Всплеск инакомыслия

К концу своего правления Хрущев основательно дискредитировал начатый им самим процесс десталинизации общества и реформ. Первый секретарь ЦК КПСС никак не мог определиться и понять, чем же ему следует руководствоваться: с одной стороны, он ненавидел Сталина, но при этом предпочитал использовать методы администрирования и кампанейщину сталинского образца. Ему хронически не хватало последовательности в действиях, а своими бесконечными речами и безрассудным поведением он дал людям повод издеваться над ним в бесконечных анекдотах. В марте 1961 года историк, профессор МГУ Сергей Дмитриев записал в своем дневнике: «Хрущев всем безобразно надоел. Его поездки и бессодержательно-многословные словоизвержения приобрели вполне законченное идиотское звучание. Вообще все чаще чувствуется в общественно-политической атмосфере какая-то совершенная прострация, сгущающаяся пустота, топтанье в пределах все того же давно выбитого пятачка, круга».

Из-за непоследовательной политики в области культуры Никита Сергеевич нажил себе множество врагов среди влиятельных деятелей искусств и тех чиновников, которые тосковали о сталинском монолите. Хрущев лично одобрил повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», которую ему показал Твардовский. Либерально настроенная интеллигенция восторженно встретила публикацию повести Солженицына в «Новом мире». На мгновение кое-кому даже показалось, что стены сталинской цензуры пали, и теперь можно свободно и безбоязненно говорить правду о преступлениях прошедшей эпохи. Однако уже 1 декабря 1962 года Хрущев явился на выставку московских художников в Манеже, где под одобрительное науськивание партийных идеологов и академиков от живописи устроил разнос молодым художникам-авангардистам, обзывая их «дегенератами» и «педерастами», а их произведения – «мазней» и «дерьмом собачьим». Площадной бранью Хрущеву хотелось показать, что лично он, как и все люди его поколения, является приверженцем «народного искусства» в духе «социалистического реализма» и твердо держит руку на руле партийного управления культурой. Однако безобразная выходка советского руководителя сыграла на руку ретроградам-сталинистам, а также «русским патриотам», и подорвала позиции тех деятелей культуры, которые всей душой поддерживали его курс на реформы. В декабре 1962 и марте 1963 года прошли две погромные встречи Хрущева с творческой интеллигенцией, на которых он проявил еще большую грубость и нетерпимость, чем на встрече в 1957 году. Не стесняясь в выражениях, он обвинял молодых литераторов и художников в «антисоветчине» и открыто грозился выслать их из страны. Никита Сергеевич также оповестил творческие элиты о том, что они должны оставаться «артиллерией партии» и прекратить «бить по своим». Большинство молодых художников и литераторов уже не желали быть «артиллеристами», тем более партийными, но все еще верили, что своим творчеством помогают проводить «линию XX съезда», то есть способствуют гуманизации социализма. Они рассчитывали на то, что Хрущев поддержит их в противостоянии со сталинистами. Вместо этого писатель Василий Аксенов, поэты Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко, скульптор Эрнст Неизвестный и другие яркие и талантливые люди из антисталинского лагеря подверглись злобной и хорошо организованной травле. Они вдруг осознали, что надежд на лучшее в СССР нет, что им противостоит грубая и безжалостная сила, и лидер государства на ее стороне. Это осознание положило начало культурному и политическому инакомыслию в СССР.

Снятие Н. С. Хрущева в октябре 1964 года со всех должностей первоначально устроило всех – как сталинистов, так и антисталинистов. Люди, поддержавшие «оттепель» и политику борьбы с культом личности, полагали, что Хрущев уже ни на что не годен, и любой руководитель, который придет ему на смену, будет лучше. Однако вскоре они поняли, как грубо ошиблись. Новая кремлевская верхушка довольно быстро свернула процесс десталинизации советского общества. Основной массе партийных руководителей и идеологов не нравились новые веяния, проникавшие с Запада в среду советской интеллигенции. Ортодоксов раздражали «разговорчики» о правах и свободе личности, то, что люди стали выражать пацифистские взгляды и высказываться за плюрализм мнений, что росла популярность американской музыки и массовой культуры. За просчеты и провалы партийных пропагандистов должен был отвечать КГБ: в органах госбезопасности был создан отдел, который занимался «профилактической работой» с представителями творческих и научных элит. В своем докладе, представленном в конце 1965 года Центральному комитету КПСС, КГБ пытался минимизировать ущерб, нанесенный предыдущим десятилетием существующему строю: «Нельзя говорить о том, что отдельные антисоветские и политически вредные проявления свидетельствуют об общем росте недовольства в стране или о серьезных намерениях создать антисоветское подполье. Об этом не может быть и речи».

Однако в том же году новые лидеры страны и оперативники КГБ своими действиями спровоцировали новый серьезный конфликт между интеллигенцией и государством. 8 мая 1965 года Леонид Брежнев с трибуны торжественного заседания в Кремле, посвященного Дню Победы, произнес хвалебные слова о Сталине как выдающемся полководце. А в сентябре сотрудники КГБ арестовали писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, чье «преступление» заключалось в том, что они, под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак, публиковали свои произведения за границей. Неожиданно для властей в ЦК КПСС стали поступать многочисленные обращения от ведущих деятелей науки и культуры СССР – ученых, литераторов, художников – с просьбой освободить арестованных писателей и остановить процесс сползания назад к сталинизму. Благодаря энергии жен арестованных писателей, их друзей и сочувствующих им интеллектуалов, возникло движение за гласность судебных процессов и соблюдение конституционных прав личности. Члены движения, которых официальные органы впоследствии прозвали диссидентами, обращались к власти с призывом «уважать Вашу собственную конституцию». Вскоре они стали взывать к мировой общественности через зарубежные средства массовой информации.

Советское военное вторжение в Чехословакию в августе 1968 года (о чем пойдет речь в следующей главе) подтвердило худшие опасения свободолюбиво настроенной части советской интеллигенции: послехрущевское руководство ведет страну по пути возрождения сталинизма. Подавление грубой силой идей Пражской весны и «социализма с человеческим лицом» разбило еще теплившуюся надежду на реформирование существующей в Советском Союзе системы. События в Чехословакии не вызвали сколь-нибудь заметного общественного протеста, если не считать героический выход на Красную площадь восьми мужчин и женщин с лозунгами солидарности с чехами. Но значительное число людей в советских элитах переживало кризис идентичности, их чувства были поруганы, советский идеализм и патриотизм растоптан. История диссидентского движения, его влияния на умонастроения в обществе выходит за рамки данной книги. Диссидентов, открыто выражавших свои взгляды, было не слишком много. Однако круг сочувствовавших им был гораздо больше, особенно в Москве и Ленинграде: среди образованных и думающих людей было немало тех, кто разделял их позицию по ряду вопросов и считал, что моральная правота на их стороне. Таких людей были сотни тысяч. Следует отметить, что многие диссиденты в прошлом являлись пламенными коммунистами-реформаторами, детьми репрессированных революционеров, но со временем почувствовали себя обманутыми, разуверились в советском строе и стали враждебны режиму. Кроме того, они чувствовали отчуждение со стороны широких масс сограждан, не способных понять, что заставило их поменять свои взгляды и перейти на антисоветские позиции. Это растущее отчуждение перешло в самоизоляцию – желание не иметь ничего общего с этим государством и пассивным большинством его населения. Впоследствии эти настроения побудили многих диссидентов эмигрировать на Запад. Что касается «просвещенных аппаратчиков», то они в основном продолжали работать в партаппарате. Ряд из них утратили веру в реформирование советского строя, стали циниками. Но другие продолжали служить по инерции, считая, что без них будет еще хуже, и сталинисты опять одержат верх.

Анализ событий, произошедших в период с 1956 по 1968 год, подводит к заключению о том, что Советский Союз в это время все еще обладал значительным потенциалом развития и даже обрел после смерти Сталина новые источники идеологической веры и социального оптимизма. Десятилетие хрущевского правления породило «шестидесятников» – новую группу интеллектуалов, деятелей науки и культуры, стремившихся раскрепостить и возглавить культурные и общественно-политические процессы в стране. Они верили в возможность построить в СССР «социализм с человеческим лицом». Изначально их советский патриотизм и общественная энергия основывались на марксистских понятиях прогресса, неизбежности перехода от буржуазной формации к социалистической. В недавней истории их вдохновляла романтика революции и левой культуры 1920-х гг., а также их ранний опыт войны с нацизмом. Однако к окончанию срока правления Хрущева в послевоенных поколениях энергия коммунистической утопии и исторический романтизм исчерпали свой потенциал. Ощущение принадлежности к единому советскому народу, получившее внутренне наполнение благодаря опыту Великой Отечественной войны и противостоянию в холодной войне, начало расшатываться под воздействием внешних и внутренних сил. В кругах образованных людей – студенческих компаниях и на интеллигентских посиделках, в дискуссиях коллег, научных лабораториях – начались интеллектуальные искания, стали проявляться новые мировоззренческие тенденции. В этой среде возник культ западной музыки, авангардизма в искусстве и «американизма» в целом. Милитаризм порождал свой антипод – пацифизм, а государственный антисемитизм – новые формы инакомыслия. В результате когда-то сталинизированная, потерявшая автономию советская интеллигенция начала раскалываться. С одной стороны, росла фронда партийно-бюрократическому режиму, антирусский национализм, с другой стороны, в аппарате, особенно в провинции, набирал силу консервативный, шовинистический, ностальгирующий по Сталину русский национализм. Этот раскол усугубился после 1968 года.

В итоге Хрущев, кремлевское руководство и советская бюрократия не справились с управлением культурой и иделогией на крутых поворотах истории после после смерти Сталина. Значительные группы культурных, интеллектуальных и научных элит, прежде лояльных советскому проекту, в конце хрущевского правления испытали значительное разочарование и даже отчуждение. Действия властей, начиная с окриков в адрес творческой интеллигенции и заканчивая убийством реформаторского социализма в Чехословакии, вызывали значительное брожение в советских тылах, породили эрозию официального патриотизма, заронили семена инакомыслия в самую сердцевину советской элиты. Эти явления поначалу не выглядели серьезными. Но в горбачевскую перестройку они сыграли критическую роль.

В брежневское время советские руководители отказались от реформистских планов. Новых правителей вполне устраивало ритуальное поклонение изжившей себя коммунистической идеологии, повторение пустой и напыщенной риторики. Им казалось, что они успешно усмиряют инакомыслие в сфере культуры, отправляя участников диссидентского движения в тюрьму или ссылку, либо вынуждая их к эмиграции. Не желая проводить в стране реформы, Брежнев взял курс на политику разрядки в отношениях с западными державами. Благодаря разрядке брежневское руководство рассчитывало заменить утопический курс Хрущева на строительство коммунизма более скромной задачей – решить проблему нехватки товаров, в которых остро нуждались советские потребители, и доступа к технологиям, которые были нужны советской экономике. После травматического разрыва с Китаем и вторжения в Чехословакию Кремль пытался компенсировать утрату революционной легитимности международным геополитическим признанием. Пусть советский проект уже не вдохновлял «прогрессивных» интеллектуалов во всем мире, зато руководство США наконец-то было готово, как считали в Москве, признать руководство СССР равноправным партнером. Но разрядка не пошла советской империи впрок и не прошла для нее безнаказанно. Улучшение отношений с Западом вело к дальнейшему разрушению выстроенного при Сталине «закрытого общества» и все большей интеграции Советского Союза в окружающий мир, в том числе в культурной и экономической сферах. Для советской империи это был путь, сопряженный с большой опасностью. Свернуть с него, пойти обратной дорогой было практически невозможно.