Глава 20
Немного огня
Тетерин раскатисто захохотал.
— А ты шутник, Михаил Дмитриевич! Никогда такого за тобой не замечал.
— Так мы с вами и не общались почти, Иван Митрофанович. Откуда вам меня знать?
— И то верно. — Тетерин спрятал напускное веселье. — Но всё же кое-что о тебе мне известно.
— Конечно, вы же были нашим воеводой. — Захребетник растянул губы в улыбке. — Наверняка на каждого Скуратова имели папочку с характеристикой и мелкими секретиками.
— Имел, не буду скрывать. Работа, знаешь ли, такая.
— Работа, говорите? Это когда вы увели служивых людей из усадьбы Скуратовых, оставив её без защиты? И получили за это деньги, на которые купили этот особняк? Хорошая работа, ничего не скажешь.
Глаза Тетерина сузились.
— Знаешь, значит.
— Ага. Одного только понять не могу. — Захребетник подался вперёд и положил руки на стол, звякнув наручниками. — Зачем вы нас предали, Иван Митрофанович? Неужели отец вас мало облагодетельствовал?
— Нет, дорогой мой, — Тетерин усмехнулся. — Вовремя предать — это не предать, а предвидеть. Твой отец оказался слишком зацикленным на старинных догмах и не смог проявить гибкость, когда этого потребовали обстоятельства. Он сам подписал себе смертный приговор, а заодно и всем вам. Если честно, мне не слишком пришлось по душе то, что произошло. Но выбирая между жить с деньгами или умереть рядом с твоим отцом из-за его глупой упёртости, я выбрал первое.
— Perjurii poena divina, exstium: humana dedecus, — нараспев произнёс Захребетник. — Знаете латынь, Иван Митрофанович? Нет? Не страшно, я переведу: божье наказание за клятвопреступление — смерть; человеческое — бесчестие. Вы поклялись роду Скуратовых в верности и нарушили свою клятву.
Бывший воевода скривился, и Захребетник добавил в голос насмешку.
— Вам-то бесчестье безразлично, особняк в столице гораздо ценнее. Но вы зря забыли о первом наказании. От него не уйти, не скрыться и не заслониться кровавыми деньгами. Сколько вам заплатили, Иван Митрофанович? Тридцать тысяч серебром?
— Хватит!
Он грохнул ладонью по столу и посмотрел на меня с неприкрытой злостью.
— Думаешь, самый умный? Латынью мне в лицо тычешь, карами грозишь. А о своей жизни не подумал? Я ведь тебя сюда не чай позвал пить.
— Хотели бы убить, — Захребетник пожал плечами, — уже убили бы, а не тащили в этот подвал. Значит, чего-то от меня хотите, так что я жду, пока вы скажете прямо, а не будете канитель разводить.
Тетерин состроил неприятную рожу.
— Ну, хочешь прямо, будет тебе прямо, умник. Отец твой хоть и был дурак, но деньги считать умел. Не транжирил, как иные, в кубышку всё складывал. Хе-хе. Ну, а коли она ему не пригодилась, — он подался вперёд и, глядя мне в глаза, сказал: — Ты мне её и отдашь.
— Кубышку? Думаете, у меня сундук с золотом где-то припрятан?
— За дурака-то меня не держи, Миша. Сундуки в наше время никто в подвале не закапывает. А вот родовые счета в банках твой отец держал: и в Сибирском, и в Первом Государевом. Если покопаться, то, может, и в Европе где-то на чёрный день круглая сумма лежит.
«Вот и следы твоего наследства, Миша. Спасибо господину воеводе, что указал нам банки, где надо искать счета. Считай, уже не зря в гости съездили».
«Плевать на деньги! Предатель должен получить по заслугам».
«Спокойно, всё будет».
— Что, мало заплатили за предательство? Теперь ещё и сироту ограбить хотите?
— Почему ограбить? Ты мне сам отдашь, коли живым отсюда выйти хочешь. Да и не буду я всё подчистую забирать, оставлю тебе на жизнь.
Захребетник снова покрутил головой, разминая шею, и лукаво посмотрел на бывшего воеводу.
— Не боитесь государева человека трогать? Ведь за мою смерть с вас спросят.
— Кто же тебя трогает? Слово даю — волос с твоей головы не упадёт, если подпишешь бумаги.
— Слово, говорите. Единожды предавший, кто тебе поверит в другой раз?
— Придётся поверить, — Тетерин усмехнулся, — если на своих двоих выйти хочешь. Не жмись, Миша, жадность до добра не доводит. Калеке без рук и ног деньги нужны только на сиделку. А ты молодой ещё, красивый, найдёшь невесту, детишек заведёшь. Может, ещё в гости ко мне ездить будешь, как к старому другу семьи.
«Да, да, — Захребетник мысленно рассмеялся, — так он нас и отпустит! Из этого подвала ты живой выйти не должен. Какой самоуверенный человек, однако! Вот сюрприз ему будет».
— Что конкретно вы от меня хотите?
Тетерин поднял руку и щёлкнул пальцами. Один из его подручных тут же подошёл и положил передо мной лист бумаги, поставил чернильницу и стальное перо.
— Подписывай — и можешь идти на все четыре стороны.
— Сначала прочту, не возражаете?
Кажется, это была доверенность на управление счетами. Захребетник наклонился, делая вид, что разглядывает строчки текста. А сам прикрыл глаза, и я почувствовал, как в нём пробуждается магическая сила. Он положил руки на край металлического стола так, чтобы касаться его кожей. А в следующий момент мои руки превратились в два электрода, и через крышку стола ударил разряд.
— А-а-а-а!
Тетерин заорал как резаный, волосы у него на голове задымились и встали дыбом. Выпучив глаза, он завалился на спину и грохнулся на пол.
В ту же секунду Захребетник стал падать набок. Хитрым движением кувыркнулся, уходя из круга света. И тут же вскочил, ища взглядом бывших служивых.
Всё же они были профессионалами. Не растерялись, выхватили оружие и попытались взять меня на прицел. Но шансов против Захребетника у них не было никаких.
Из моих глаз ударили тонкие лучи красного света. Яркого до умопомрачения и жгучего, как самый острый перец. Захребетник дёрнул головой из стороны в стороны, перечёркивая лучами фигуры служивых людей. И тут же погасил этот обжигающий свет.
Я с ужасом наблюдал, как тела трёх мужчин распались на части. Точно по тем линиям, где их пересекли жуткие лучи. Ни крови, ни огня, ни звука. Их будто рассекли огромным мечом, и они с глухим стуком развалились сломанными игрушками.
— Фух.
Захребетник тяжело вздохнул и опустился на пол.
— Не люблю этот приём — силы жрёт немерено. Вернёмся домой — сразу два кубика «выпьем».
Он поднял руки, всё ещё скованные, и с недовольством посмотрел на наручники. А потом пальцами сломал стальные дужки и с отвращением отшвырнул от себя.
— Ах-х-х-хр…
Захребетник обернулся и увидел, как в дверь на карачках выползает Тетерин.
— Ах ты гад. Стоять!
Но тот, естественно, не послушал и скрылся на лестнице, передвигаясь на четырёх конечностях.
— Ерунда, догоним.
Когда Захребетник встал и, чуть пошатываясь, направился следом, я почувствовал, что он и правда потратил всё, что мог. Мало того, что резерв силы был почти пуст, так ещё и всё тело гудело, будто я всю ночь разгружал вагоны.
— Врёшь, не уйдёшь.
Он доковылял до лестницы и, тяжело переставляя ноги, стал подниматься по ступеням.
— Дожили. Калека за убогим гонится.
«Какой ты сегодня самокритичный. Может, в следующий раз выберешь что-то попроще, чем лучи из глаз?»
— Да, переоценил я что-то резерв. Сам не ожидал, что так выйдет.
Едва мы выбрались на первый этаж и вышли в тёмный коридор, как справа громыхнул выстрел. Пуля взвизгнула, врезавшись в магический щит — Захребетник, какой бы уставший ни был, не забывал о защите.
— На!
Резко обернувшись к стрелку, Захребетник швырнул в него комок пламени. Вот только Тетерин, прятавшийся в темноте, тоже держал щит. Огонь растёкся по нему и выплеснулся на стены. Яркие языки пламени тут же начали охватывать коридор, пожирая обои и картины.
Бывший воевода не стал испытывать судьбу и рванул прочь. На ходу вскинул руку и бросил что-то магическое вверх. Затрещали перекрытия, и потолок начал рушиться. А пламя загудело и устремилось вверх, превратившись в огненную стену перед нами.
— Уходим.
Захребетник развернулся и трусцой побежал к выходу и через пять минут уже наблюдал за пожаром со стороны.
— Красиво горит.
«Тетерина упустили».
— Найдём, — махнул он рукой. — Зато особняк ему спалили. Мелочь, а приятно.
Добираясь домой, я пребывал в двойственных чувствах. С одной стороны, Тетерин сбежал, и теперь найти его будет сложнее. С другой, он, сам того не желая, дал мне наводку, где искать родовые счета. И непонятно, остался ли я в итоге в плюсе или минусе?
* * *
Утром, собираясь на службу, я поймал себя на мысли, что приезда Корша начинаю ждать уже с нетерпением. Два месяца как я в Москве, скоро Рождество. А от Корша ни слуху ни духу.
Отправляя меня сюда, он не сообщал, когда приедет, но я отчего-то думал, что это произойдёт скоро. Однако за всё время, что здесь нахожусь, не получил ни письма, ни записки. Я даже не знал, где находится Корш. Всё ещё в Туле или тоже перебрался в Москву?
У меня накопилось столько всего, что хотелось обсудить, появилось столько вопросов! В основном, конечно, касательно нефрита. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: дело это имеет нешуточный масштаб. И затрагивает не одно только наше ведомство.
Тульский адрес Ивана Карловича я знал и московский тоже мог бы раздобыть. Но беспокоить Корша не решился.
Объективно, ничего экстраординарного на службе, слава богу, не происходит. Всё, как выражается Ловчинский, штатно, в рабочем режиме. О противостоянии Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, поглотившем обоих начальников так, что ни на что другое они не способны, Коршу наверняка известно. Ну и, стало быть, мне тоже не стоит торопить события. Когда появится Иван Карлович, тогда и появится. А пока нужно заниматься своими делами и заботами.
«Правильно! — поддержал меня Захребетник. — Пора заняться настоящим делом! Свести наконец близкое знакомство с какой-нибудь барышней».
«Я вообще-то о работе…»
«Да тьфу на тебя! Сколько можно об одном и том же? С Адой Георгиевной ты уже и в театре был, и два раза в синематографе. И что?»
«Что?»
«Да то-то и оно, что ничего! Хотя по-хорошему пора дальше двигаться, третье свидание уже. Или вот, например. Изумительная барышня! А ты всё ходишь вокруг да около».
Это я вошёл в управление и увидел Софью Андреевну. Она стояла посреди просторного холла — спиной ко входу, лицом к противоположной стене, — и руководила двумя мужиками в рабочей одежде, которые, взобравшись на стремянки, развешивали бумажные флажки и цветные лампочки.
На стене за ночь успел появиться плакат: «Дорогие служащие! Поздравляем вас с наступающим Рождеством!»
Плакат был украшен ватой, имитирующей снег, и разноцветными осколками ёлочных игрушек, посаженными на клей. Работники пристраивали над плакатом гирлянду из лампочек.
— Левый край выше, — командовала Софья Андреевна. — Ещё чуть-чуть! Так, теперь правый край чуть повыше… Отлично! Прибивайте.
Застучали молотки. Софья Андреевна поправила очки, скрестила на груди руки и сосредоточенно следила за процессом.
— Осторожнее, пожалуйста! Не повредите провод.
«Хороша», — разглядывая Софью Андреевну сначала со спины, а потом в профиль, оценил Захребетник.
Я не мог с ним не согласиться. Даже в простой белой блузке и чёрной юбке, с собранными в тугой узел волосами выглядела ледяная дева восхитительно.
«О, да! Прямо богиня всея канцелярии».
Я поздоровался с охранниками и прошёл сквозь арку. Магическое поле внутри неё чуть заметно замерцало и тут же погасло.
— Доброе утро, Софья Андреевна, — это сказал я. — Удивительно, как может преобразиться скучное казённое помещение за единственную ночь, — это влез Захребетник. — Вот что значит тонкий аристократический вкус и чувство прекрасного!
Софья Андреевна повернулась ко мне.
— Доброе утро, господин Скуратов. Ничего прекрасного я в этих, с позволения сказать, украшениях не нахожу, уж простите. Худшей безвкусицы никогда в жизни не видела. Этот плакат здесь вешают каждый год со времён царя Гороха. Вата свалялась, флажки обтрепались, с лампочек облупилась краска, и горят они через одну.
— Так купили бы новую гирлянду, — удивился я. — И неужели нельзя нарисовать другой плакат?
— Что вы, ни в коем случае, — Софья Андреевна саркастически развела руками. — Иван Никифорович сказал, что мы должны бережно относиться к имуществу, пережившему в этом здании смену стольких лет! Это, изволите ли видеть, наша история. Право слово, будь моя воля, я бы лучше уж вовсе ничего не украшала. Но согласно распоряжению градоправителя Москвы все казенные здания и публичные помещения к середине декабря должны обрести рождественское оформление.
— Готово! — крикнул один из мужиков, стоящих на стремянках. — Включаем?
— Включайте, — кивнула Софья Андреевна.
Лампочки на гирлянде загорелись и тут же погасли. Софья Андреевна вздохнула.
— Опять?
— Опять, будь она неладна, — сокрушенно отозвался рабочий.
— Но мы ведь пробовали включать перед тем, как повесить, — гирлянда горела!
— Горела. А теперича погасла. Сымать надо. Смотреть, где у ней сызнова прохудилось, а потом паять.
— Боже мой, да сколько можно паять этот Тришкин кафтан!
Софья Андреевна в отчаянии закусила губу. То, что вместо выполнения своих прямых обязанностей она вынуждена возиться с какой-то рухлядью, канцелярскую диву, похоже, серьёзно расстраивало.
— Не грустите, Софья Андреевна, — объявил вдруг Захребетник. — Эй, ты! Да-да, вот ты, слева! Ты гвоздь не туда вколотил, потому и не горит.
— Гвоздь? — изумился рабочий.
— Да. А ну, слазь!
Захребетник прогнал мужика с лестницы, взял у него молоток, забил в стену ещё один гвоздь и перевесил гирлянду на него. И в тот же миг лампочки загорелись.
— Ах, — Софья Андреевна всплеснула руками. — Браво, Михаил Дмитриевич! Благодарю вас!
— К вашим услугам. — Захребетник спрыгнул со стремянки и поклонился. — Я, знаете ли, с детства люблю вешать гирлянды. Такое вот необычное хобби, приглашайте, если что. Софья Андреевна, а какие у вас планы на… — Он не договорил.
— Софья Андреевна! — В холл выплыла дородная дама из административно-хозяйственного отдела. — Мне, в конце концов, кто-нибудь может ответить, что мы делаем с пишущими машинками, которые передали из госуправления? Иван Иванович сказали, ставим на баланс. Иван Никифорович говорят, обождите до конца года!
Лицо Софьи Андреевны немедленно обрело привычное строгое выражение. Она повернулась к даме.
«А жаль, — прокомментировал Захребетник, шагая к лестнице. — Так хорошо начиналось! Ну ничего, не последний день живём».
«Лампочки-то хоть час прогорят?» — проворчал я.
«Обижаешь! До самого Рождества гореть будут».
«А малахириум мой разрядится к Рождеству или ещё раньше?»
«Тю! Ничего твоему малахириуму не будет. Крохобор! Допрыгаешься, Софью Андреевну Ловчинский уведёт. Ему, небось, для такой красавицы никакого малахириума не жалко. Особенно казённого».
В кабинете Цаплин приветствовал меня сообщением о том, что с утра пораньше прибегал Иван Никифорович и интересовался, как продвигаются работы по созданию стенгазеты.
Я вздохнул.
— И что же вы ему сказали?
— Сказал, разумеется, что мы уже взялись за дело и стенгазета будет готова в срок.
Спрашивать, где мы в обозначенный срок возьмём стенгазету, я не стал. Уже понял, что Цаплин не зря называет себя старой кабинетской крысой, он умеет находить выход и не из таких ситуаций. Я сел за стол и приступил к работе. Володи с Колобком не было, они предупредили, что утром будут отсутствовать: необходимо опросить свидетелей по какому-то старому делу.
Через два часа зазвонил телефон.
У меня было время убедиться, что Цаплин выносит своё тучное тело из-за стола и подходит к телефону лишь в тех случаях, когда находится в кабинете один. Во всё остальное время трубку снимают другие сотрудники, это давно заведённый порядок. Я подошёл к висящему на стене аппарату.
— Алло.
— Звонок из сыскного отделения полиции, — сообщила телефонистка. — Соединяю!
В трубке раздался щелчок, а затем знакомый хрипловатый голос.
— Магам и чародеям моё почтение! Щеглов на связи.
