава 21
Рисунки
— Здравствуйте, Глеб Егорович! — обрадовался я. — Это Михаил Скуратов, помните меня? У вас какие-то новости по нефриту?
— Помню вас, а как же, — усмехнулся Щеглов. — Такого орла разве забудешь? Молодой да ранний. Сам преступника выследил, сам взял, сам расколол! Однако и мы тут не лыком шиты. Есть новости по нефриту, угадали. Передайте Петру Фаддеевичу, что поставщика мои ребята выследили. Возле его дома засада, готовы брать! Адрес сейчас продиктую, пусть Пётр Фаддеевич подъезжает.
Сориентировался я сразу.
— Петра Фаддеевича, к сожалению, нет на месте, и до обеда он вряд ли появится. Если не возражаете, вместо него приеду я. Диктуйте адрес.
* * *
Поставщик по фамилии Лепёхин жил на самой окраине города, у Калужской заставы. Несмотря на удаленность от центра, район этот считался неплохим. Дома здесь были крепкими, тротуары чисто выметенными, дворы ухоженными и прибранными. Одного взгляда на новенький особняк Лепёхина мне хватило, чтобы понять: мерзавец планировал жить в этом доме долго, богато и счастливо.
Щеглов был того же мнения.
— Жирует, гад, — проворчал он. — Ты посмотри — и крыльцо у него с колоннами, и ограда кованая, и сад-палисад — будто у боярина какого! А откуда деньги на это взялись, приличному человеку думать противно… Тьфу! Ну да ничего. Сейчас прижмём негодяя. Ломов! Что тут у тебя?
— Тишина, ваше благородие, — отчитался человек, одетый в неприметное штатское пальто. — С раннего утра следим, тишина. Сам не выходил, и к нему никто не приходил. Только почтальон газету сунул в ящик.
— Прислуга? Дворник?
— Никак нет, ваше благородие. Никого не видать.
Щеглов нахмурился. Пробормотал:
— Странно. Но ладно, всяко бывает… Двоих людей к чёрному ходу! И за окнами смотреть в оба. Идём, Михаил.
Мы с Щегловым и Ломовым поднялись на крыльцо. Щеглов нажал кнопку электрического звонка.
Мы услышали, как в доме раздалась мелодичная трель, однако больше никаких звуков до нас не донеслось. Открывать никто не спешил.
— Затаился, собака, — сказал Ломов.
— Дай то бог… — Щеглов мрачнел на глазах. — Да точно ли он там?
— Соседка показала, что пришёл вчера вечером и больше не выходил, — доложил Ломов. — У соседки окна гостиной на лепёхинское крыльцо выходят, а сама она почти всё время в гостиной сидит. Старая дева, делать нечего, со скуки платочки вышивает да в окно глядит. Если бы у Лепёхина на дворе какие шевеления были, она бы заметила.
— Ясно.
Щеглов снова надавил кнопку звонка и крикнул:
— Полиция! Не откроешь — дверь ломать будем!
Тишина.
— Ломаем? — Щеглов вопросительно посмотрел на меня. — Или…
Опыта для того, чтобы уловить суть вопроса, у меня было уже достаточно.
— Или, — кивнул я.
Положил руку на дверь. Захребетник догадливо перехватил управление. Замок открылся.
— Отлично, Михаил! — одобрил Щеглов. — Ишь, как славно у вас в конторе молодые кадры готовить начали. Володька Ловчинский, дай ему бог здоровья, с замками год ковырялся, никак эту премудрость освоить не мог. И до сих пор, бывает, сбоит. Ежели шарахнуть кого магией, тут Володьке равных нет! А вот замки мои ребята не хуже него вскрывают…
Щеглов говорил всё это на ходу. Голос его звучал небрежно, но револьвер сыскарь держал наготове. Да и в целом выглядел предельно собранным.
Напряжение Щеглова передалось мне. Я шёл позади и тоже был готов к любым неожиданностям… То есть думал, что готов. Зрелища, которое нам открылось, не ожидали ни Щеглов, ни я.
На второй этаж дома вела широкая лестница, застеленная ковром. А у нижней ступени лестницы лежал человек.
— Да чтоб тебя! — взвыл Щеглов.
Он бросился к лежащему и перевернул.
Лицо человека было разбито, на нём запеклась кровь. Глаза закатились.
— Мёртв, — мрачно сказал Щеглов. — Уже часов пять.
— Это Лепёхин? — спросил я.
— Он самый, — буркнул Щеглов. — Ломов! А ну, рысью — отыскать прислугу! Кто-то ведь ему обед готовил и в доме прибирал.
— А семьи у него нет?
— Нет. Холостяк.
— Содержанка есть, — доложил Ломов, — соседка насплетничала.
— Значит, и содержанку отыскать! Ты почему ещё здесь?
Ломова как ветром сдуло. А Щеглов продолжил осматривать труп.
— Так, ну следов борьбы нет — по крайней мере, явных. Рожа разбита из-за того, что по лестнице сыпался. С самого верху, видать. И шею сломал, скорее всего, на ступеньках. Хотя всяко бывает. Могли сперва шею ему сломать, а потом с лестницы сбросить, чтобы уж наверняка.
— То есть у вас нет сомнений в том, что это не несчастный случай?
Щеглов поднял на меня усталый взгляд. Проворчал:
— И хотел бы усомниться, да не выходит. Даже если отбросить мой профессиональный опыт, в полный голос кричащий, что этот «несчастный случай» произошёл как-то слишком уж вовремя, остаются факты, от которых нельзя отвернуться. Посмотри сам. Лепёхин одет для выхода, не по-домашнему. Хотя, по словам соседки, домой он вернулся около семи вечера, а стало быть, времени на то, чтобы переодеться, у него было достаточно. Я бы предположил, что наш герой откуда-то узнал, что мы его ищем, и собрался бежать. Но ему помешали.
— Соседка сказала, что к Лепёхину никто не приходил, — напомнил я. — И ваши люди никого не заметили…
Щеглов отрицательно покачал головой.
— Из окон соседки виден только парадный вход, чёрный не виден. А Ломов вышел на след и поставил у особняка охрану только утром, около шести. Времени у убийцы было полно.
Я вздохнул.
— Ясно.
— Нужно обыскать дом, — поднявшись и отряхивая руки, сказал Щеглов. — Улики, если они здесь были, убийца, конечно, забрал или уничтожил. Но чем чёрт не шутит. Вдруг наткнёмся на что-то, о чём он позабыл… Я в кабинет, а вы осмотрите спальню.
«Профессионал, — уважительно прокомментировал слова Щеглова Захребетник. — Матёрый!»
С ним было трудно не согласиться. Едва я вошёл в спальню, то понял, что Щеглов угадал: Лепёхин действительно собирался бежать.
На кровати лежали чемоданы, один набитый и застёгнутый, другой открытый, но тоже почти заполненный вещами. Уложить, видимо, оставалось немного. На полу у кровати стоял дорожный саквояж. Платяной шкаф был открыт, ящики выдвинуты. На кровати рядом с чемоданами лежала богатая бобровая шуба.
«Во! — оценил Захребетник. — Смотри, какая красота! Тебе тоже такая нужна».
«Спасибо за то, что не предлагаешь забрать эту», — фыркнул я.
«Не, эту забирать нельзя».
«Слава богу! Я начинаю думать, что ты встал на путь исправления».
«Ты же здесь не один, — рассудительно продолжил Захребетник. — А второй шубы, чтобы поделиться с Щегловым, нет».
«Ах, вот в чём дело! Я ошибся. Ты всё-таки неисправим…»
Общаясь с Захребетником, я осматривал комнату. Кое-какой опыт в этом у меня уже был, да и совместная работа с Ловчинским и Колобком сказывалась. Я перенял у новых коллег их метод работы и старался не упустить ни одной детали.
Я вытряхнул вещи из чемоданов, заглянул во все отделения и ощупал шёлковую подкладку. Просмотрел все полки в платяном шкафу и ящики в комоде, простучал то и другое на предмет потайных ниш. Морщась от брезгливости, перетряхнул постель и заглянул под перину. Затем достал «регент» и осмотрел комнату с его помощью.
Ничего.
Единственный вывод, который я мог сделать по результатам обыска: собирался Лепёхин в спешке, а уезжать планировал, вероятнее всего, навсегда. Я нашёл мешочек с золотыми монетами, драгоценными запонками и заколками для галстука. Все ценности, которыми владел, Лепёхин собирался увезти с собой.
Когда я свернул лежащий на полу ковёр — вдруг под ним спрятаны письма или документы, — из холла послышались голоса.
Я вышел в коридор.
Оказалось, что Ломов отыскал и привёз горничную, которая убиралась в доме. Увидев Лепёхина, лежащего у подножия лестницы с окровавленным лицом, девушка побледнела и попыталась упасть в обморок.
Щеглов увёл её в столовую.
— Давно вы здесь служите? — начал он.
— Не очень. Год с небольшим. Я учусь на модистку в мастерской господина Зайцева, а за эту работу взялась, чтобы было на что жить и оплачивать учёбу. Тут ведь не полный день занят, к обеду я освобождаюсь.
— Вы приходили сюда ежедневно?
— Да, ваше благородие. Приходила утром, прибиралась в комнатах и столовой после завтрака. Раз в неделю относила в прачечную грязное бельё и забирала чистое. Время от времени мыла окна, натирала полы. Иногда хозяин просил купить что-то в лавке.
— Что за человек был ваш хозяин?
Горничная пожала плечами.
— Человек как человек. Не лучше других и не хуже.
Однако мне показалось, что перед тем, как ответить, она замялась. От Щеглова это тоже не ускользнуло.
— Говорите начистоту, — посоветовал он. — Хозяин вас никогда уже не осудит, а нам, грешным, каждое лыко в строку. Что было не так с вашим хозяином?
— Да всё так… — Горничная снова замялась. — Только какой-то он будто скользкий был, понимаете? Неприятный. Как у него дело какое сладится, так он руки потирает вот так, — она потёрла друг о друга ладошки, — и хехекает. Будто не взрослый человек, а школяр — стул учителю клеем намазал и ждёт, покуда тот присядет. И приговаривал всё: эх, милочка, вы вот знать не знаете, а ведь скоро в жизни всё совсем по-другому будет! Всё переменится.
— Что — по-другому? — быстро спросил Щеглов. — Что переменится?
Горничная пожала плечами.
— Не знаю. Я не спрашивала, мне неприятно было с ним разговаривать. Я всегда отвечала: «Да, сударь», и продолжала заниматься своими делами. Если хозяин в это время находился дома, старалась не обращать на него внимания. Я давно бы ушла, но платил господин Лепёхин хорошо, да и устроили меня по знакомству. Неудобно было от места отказываться. Когда я получила расчёт, уж так обрадовалась!
— А вы получили расчёт?
— Ну да, — удивилась горничная. — Потому сегодня и не пришла. Вчера вечером посыльный принёс записку, в которой господин Лепёхин сообщал, что уезжает, и мои услуги больше не требуется. В конверте лежали деньги, оплата до конца месяца. Я до того обрадовалась, что решила даже рекомендательных писем не просить, чтобы больше уж сюда не возвращаться.
— Ясно, — пробормотал Щеглов. — У Лепёхина бывали гости?
— Госпожа Коробейникова. Но вам о ней, полагаю, уже сообщили.
— Сообщили. А кто-то помимо неё?
Горничная покачала головой.
— Я никого не видела, я ведь приходила по утрам. Но гость иной раз заглядывал. В столовой и кабинете было накурено, хотя сам господин Лепёхин не курит… не курил. И когда я убирала со стола, видела, что накрыто на две персоны.
— Вы сказали «гость»? — ухватился за слово Щеглов. — Полагаете, что это был один и тот же человек?
— Да. Думаю, что один и тот же.
— Почему вы так думаете?
— Окурки в пепельнице. Всегда одинаковые, от одних и тех же папирос.
— А что за папиросы, не вспомните?
— Помню, «Сенаторские». Этот господин как-то оставил на столе пустую коробку. Картинка была красивая, я и запомнила.
— Вы очень наблюдательны, — похвалил Щеглов, делая пометки в блокноте. — А ещё что-то об этом господине, приходившем в гости, можете рассказать?
— Он любит ямайский ром. Самый дорогой, в лавке Крашенинникова бутылка идёт по два рубля девяносто копеек. Господин Лепёхин крепких напитков не употреблял. А когда приходил этот господин, на столе всегда появлялся ром.
— Отлично! Милочка моя, вы просто кладезь ценной информации. И когда этот господин приходил в последний раз?
— Давно. Около месяца назад.
Щеглов вздохнул.
— Ясно. Что-то ещё об этом господине можете рассказать?
Горничная задумалась. И вдруг сказала:
— Он рисовал картинки.
— Картинки? — Щеглов подался вперёд. — Что за картинки?
— Ох, да всякие. Бывает, знаете, у некоторых людей привычка: во время разговора начинают что-то черкать на листе бумаги…
— Знаю, а как же. Бывают такие люди. А ну, идёмте со мной!
Мы вместе с горничной и Щегловым прошли в кабинет покойного Лепёхина. Там после обыска всё было перевёрнуто вверх дном.
— Ох… — пробормотала горничная, остановившись на пороге. — Когда я уходила, такого беспорядка не было, клянусь!
— Знаю, милочка, знаю, — успокоил её Щеглов. — Не обращайте внимания на беспорядок. Посмотрите, есть здесь где-то рисунки, о которых вы говорили?
Горничная принялась осматривать бумаги на столе. Не найдя нужного, покачала головой:
— Нет, увы. Господин Лепёхин эти листки никогда не хранил, выбрасывал.
— Жаль. А что было на рисунках, можете припомнить?
— Ох, да чего только не было! Цветы какие-то необыкновенные, ни на что не похожие. Фигурки животных — тоже небывалые. И до того хорошо нарисовано, будто живые картинки!
Щеглов приподнял бровь.
— Небывалые, говорите?
— Ну я не знаю, как объяснить… Будто из сказки, но не нашей. В наших сказках зайцы да волки, а этот господин такую страсть изображал, что иной раз и не поймёшь, с какого боку глядеть. И ещё… — Горничная замолчала.
— Да-да? — подбодрил Щеглов. — Вспоминайте, вспоминайте!
— Бывало, что просто несколько линий на листочке выведены, друг с другом пересекаются. Но уж до того красиво нарисованы, что залюбуешься! Как будто означает это что-то. Как будто тот господин знал, что линии только так и надо пересекать…
— Линии? — вдруг переспросил Захребетник.
Он метнулся к столу. Схватил листок промокательной бумаги, карандаш и изобразил несколько коротких, пересекающихся между собой штрихов. Показал рисунок горничной.
— Похоже?
— Да, — ахнула девушка.
— Иероглиф, — взглянув на рисунок, мрачно констатировал Щеглов.
