Глава 17
Оборотень в погонах
Ловчинский, услышав слова охранника, вскочил и поклонился Громову.
— Приношу извинения, ваше высокородие! Разрешите покинуть собрание?
— Езжайте, — кисло сказал Громов, — коли уж такое срочное дело. Но вообще, господа, до всех этих паникёров следует донести, что наш оперативный отдел разрешается беспокоить лишь в самых крайних случаях! Полиция ведь тоже за что-то жалованье получает…
Ловчинский его уже не слушал. Пожелав Колобку и Цаплину удачи в общении с начальством, выбрался из ряда, где мы сидели, и быстрым шагом направился к двери.
Я заметил, что многие сотрудники устремили на него завистливые взгляды. От внимания Громова это, должно быть, тоже не укрылось. Он, оглядев зал, пожелал всем трудового энтузиазма и выразил пожелание, чтобы переезд состоялся как можно скорее. Начать советовал прямо сейчас, пока мы все горим этой идеей.
Сотрудники поддержали начальство торопливыми аплодисментами и собрались вставать — благо Громов, закончив, сошёл с трибуны. Однако на освободившееся место немедленно вскочил Тишкин и прокричал, что списки ответственных за стенгазеты от каждого отдела необходимо положить ему на стол сегодня до обеда! Это архиважная и архинужная вещь, господа!
Аплодисменты, которые прозвучали, получились ещё более торопливыми. После этого собрание наконец закончилось.
По пути к лестнице нас догнал запыхавшийся человек с погонами титулярного советника, взъерошенный и с блокнотом в руках. Он был высок и в целом довольно громоздок, однако вид имел энергичный.
— Господин Цаплин! Господин Колобков! А это, полагаю, у вас новый сотрудник? — Человек уставился на меня.
Цаплин вздохнул.
— Новый… Разрешите представить, Шура — Михаил Дмитриевич Скуратов, оперативник. Михаил, это Шура Кроликов. Он у нас занимается общественной работой, подушные подати собирает.
«Шура! — восхитился Захребетник. — Из бухгалтерии! Выдвинули в общественники, а теперь не могут задвинуть обратно». И захохотал, как это у него водилось, над чем-то своим.
— А вам бы всё язвить, Игорь Владимирович, — упрекнул Цаплина Шура. — Будьте добры сдать по десять копеек. Ловчинский ваш, как всегда, из-под носа у меня улизнул, ну да ладно. Я его после поймаю.
— Что случилось в этот раз? — вздохнул Цаплин, доставая кошелёк.
— Помните Бубликова? Из пятого отдела?
— Не помню, в пятом отделе много народа. А что с ним?
— Умер? — выпалил Захребетник.
Общественник Шура аж отшатнулся.
— Господь с вами! Отчего же умер? Юбилей у человека, пятьдесят лет. Собираем вот. Будьте любезны сдать десять копеек на памятный подарок.
Я достал из кошелька десять копеек. Колобков тоже протянул Шуре гривенник и объявил:
— Имейте в виду, что если на днях случится чей-нибудь ещё юбилей, рождение или похороны, я не участвую. У супруги моей зубы разболелись, и детям к Рождеству подарки покупать надо.
— А что вы подарите Бубликову? — снова влез Захребетник. — Чугунную лошадь?
— Лошадь? — удивился Шура.
— Ну да. Статую. Представляете, какая память будет? И купить можно недорого, в художественных мастерских такого добра навалом.
— Знаете, а хорошая мысль! — обрадовался Шура. — Благодарю, господин Скуратов… Госпожа Татарская! Зинаида Яковлевна, стойте! Вы мне на Бубликова не сдавали! — И он бросился догонять какую-то даму.
— Творчески мыслите, Михаил, — похвалил меня Цаплин. — Пожалуй, ответственным за стенгазету я укажу вас.
Я схватился за голову.
— Издеваетесь, Игорь Владимирович? Я не художник и уж тем более не поэт.
— О, Михаил, вы даже не представляете, сколько в человеке сокрыто всевозможных талантов! А вы у нас самый молодой сотрудник. Кому ж ещё развивать эти таланты, если не вам.
«Ничего, разберёмся, — успокоил меня Захребетник. — Если до этой чепухи действительно дойдёт, сходишь в соседний отдел и спишешь газету у них».
«А так можно?»
«Да запросто. Читать эту чушь один чёрт никто не будет, а начальство порадуется».
«Лучше бы это начальство делом занималось!»
«Делом им заниматься некогда. У них тут, вишь, борьба за место под солнцем. Вот и стараются один другого переплюнуть… Ты с Колобком сходи, конечно, послушай, что ему скажут. Да только сдаётся мне, навряд ли из этого толк выйдет».
Я пошёл к Громову вместе с Колобком. Мы рассказали о вчерашнем происшествии. И о том, что вызовов становится всё больше, едва справляемся.
Лицо Громова, принявшего нас поначалу благодушно, мрачнело на глазах.
— Нам ещё покойный Афанасий Архипович обещал, что отдел будут увеличивать, — сказал Колобок в заключение речи.
И этим вызвал у начальства мрачность уже полную и окончательную.
— Не стоит жить вчерашним днём, молодые люди, — хмуро объявил Громов. — То, что было при Афанасии Архиповиче, — это одно, а ныне у нас уже совершенно другая история. Если вашему отделу действительно нужны новые сотрудники, они, несомненно, появятся.
— Когда? — спросил Колобков.
— Ну уж точно не прямо завтра, — Громов натужно рассмеялся. — Такие вопросы быстро не решаются. Ступайте-ка и занимайтесь переездом.
— Переездом сейчас не получится, — мгновенно сориентировался Колобков. — Нам в сыскное надо ехать, вчерашнего купца допросить. Нужно же выяснить, где он брал нефрит?
— Ну вот, стало быть, и отправляйтесь в сыскное. А заботу об отделе оставьте тем, кто понимает в этом поболе вашего.
С этими словами Громов выпроводил нас за дверь.
А Тишкина на месте не оказалось.
— Небось, по отделам бегает, места присматривает для стенгазеты, — проворчал Колобков. — Ну да ничего, я и его выловлю! Со всех сторон начальство обложим, глядишь, что-нибудь да выгорит.
Оставив Цаплина отбиваться от переезда, мы с Колобком отправились в сыскное.
* * *
Жёлтый особняк Московской сыскной полиции в Гнездниковском переулке встретил нас шумом и суетой. Это в подвальном архиве у них тихо и сидит милейшая Ада Георгиевна, а вот на этажах не протолкнуться от полицейских, бегающих туда-сюда, постоянно кто-то перекрикивается и трезвонят телефоны. В одиночку я бы до вечера искал Щеглова и далеко не факт, что нашёл бы. К счастью, со мной был Колобков, отлично ориентирующийся в этой кутерьме.
— Пусть делают что хотят… — Стоило открыть дверь в кабинет Щеглова, как на нас обрушился его хриплый низкий голос. — Но к вечеру его задержать! Не знаю, где вы возьмёте людей. Нет, не дам. Берите городовых в конце концов, если умудрились сразу пятерым дать отпуск. Всё, никаких больше разговоров! К вечеру чтобы привезли его.
Щеглов, поджарый мужчина с цепким взглядом и волевым лицом, бросил трубку и обернулся к нам.
— Что… А, Пётр Фаддеевич! Что-то вы припозднились сегодня. Я уж думал вашего Сидорова самому допрашивать.
— Ах, Глеб Егорович, мы бы и рады пораньше, да у нас в управлении опять начальство чудит.
— Громов опять чудит или Тишкин?
— Оба, Глеб Егорович, оба сразу. Кстати, знакомьтесь — наш новый сотрудник Скуратов Михаил Дмитриевич. С какой прытью работать начал, так он у вас скоро постоянным гостем станет.
— Надеюсь, надеюсь. — Щеглов протянул мне руку, и я пожал крепкую ладонь. — Может, у нас хоть чуточку работы меньше станет. Ну что, послушаем вашего Сидорова? Вдруг в этот раз получится на след поставщика выйти.
Отдельных комнат для допроса здесь не было. Хмурый полицейский привёл в кабинет Щеглова задержанного купца, усадил его на стул и встал за спиной.
Ночью, когда за ним пришёл Захребетник, Сидоров имел бледный, испуганный вид. Но сейчас он преобразился: смотрел нагло, и на лице застыло оскорблённое выражение.
— Назовите ваше полное имя, — начал Щеглов, — и род занятий.
— Афанасий Лукич Сидоров, купец второй гильдии.
— За что задержаны?
— Не имею понятия. — Сидоров вскинул голову. — Вырвали прямо из постели, тащили по холоду, кинули в каталажку. Меня, честного человека! Я буду жаловаться на полицейский произвол!
Щеглов прищурился, зло глядя на купца.
— Вот, значит, как. Честный человек, говоришь? Ни за что схватили? А что же ты, честный человек, запрещённый нефрит в свои карусели ставишь?
— Не знаю ни о каком нефрите. Не имел, не состоял, даже рядом с ним не стоял. Это всё наветы завистников и конкурентов. А полиция потворствует этим подлым людям, задерживая честного купца.
— Завистники? Это они в твою карусель нефрит вставили?
— Они, они. Так что требую отпустить меня немедленно и принести извинения за незаконное задержание.
— Ты посмотри, каков наглец, — Щеглов переглянулся с Колобковым, снова посмотрел на купца и громко хлопнул ладонью по столу. — А ну прекращай горбатого лепить! Сейчас ты мне быстро рассказываешь, кто тебе поставлял нефрит, или поедешь на каторгу по полному сроку. Понял?
Сидоров глумливо хмыкнул.
— Ничего не видел, ничего не знаю. Нефрит даже в руках не держал, и откуда он взялся, не знаю. Не докажете, что это я его в карусель ставил. Нет у вас свидетелей против Сидорова.
— Есть, голубчик, всё у нас есть.
— Нетути! — купец свернул из пальцев кукиш и показал его нам троим по очереди. — Не видел никто, чтобы я его ставил. Спрашивайте с Михея, который вчера на карусели работал, он во всём виноватый.
— Нет, мы с тебя, Сидоров, спросим. Вот посидишь в камере пару деньков и запоёшь соловьём.
— Требую пригласить моего адвоката. — Он сложил руки на груди и состроил нахальную гримасу. — Без него я слова больше не скажу.
Колобков скривился, будто укусил недозрелый лимон. Может быть, Щеглов и сумеет дожать купца за несколько дней, но время мы упустим. Поставщик наверняка узнает, что Сидоров арестован, и успеет скрыться.
— Господа, — Захребетник перехватил управление, — разрешите побеседовать с Афанасием Лукичом наедине.
— Михаил Дмитриевич, — Колобков покосился на меня, — должен вам напомнить, что мы не имеем право применять к подследственным меры физического воздействия.
— Что вы, Пётр Фаддеевич! — Захребетник улыбнулся. — Я никогда не позволю себе бить безоружного. Напротив, я считаю, что нужно взывать к совести оступившегося человека, чтобы он сам своим деятельным раскаянием искупил вину. И как раз у меня есть несколько подходящих аргументов, чтобы уговорить Афанасия Лукича.
Щеглов с Колобковым посмотрели на меня с сомнением, но всё-таки согласились дать мне шанс.
— Идёмте, Пётр Фаддеевич. — Щеглов встал и направился к выходу. — Выпьем чаю, пока ваше молодое дарование проведёт беседу. Кстати, чем закончилось то дело с магическим кольцом?
Они вышли из кабинета, а следом Захребетник попросил выйти и полицейского, исполнявшего роль конвоира. Взял стул и сел напротив купца. Тот смотрел на меня с откровенной насмешкой и даже издёвкой. Мол, ничего у тебя не выйдет, мальчишка, можешь даже не пробовать.
— Вы бы, ваше благородие, лучше моего адвоката вызвали, чем время на бесполезные разговоры терять.
— Тшш!
Захребетник приложил палец к губам. И продолжил смотреть на Сидорова пронизывающим взглядом в полном молчании. Купец сначала ухмылялся, потом стал нервно сопеть и заёрзал на стуле. А Захребетник продолжал разглядывать его. Словно мясник свежую тушу перед разделкой.
— Вы, Афанасий Лукич, — наконец прервал он молчание, — неверно понимаете ситуацию.
— Вот как?
— Да, милейший, именно так. Буду с вами предельно откровенен. Мне нет дела, отправитесь вы на каторгу или нет. А вот имя поставщика нефрита меня интересует чрезвычайно. И вы его скажете, хотите этого или нет.
— В самом деле? — Купец хмыкнул.
— Даже не сомневайтесь. Если не сейчас, то чуть позже, когда вас отпустят под залог. Я приду, как сегодня ночью, и буду спрашивать. Уж поверьте, я нашёл вас однажды, найду и второй раз. У меня, знаете ли, нюх на таких, как вы. Вот только боюсь, вы не переживёте моего нового визита.
— Вы не посмеете меня тронуть!
— Что вы, милейший, я к вам и пальцем не прикоснусь. Зато медведь — да.
— К-какой медведь?
— Шатун. — Захребетник говорил без тени улыбки самым серьёзным тоном. — Снег только выпал, он ещё не заснул и забрёл в город. И случайно заглянул к вам в гости. Ну и обглодал вам какую-нибудь часть тела.
После этих слов Захребетник оскалился. В этот момент я почувствовал, что у меня во рту три ряда острых длинных зубов, скорее акульих, чем медвежьих. Зеркала в кабинете не было, и я не мог увидеть, как это выглядело. Зато эту жуткую картину прекрасно разглядел Сидоров. Он стал белый, как полотно, выпучил глаза и принялся истово креститься.
— Об-б-б-боротень! — просипел он.
— Сначала, к примеру, ногу съест, — глумился Захребетник. — А когда вы всё расскажете, то лицо обглодает. Чтобы вы жаловаться на бедного медведя не пошли. Не любит он ябед, ох, не любит!
— В-в-ваше б-б-б-благородие, не н-н-надо! Всё расскажу как на духу!
Он сполз со стула, бухнулся на колени и стал кланяться, ударяясь лбом об пол.
— Отец родной, пощади! Не губи душу грешную, не хотел тебя, Хозяина, обидеть! Не знал, что ты это!
— Сядь, — резко приказал Захребетник.
Купец чуть ли не прыжком вернулся на стул и вместе с ним отодвинулся подальше. В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошли Щеглов с Колобковым. Сидоров обернулся и посмотрел на них как на спасителей.
— Каюсь! — чуть ли не выкрикнул он. — Осознал и готов во всём признаться! Умоляю, выслушайте меня!
Щеглов будто и не удивился такому повороту. А вот Колобков косился на меня с любопытством, качал головой, но вопросов не задавал.
Следующие полчаса Сидоров в подробностях рассказывал, как с ним связался некто Лепехин, предложивший купить нефрит по весьма выгодной цене. Купец, почуяв выгоду, брал его два раза, и никаких проблем не было, кроме вчерашнего инцидента. А Лепехин в последнюю их встречу начал предлагать не только брать для себя, но и искать новых клиентов, обещая немалый процент.
Когда купец рассказал всё, что мог, и его увели, Щеглов выглядел как довольный кот, объевшийся сметаны. Он аккуратно сложил листы с протоколом допроса и пообещал нам:
— Найдём этого Лепехина. Приметы есть, где бывал, знаем, так что отыщем и арестуем.
— Только будьте добры, Глеб Егорович, на задержание пригласить нас. А то нефрит такая вещь…
— Знаю, знаю, — поморщился Щеглов, — не надо напоминать. Приглашу обязательно, через пару дней будьте готовы.
Мы попрощались с ним и покинули логово сыскной полиции.
— Знаете, Михаил, — уже на улице вздохнул Колобков, — что-то нет у меня желания возвращаться в управление. Добро бы дела делать, а так придётся заниматься бессмысленным переездом. Как вы смотрите на то, чтобы немного прогуляться, пообедать где-нибудь и поехать по домам?
Я на предложение смотрел исключительно положительно, и мы так и сделали.
