Эрозия советского патриотизма

В душе многих образованных советских людей революционный романтизм многие годы спорил и состязался с привлекательностью Запада. Однако стоило кому-то из них выехать за пределы СССР, как сразу же становилось очевидным, насколько свободней, разнообразней и богаче может быть жизнь в обществе, где нет идеологического единомыслия, страха перед органами госбезопасности и всеобщей жесткой регламентации. Кинорежиссер Андрей Кончаловский, сын обласканного властями автора государственного гимна СССР, описал в мемуарах свою первую заграничную поездку на Венецианский кинофестиваль в 1962 году. Венеция, Рим и Париж. Это была первая поездка привилегированного молодого человека за границу, и впечатление осталось на всю жизнь. Великолепный венецианский Гранд-канал, исторические палаццо, веселое многолюдье и несметное количество огней, отели, где горничные в ослепительно белых передниках начищали до блеска медь дверных ручек, и прежде всего воздух свободы, отсутствие придавленности и раболепия – все это ошеломляло, повергало в смятение. Это смятение усугублялось сравнением увиденного с советским миром, его блеклыми красками, вечной нуждой, бытовым неустройством и официозными праздниками. Много лет спустя Кончаловский вспоминал: «Все мои последующие идеологические шатания и антипатриотические поступки идут отсюда». Позже Кончаловский эмигрировал на Запад, работал в Голливуде и вернулся в Россию лишь в 1990-е гг. после крушения советского строя. Многие в советских элитах испытали, подобно ему, культурный шок и заболели «западной болезнью».

Со временем советские люди стали ездить за границу не для того, чтобы помогать там «строительству социализма» и без романтических ожиданий. Для партийных и государственных функционеров, представителей культурной элиты, поездки за рубеж стали неотъемлемой частью их престижа и статуса, и прежде всего доступа к вожделенным материальным благам, которых не было в СССР. В начале 1960-х гг. даже возник официальный «молодежный туризм», по каналам которого нескончаемые вереницы комсомольских работников поехали за рубеж: за один 1961 год 8 тысяч молодых людей по линии комсомола и его «обществ дружбы» посетили Соединенные Штаты Америки, Великобританию, Швейцарию, Западную Германию и другие капиталистические страны. Многие из них, побывав там, быстро убедились, что общество изобилия, которое Хрущев обещал советскому народу в будущем, уже существует на Западе. Михаил Горбачев из Ставропольского крайкома КПСС совершил свою первую зарубежную поездку в ГДР в середине 1960-х гг. В 1971 году, будучи первым секретарем крайкома, то есть номенклатурным работником высшего звена, Горбачев уже смог путешествовать по Италии с женой. Он взял напрокат автомобиль и объехал на нем Палермо, Рим, Флоренцию и Турин. Раиса Горбачева вела в ходе поездки социологические наблюдения, делая подробные заметки в блокнотах. В какой-то момент эти наблюдения так озадачили Раису, что она спросила мужа: «Миша, почему мы живем хуже?»

Еще одним следствием культурных перемен в советском обществе стал резкий спад милитаризма и ура-патриотических настроений. Успехи в ядерных вооружениях вдохновили Хрущева в 1959 году на то, чтобы начать отход от практики всеобщей воинской повинности и длительной службы в рядах вооруженных сил – одной из основ милитаризации общества. Все большее число молодых людей, в частности студентов, получали отсрочки, а то и вовсе освобождались от военной службы. В 1960-м и начале 1961 года были произведены значительные сокращения в личном составе Советской армии – на одну треть. Сотни тысяч юношей смогли получить отсрочки от призыва, а сотни тысяч офицеров оказались «на гражданке». С января 1961 года в высших учебных заведениях были отменены военные кафедры – правда, их восстановили в 1965 году, после смещения Хрущева.

«Мирные наступления» послесталинской советской дипломатии, радикальное сокращение армии и сворачивание пропаганды милитаризма привели к тому, что в обществе и культуре начали проявляться антивоенные и даже пацифистские настроения. Хотя советские кинофильмы, спектакли, литературные произведения и мемуары по-прежнему посвящались героям Гражданской войны и подвигам советских людей в Великую Отечественную, в них было все меньше официального пафоса и все больше трагического реализма и внимания к личности. Стала появляться «проза лейтенантов» – произведения писателей, прошедших войну и попытавшихся честно разобраться в том, что произошло тогда лично с ними и со всей страной. Начало этой прозе положил роман «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, опубликованном еще при Сталине, потом появилась трилогия Константина Симонова «Живые и мертвые», рассказы и повести Булата Окуджавы, Василя Быкова, Олеся Адамовича, Юрия Бондарева и других. В своей трилогии Симонов связывал тяжелейшие поражения и потери, которые понесли советские войска в первые месяцы войны со сталинскими репрессиями, выбившими опытных военных. Новая военная проза была встречена в штыки, в том числе многими сталинскими маршалами и генералами, не желавшими пересмотра официозной истории. «Литературная газета», орган Союза писателей, также обрушилась на попытки «дегероизации» войны, а один из ведущих кремлевских пропагандистов Юрий Жуков написал в «Известиях», что «некоторые произведения» изображают войну «гнетущим образом, как беспрерывную бойню».

Образованная публика, прежде всего в Москве, Ленинграде и других крупных городах, читала и перечитывала антивоенные произведения западных писателей так называемого потерянного поколения, живших после Первой мировой войны. Большой резонанс получили романы Эриха Марии Ремарка – они резонировали с настроениями уставший от милитаристской трескотни советской молодежи. Кинематограф доносил антивоенные настроения до массового сознания. Фильмы «Сорок первый», «Баллада о солдате» и «Чистое небо», снятые Григорием Чухраем, картина «Летят журавли» режиссера старшего поколения Михаила Калатозова впервые изобразили войну как бесконечно разнообразную панораму личных драм, где патриотизм, героизм, чувство долга соседствовали с предательством, трусостью, низким карьеризмом. Причем грань между ними, грань между жизнью и смертью, нередко определялась слепым случаем, непредвиденными обстоятельствами. В пронзительном фильме молодого Андрея Тарковского «Иваново детство» рассказывалось о том, как война калечит детскую душу. Новые фильмы периода «оттепели» разительно отличались от сталинских фальшивых и помпезных агиток – их патриотизм был зовом сердца, а не барабанного боя. Лучшие киноленты о войне напоминали кинозрителям о взлете народного духа, самых ярких его страницах. Но они же поднимали вопросы о том, почему надежды на лучшую послевоенную жизнь оказались раздавленными.

Миллионы людей в СССР подписывали официальные воззвания за мир, но при этом мало кто из них ясно понимал, куда может привести гонка ядерных вооружений. События, связанные с Берлинским кризисом или ситуацией вокруг Кубы, внушали тревогу, но нехватка информации и пропагандистские фильтры ее заглушали. И все же были люди, прежде всего среди писателей, поэтов и художников, которые чутко реагировали на происходящее. Их взгляды перекликались с настроениями американских битников Аллена Гинзберга и Джека Керуака – их бунтарство против американской милитаристско-патриотической культуры того времени питал страх перед ядерной войной. Осенью 1962 года поэт Андрей Вознесенский, находясь за границей, сказал в одном из интервью: «Восхищаюсь битниками: они поэты атомного века». Белорусский писатель Алесь Адамович и русский поэт Булат Окуджава оплакивали своих сверстников, погибших во время Второй мировой войны, но под их влиянием все больше людей задумывались о том, куда ведет человечество расколотый мир холодной войны. В 1961 году за рубежом под псевдонимом Абрам Терц Андрей Синявский издал рассказ «Гололедица», в котором содержался намек на ядерные испытания и их последствия. Литературный критик Игорь Дедков, часто публиковавшийся в журнале «Новый мир», записал в своем дневнике: «Любые приготовления к войне отвратительны. Я боюсь не за себя, а за сына и миллионы таких, как он. Если это убеждение считается пацифизмом, то я – пацифист». Позже Адамович писал о себе и некоторых идеалистах-шестидесятниках: «Наш пацифизм был связан с нашим желанием решить более обширную задачу». Эта задача заключалась в том, чтобы преобразовать общество и царящие в нем взгляды, доставшиеся в наследство от Сталина.

Ученые, работавшие над созданием ядерного оружия, пользовались особыми привилегиями и доступом к высшему руководству страны. Некоторые из них пытались использовать это, чтобы повлиять на советскую оборонную политику с позиций здравого смысла. Это вызывало жесткий отпор руководства. Уже упоминалось об эпизоде после ядерного испытания, когда Андрей Сахаров получил грубоватую отповедь маршала Неделина. Сахаров вспоминал, что от слов Неделина его ожгло как ударом хлыста: «Неделин счел необходимым дать отпор моему неприемлемому пацифистскому уклону, поставить на место меня и всех других, кому может прийти в голову нечто подобное… Мысли и ощущения, которые формировались тогда и не ослабевают с тех пор, вместе со многим другим, что принесла жизнь, в последующие годы привели к изменению всей моей позиции». Между некоторыми учеными, создававшими советский ядерный щит, и военными, которые под руководством партии должны были удерживать этот щит, пролегла трещина. «Начиная с конца 1950-х, – вспоминал Сахаров, – все яснее становилась коллективная мощь военно-промышленного комплекса и его энергичных, беспринципных руководителей, глухих ко всему, кроме их „дела“». Советские ученые знали из иностранной печати, что многие из их западных коллег присоединились к движению за ядерное разоружение. Это побуждало их думать о своей моральной ответственности и критически оценивать государственную политику СССР, особенно в вопросах прямого и косвенного применения военной силы на международной арене.

Демографические изменения способствовали тому, что населению Советского Союза все меньше и меньше хотелось идти в армию. За послевоенный период с 1945 по 1966 год в Советском Союзе родилось 70 миллионов новых граждан. Из-за быстрой урбанизации большая часть этой молодежи росла и получала образование не в селах и маленьких городках, а в крупных городах. Это было новое поколение советских граждан, в отличие от образованной молодежи 1930-х гг. не грезящее о будущих сражениях за мировой социализм. Среди них выросла доля представителей других народов СССР, которым совершенно не были близки темы «российской боевой славы» и жертвенного великодержавного патриотизма. Молодые люди начала 1960-х гг. были наслышаны от своих отцов и старших братьев о том, сколь ужасной ценой им досталась победа в 1945 году. Владимир Высоцкий, любивший беседовать с фронтовиками, в своих песнях выразил их боль о проклятой войне, о народной трагедии неслыханных потерь. «А все же на запад идут и идут, и идут батальоны. И над похоронкой заходятся бабы в тылу». Те же, кто шел служить в Советскую армию, обнаруживали здесь не атмосферу товарищества, а все больше неуставные отношения и грубость сержантов, допотопные методы муштры. Все это выглядело откровенной карикатурой на военную подготовку в условиях, когда предполагалось, что исход войны будет решен ядерными ударами. Все больше образованных юношей и их родителей искали возможность избежать военной службы, чего прежде не наблюдалось. А некоторые осознавали, что Советский Союз не готов к такой войне, так же, как он был не готов к войне летом 1941 года. В романе «Жизнь и необыкновенные приключения солдата Ивана Чонкина» Владимир Войнович выразил эти настроения в безжалостной сатире, где тем не менее была реалистично выписана показуха, безалаберность, бессмыслица репрессий и неготовность Советского Союза к немецкому вторжению. Войнович опубликовал свой роман в 1969 году за границей; позднее это ему припомнили, когда исключали из Союза писателей СССР.

Рост и масштабы антивоенных настроений в советском обществе не следует преувеличивать. Как и в случае со студенческим движением в 1956 году, новые веяния коснулись лишь части образованной молодежи в Москве, Ленинграде и нескольких других крупных городах. Холодная война продолжалась, и открыто выражать пацифистские настроения было опасно.

Одной из главных причин эрозии советского патриотизма стал национальный вопрос. Хрущевская эпоха была временем, когда согласно официальной доктрине СССР из фазы «дружбы народов» переходил к формированию «новой исторической общности – советского народа». Действительно, в Советском Союзе полным ходом шли процессы этнической ассимиляции, заключалось множество межэтнических браков, русский язык получил всеобщее распространение. Вместе с тем развитие национальных идентичностей никуда не делось и грозило в будущем размыть и подорвать имперскую общность. Этнонационализм вышел на поверхность в годы революции и Гражданской войны в Прибалтике, на Украине и Кавказе. В 1920-е гг. большевистская власть проводила курс на «коренизацию», поддержку развития национальных и автономных республик и автономных областей за счет русской части населения и великорусской идентичности. При Сталине, в обстановке индустриализации и подготовки к войне, произошла коррекция: русский язык и история вновь стали конституирующей основой государственности. В то же время нерусские титульные национальности сохранили некоторые преимущества перед русскими: они имели «свою» территорию, «свою» компартию, академию наук и учреждения культуры. Несмотря на то что все эти институты республик и автономий СССР оставались под контролем Коммунистической партии, именно в них начал вырастать национализм, имевший явно выраженную антирусскую и антисоветскую окраску.

Во время и после войны маятник качнулся еще больше; произошло возрождение великорусского сознания, но уже в рамках сталинской парадигмы, а под ударом оказались национальные меньшинства, которых продвигали большевики в 1920-е годы. Речь шла прежде всего о евреях. Сталинская кампания «борьбы с космополитизмом» сопровождалась очередной заменой кадров, теперь уже не по классовому, а по национальному признаку: от еврейских кадров избавлялись, русские и украинские кадры продвигали. Эта кампания оставила глубокую травму в сознании советской элиты: выходцы из еврейской среды, которых было непропорционально много в большевистской среде и научно-культурной элите, оказались жертвами сталинских кампаний. После смерти Сталина в 1953 году открытая травля евреев прекратилась, однако власти ничего не сделали, чтобы реабилитировать репрессированных, в том числе видных деятелей культуры, пострадавших во время чисток 1948–1952 гг. Закрытые за это время еврейские образовательные и культурные учреждения на идише так и не были восстановлены. Государственный антисемитизм продолжал негласно действовать. В инструкциях для служебного пользования, в частности, в отделах кадров всех советских учреждений, люди «еврейской национальности» по-прежнему подвергались дискриминации. Считалось, что они не вполне заслуживают доверия, а значит, не подходят для работы в секретных государственных учреждениях. Существенное исключение представляли лишь научные лаборатории, имевшие отношение к военно-промышленному комплексу, ядерной энергетике и закрытые предприятия Академии наук. Евреи также не должны были занимать высшие партийные и государственные посты, зарезервированные для выходцев из основных «титульных национальностей» Советского Союза, прежде всего русских. То обстоятельство, что начиная с 1956 года Советский Союз поддерживал арабские государства, выступавшие против Израиля, также сказалось отрицательно на положении евреев в СССР. Евреев подозревали в сионистских симпатиях, то есть в лояльности к другому государству. Для того чтобы евреи могли получить разрешение на поездку за пределы СССР, им, в отличие от советских граждан других национальностей, приходилось преодолевать дополнительные препятствия. Хрущев и его окружение относились к еврейству и еврейской культуре с большой подозрительностью, хотя на словах отвергали обвинения в антисемитизме. В Украинской ССР, где антисемитизм имел давние корни, местные партийные власти под предлогом «борьбы с сионистской пропагандой» поддержали публикацию ряда откровенно антисемитских брошюр.

Многие известные деятели культуры, у которых в паспорте в графе «национальность» было написано «еврей», по-прежнему считали сталинизм трагической ошибкой, отклонением от правильного в целом курса на социализм. Поэт и писатель Давид Самойлов в апреле 1956 года записал в своем дневнике: «Русская тирания – дитя русской нищеты. Общественная потребность в ней порождалась скудостью экономики, необходимостью свершить жестокие и героические усилия для расширения общественного богатства. Но диктатура, принятая обществом <…> постаралась заменить истинный, простой идеал человека античеловеческими идеями шовинизма, вражды, подозрительности, человеконенавистничества». Самойлов и другие высокообразованные интеллектуалы из еврейской среды считали себя полностью ассимилированными и не испытывали никаких национальных, тем более религиозных чувств сопричастности с «еврейством». Но их «национальность по паспорту» напоминала о себе на каждом шагу.

По этой причине образованные молодые евреи чувствовали возрастающее отчуждение от советского общества в целом. Юноши и девушки из еврейских семей нередко отличались начитанностью и тягой к образованию и знаниям. При этом они рано сознавали, что из-за национальной графы в паспорте у них не будет такой блестящей карьеры, как у их родителей в 1920-е и 1930-е гг. Михаил Агурский, сын убежденных большевиков-интернационалистов, впоследствии православный, а затем сионист, вспоминал, какие чувства владели им в 1960-е гг.: «Евреи были обращены в сословие рабов. Нельзя было ожидать, что народ, давший уже при советской власти и политических лидеров, и дипломатов, и военачальников, и хозяев экономики, согласится возвратиться в униженное состояние сословия, высшей мечтой которого было получить должность зав. лабораторией».

Многие представители советской интеллигенции с еврейскими корнями – писатели, поэты, музыканты, художники и актеры – пережили страх и унижение в годы «борьбы с космополитизмом». Это помогло им избавиться от иллюзий относительно прогрессивной и справедливой природы советской власти. В 1960-е гг. евреи, как когда-то, оказались в авангарде нового общественного движения за культурную и политическую эмансипацию. Официозный маркер «космополита» побудил многих образованных евреев занять позиции последовательного интернационализма, диалога культур и терпимости к разномыслию. Быть советским евреем означало быть антисталинистом. К примеру, в декабре 1962 года кинорежиссер Михаил Ромм выступил на конференции с критикой великодержавной пропаганды сталинского толка и призвал покончить с самоизоляцией от западной культуры. В то же время советский государственный антисемитизм заставил даже ассимилированных евреев вновь и вновь думать об особом пути и трагедии своего народа. По рукам ходили строчки Бориса Слуцкого о послевоенном антисемитизме. В 1961 году Евгений Евтушенко опубликовал в «Литературной газете» стихотворение «Бабий Яр», нарушив сложившуюся в СССР традицию замалчивания геноцида евреев в годы Второй мировой войны. Дмитрий Шостакович включил этот текст в свою Тринадцатую симфонию. Эренбург начал публиковать свои мемуары «Люди. Годы. Жизнь», где напоминал о дискриминации евреев в царской России. Эренбург и Ромм, которые когда-то отреклись от своих еврейских корней во имя идеалов социалистического интернационализма, открыто объявили себя евреями, а русские Евтушенко и Шостакович, питавшие отвращение к любой форме дискриминации по национальному признаку, выражали свою солидарность с евреями в знак протеста против государственной ксенофобии, шовинизма и антисемитизма – как части наследия сталинщины.

Для многих евреев Израиль стал предметом коллективной гордости и возможностью начать другую жизни вне СССР. Во время арабо-израильского конфликта в октябре 1956 года советские газеты обрушились на Израиль с яростной критикой за его агрессию против Египта. Но не прошло и года, как в Москву на Всемирный фестиваль молодежи и студентов приехала делегация из Израиля. В составе делегации были молодые ветераны недавней войны: они держались с достоинством и без страха, а главное, гордились тем, что они – евреи. Для московских и ленинградских евреев это было совершенно новым, это ошеломляло. В официальных отчетах о фестивале с тревогой отмечалось: «Сионисты стремятся вести пропаганду среди советских граждан еврейской национальности», «на международный концерт в Останкино с участием израильской делегации пришло несколько тысяч граждан еврейской национальности»; «многие евреи Москвы ежедневно устраивают паломничество к общежитию Тимирязевской академии, где размещена израильская делегация». Толпа молодых евреев, не сумевших достать билеты на музыкальное представление израильской делегации, взломала железные ворота перед театром Моссовета и ворвалась во двор перед театром. Многие советские евреи впервые в своей жизни заинтересовались религией своего народа, его культурными традициями. Несмотря на усиленную антисионистскую пропаганду, все больше и больше евреев стали подавать заявление на эмиграцию: они желали уехать на свою вновь созданную на Ближнем Востоке «историческую родину».

Одновременно в противовес «еврейскому движению» возникло другое неоформленное, но значительное движение русского национализма. Его сторонники считали сталинский СССР продолжением великодержавности российской империи. Но они же считали революцию 1917 года незаконным переворотом и разрушением «русской государственности». Как отмечает израильский историк Ицхак Брудный, «к началу хрущевского времени уже многие русские националисты-интеллектуалы занимали высокое положение в ведущих институтах и университетах, заседали в редакциях важнейших газет и литературных журналов или часто там печатались». Эти люди выступали против разрушения памятников русской истории, уничтожения православных храмов. Они горевали о том, что русская деревня, издавна считавшаяся хранительницей традиций предков и духовности народа, быстро исчезает с лица земли. Существенной основой идеологии нового русского национализма стал антисемитизм. Многие обвинения в адрес евреев были восприняты новым поколением националистов от Белой эмиграции и ветеранов Власовской армии, живущих на Западе, и прежде всего тезис о том, что революция 1917 года явилась «еврейско-большевистским заговором» против русского народа.

Укрепление позиций русских националистов, наряду с кризисом еврейского интернационализма и ростом еврейского самосознания, приводило к росту напряженности и скрытой фракционной борьбе внутри творческих союзов, в учебных заведениях и даже научных кругах. Ситуация на Ближнем Востоке лишь подливала масла в огонь. Блестящая победа израильтян над арабами в Шестидневной войне 1967 года наполнила советских евреев гордостью за свою далекую «родину» и резко отделила их от советского общества, особенно от русских антисемитов. Все эти события позднее привели к тому, что у многих молодых евреев отпадало желание быть советскими гражданами, и они стали думать об отъезде из СССР.