Оптимистичные шестидесятые

Хрущевская «оттепель» и приоткрывшийся «железный занавес» меняли взгляды миллионов людей. Но не следует думать, что многие превращались из советских патриотов в либералов и врагов советской власти. После арестов и исключений из университетов в декабре 1956 года партия и правительство задействовали огромные ресурсы для того, чтобы восстановить идеологический контроль над населением страны, особенно над молодежью. На любое проявление вольности, будь то публикация в журнале или западный фильм, приходилось огромное количество советской пропагандистской продукции: статьи в газетах и журналах, обличающие Запад, а также многотиражные книги и кинофильмы, воспевающие любовь к советской отчизне и верность Коммунистической партии. В первое десятилетие после смерти Сталина советская система высшего образования продолжала стремительно развиваться, но университеты отнюдь не стали рассадниками либеральных настроений и ценностей. Напротив, здесь-то и происходила основная идеологическая обработка молодежи. И хотя портреты Сталина исчезли, а славословия в адрес вождя всех народов прекратились, основное содержание учебников по истории и литературе осталось тем же, что и при жизни вождя: неокрепшим умам навязывалась «единственно верная» трактовка мировой и советской истории, культуры и философии, которая укладывалась в строго очерченные идеологические рамки. Каждый год из стен учебных заведений выходили выпускники, большинство которых, как почти все их предшественники, считали, что живут в самой лучшей, самой счастливой и самой могучей стране мира. К концу 1950-х гг. – несмотря на бреши в монолите – советское общество продолжало хранить стойкое единодушие перед лицом Запада; большая часть населения еще не успела растратить огромный запас утопических иллюзий. Спутник и успехи в космосе создали иллюзию советского научно-технического превосходства СССР над всем миром.

Хрущев решил сыграть на этих иллюзиях и в январе 1959 года на очередном съезде КПСС объявил о том, что в советской стране «социализм построен полностью и окончательно». В последующие два года он поручил аппарату и научным консультантам написать новую программу партии, полную невероятных, фантастических обещаний и нацеленную на то, чтобы догнать Америку и через двадцать лет «завершить строительство коммунизма» в Советском Союзе. В июле 1961 года в своем докладе Центральному Комитету Хрущев заявил, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» и сможет вкусить всех радостей коммунистического рая. Руководитель партии заявил, что Советский Союз «поднимется на такую недосягаемую высоту, что в сравнении с ним капиталистические страны окажутся далеко позади». После проведения всенародного «обсуждения» этой программы на предприятиях и в учреждениях страны, в котором приняли участие 4,6 миллиона человек, в октябре 1961 года она была единогласно принята на XXII съезде КПСС.

Государственный идеологический раж тиражировала массовая печать. Самыми рьяными агитаторами оптимизма были две массовые газеты – «Известия», которую возглавлял зять Хрущева Алексей Аджубей, и «Комсомольская правда», официальный орган Коммунистического союза молодежи. Аджубей вспоминал: «Мы заканчивали собрания непременными лозунгами о победе коммунизма. У нас не было ощущения провала, тупика или стагнации… Существовал еще запас сил, многие оставались оптимистами». В мае 1960 года группа молодых журналистов впервые в Советском Союзе организовала при «Комсомольской правде» исследовательский центр по изучению общественного мнения. Первый социологический опрос, проведенный этим центром, был на тему: «Удастся ли человечеству предотвратить третью мировую войну?» Значительная часть ответов на этот вопрос выдавала тревогу людей, особенно в связи со срывом совещания в верхах в Париже. При этом, однако, преобладала коллективная установка на оптимизм и веру в будущее.

Кинематограф был важнейшим и весьма действенным средством «воспитания советского человека». В годы оттепели маститые режиссеры и их молодые ученики стремились воссоздать кино как высокое искусство, и с ностальгией относились к полузабытым исканиям 1920-х и начала 1930-х гг. В ответ на заказ властей создавать новые произведения монументальной пропаганды режиссеры вернули на большой экран героев революции и Гражданской войны, о которых не часто вспоминали в последние годы жизни Сталина. Они изображались в идеализированном и жертвенном облике, как пример молодежи. Такие фильмы как, например, «Коммунист» с Евгением Урбанским в главной роли, должны были очеловечить и осовременить образы несгибаемых борцов за коммунистическую идею.

При Хрущеве в партийном и государственном аппарате появилась новая формация молодых интеллектуалов: люди, прошедшие войну и получившие университетское образование. Если раньше главным принципом набора было «социальное происхождение из рабочих и крестьян», то теперь возникла новая волна – брать на работу в качестве референтов и консультантов образованную молодежь. Такие люди были в аппарате всегда (вспомнить хотя бы Маленкова и Шепилова), но именно при Хрущеве сформировалась среда «просвещенных аппаратчиков», по аналогии с «просвещенными бюрократами», которые помогали царю Александру II готовить Великие реформы в 1860–1870-е гг. Впрочем, аналогию не надо преувеличивать, таких людей было относительно немного и работали они лишь в центральном аппарате в Москве, в провинции их почти не было. Среди «просвещенных аппаратчиков» были и будущие сторонники «нового мышления» эпохи Горбачева: Георгий Арбатов, Анатолий Черняев, Федор Бурлацкий, Николай Иноземцев, Георгий Шахназаров, Леон Оников, Николай Шишлин, Вадим Загладин и некоторые другие. Да и сам Горбачев выдвинулся благодаря новому свежему ветру тех лет в кадровой политике: молодой, образованный и энергичный член партии, с университетским юридическим образованием, не смог остаться в Москве, но относительно быстро продвигался вверх по карьерной лестнице в Ставрополье – уже в конце 1960-х гг. он стал партийным лидером Ставропольского края. Другой молодой член партии с университетским дипломом вспоминал 1960-е как счастливое время: «При Хрущеве в наших кругах началась веселая, радостная и даже разгульная жизнь. Мы были молоды. Начинались первые успехи. Защищались диссертации. Печатались первые статьи и книги. Присваивались первые звания. Делались первые шаги в служебной карьере. Начиналась оргия банкетов». Все это создавало «общий оптимистичный тонус». Атмосферу оптимистического ожидания лучшего будущего не слишком нарушали растущие идеологические сомнения, разногласия между новыми «западниками» и новыми «славянофилами», и расходящиеся карьерные пути. Молодые образованные референты в центральном аппарате считали Хрущева малообразованным и сумасбродным человеком, но прощали ему многое за его развенчание Сталина и фантастическую энергию реформатора. Они видели в Хрущеве исторический таран, который может убрать с дороги «сталинистов», расчистить дорогу новому и прогрессивному, а также их собственной карьере.

Новые аппаратчики гордились своим умением критически мыслить и владеть словом. Они были убеждены в том, что, поддержав начатый Хрущевым процесс развенчания культа личности, сумеют довести это дело до конца. Некоторые из них с гордостью называли себя «детьми XX съезда партии» и вместе со своими однокурсниками, работавшими в органах печати, научных учреждениях и в области культуры, мечтали возродить в массах патриотизм и энтузиазм, какой, по их мнению, существовал в Советском Союзе три десятилетия назад и был безжалостно растрачен в годы сталинизма.

«Просвещенные аппаратчики» родились в советской системе, а поэтому без особого труда могли сочетать приверженность к гуманистическим ценностям и осознание многообразия мира с карьерным прагматизмом, умением не лезть на рожон и неподдельным советским патриотизмом. В условиях холодной войны быть советским патриотом означало быть бескомпромиссным к Западу и западным влияниям. Либо мы их – либо они нас. Поскольку ситуация не оставляла другого выбора, молодые образованные аппаратчики безоговорочно выступали в поддержку великой державы и ее имперских амбиций: «реальная политика», как они это называли, часто брала верх в столкновении с гуманизмом или реформаторскими мечтаниями. В 1956 году большинство «детей XX съезда» не были готовы сочувствовать народным революциям в Польше и Венгрии. Во время фестиваля в августе 1957 года журналист Алексей Аджубей, один из самых ярких «просвещенных аппаратчиков» и зять Хрущева, сделал резкое внушение польскому журналисту Элигиушу Лясоте, главному редактору журнала «Попросту» – возникшему в Польше как ведущий орган гласности на гребне реформ. Советский партийный журналист сказал польскому коллеге: «Слушай, Лясота, вы можете делать в Польше, что хотите, но помните, что это отражается тоже на нас. Вы приезжаете здесь как чума, разлагать нас. И этому не бывать». «Дети XX съезда» хотели реформировать советский режим, но не разрушать его. Они были готовы защищать его от внутренних и внешних врагов.

Самым главным препятствием на пути к реформам «просвещенные аппаратчики» считали косный чиновничий аппарат, который держит в своих тисках всю страну и не желает обновляться и меняться. Коммунисты-реформаторы возлагали надежды на то, что этот аппарат можно наполнить грамотными прогрессивно мыслящими кадрами и преобразовать его изнутри. Позже один из них вспоминал: «Я не мыслил себе, во-первых, общества без социалистического строя. Во-вторых, без политически централизованной организации, а значит партии… рассчитывал только на то, что партийная структура и государственная структура, она своим ходом дифференцируется… поскольку задача управления обществом, экономикой становится все более и более сложной… Единственное, что вызывало сомнения, это начало централизованного действия сверху». В некоторых образованных семьях старых партийцев того времени был в ходу негласный лозунг: «вступайте в партию, чтобы изменить ее изнутри».

У многих молодых советских людей в начале 1960-х годов появлялись все новые основания гордиться своей страной и верить в светлое будущее. Советский Союз приобретал все новых друзей в странах Азии, Африки и Латинской Америки, недавно освободившихся от колониализма: для ряда из них советский путь развития общества казался чрезвычайно привлекательным. Доказательством громадных возможностей советской экономической модели по-прежнему служили победы СССР в космосе. 12 апреля 1961 года весь мир узнал имя майора Военно-воздушных сил СССР Юрия Гагарина – первого человека, который совершил полет в космос и благополучно вернулся на Землю. На родине героя это событие вызвало эйфорию, вполне сравнимую с празднованием Дня Победы: Гагарин вселил в советских, и прежде всего русских граждан безмерную гордость и большие надежды на будущее. Миллионы людей стихийно, не сговариваясь, вышли праздничными толпами на улицы Москвы и Ленинграда, чтобы отметить замечательное достижение отечественной науки и техники. Многие из просвещенных аппаратчиков понимали, насколько несбыточны обещания Хрущева о скором наступлении всеобщего процветания и коллективного рая в СССР. И все же, как вспоминал Черняев, ставший впоследствии помощником Горбачева, им очень «хотелось верить» в это. В условиях, когда на горизонте забрезжил коммунизм, когда накалялась гонка с Соединенными Штатами, и когда люди наконец-то перевели дух после многих лет тягот и лишений, в образованных кругах советского общества сложилась неповторимая атмосфера. Начало 1960-х гг. отмечено небывалым подъемом советского патриотизма, гордости за Советский Союз, это было время, когда «советская цивилизация» вступила в пору зрелости.

Люди собирались для дружеских посиделок на рабочих местах, на кухнях собственных квартир: играли на гитаре, выпивали, влюблялись, заводили семьи и детей. Но не только. В общении этого времени существовало важное культурное и идейное измерение. В свободное время многие читали «серьезные» книги – как официально изданные, так и запрещенные, хранящиеся в «спецхранах» библиотек, привезенные с риском из-за границы, перепечатанные на домашних пишущих машинках энтузиастами «самиздата». Образованная молодежь со всей серьезностью спорила о том, как можно усовершенствовать и изменить существующую в стране систему, сохраняя верность коммунистической идее прогресса и справедливого будущего. Среди тем, которые обсуждались в это время, были, например, такие: «конец идеологии», усиление влияния технократических элит, теория конвергенции капиталистической и социалистической систем, а также роль кибернетики в управлении общественными делами. Дискуссии на подобные темы велись не только в Москве, но и вдали от столицы. Михаил и Раиса Горбачевы после окончания МГУ в 1955 году были распределены на работу в Ставропольский край, где они, чтобы не отстать от столичной жизни, продолжали много читать серьезную социологическую и философскую литературу (Раиса получила философское образование) и обсуждать новые идеи. Горбачев пользовался доступом к переводной западной литературе, специально издававшейся в малотиражных закрытых сериях для партийного аппарата. Среди этих сочинений были труды новых западных философов левого толка, таких, как Жан-Поль Сартр, Мартин Хайдеггер и Герберт Маркузе. Раиса проводила социологические исследования в сельской местности. На отдыхе Горбачевы могли часами спорить о различных философских и политических теориях – занятие, совершенно немыслимое для подавляющего большинства провинциальных партийных и советских функционеров.

Однокурсники Горбачевых и другие будущие творцы «нового мышления», также пользовались этим доступом благодаря тому, что занимали соответствующие должности в академических научно-исследовательских институтах или работали консультантами в ЦК КПСС. Они регулярно встречались с иностранцами и ездили в зарубежные поездки. Например, будущий «отец гласности» при Горбачеве фронтовик Александр Яковлев в 1958 году был направлен студентом в Колумбийский университет США по программе советско-американского обмена. Он провел в Нью-Йорке целый год, имел научного руководителя, работал в библиотеках и наблюдал жизнь великого города. Группа партийных интеллектуалов жила в Праге и работала в журнале «Проблемы мира и социализма», основанном как орган европейского коммунистического движения. Пражский журнал был, пожалуй, единственным местом, где советские функционеры, отвечавшие за международную пропаганду, а также специалисты по международным делам и мировой экономике, жили бок о бок с коммунистами Западной Европы. Как вспоминал Анатолий Черняев, в начале 1960-х гг. «Прага была космополитическим раем по сравнению с Москвой». В пражскую группу входили Георгий Арбатов, Геннадий Герасимов, Олег Богомолов, Вадим Загладин, Георгий Шахназаров. После прихода к власти Горбачева именно из этих людей сложилось ядро его команды по внешней политике.

Еще более важной средой для распространения общественного оптимизма в конце 1950-х гг. была научная среда, особенно учреждения естественных наук. В начале 1960-х гг. в коллективном сознании советского общества сложился культ науки и научно-технического прогресса, а для многих этот культ заменил собой традиционную религию. Как отмечают проницательные наблюдатели, атеизм того времени «не был правительственным произволом. Он опирался на идеологию советской интеллигенции… Советская интеллигенция жила будущим, потом прошлым, но никогда – настоящим». Дух оптимизма и веры в прогресс, царивший в 1960-е, основывался на твердой вере в способности человеческого разума, в то, что коллективными усилиями можно преодолеть любые трудности, если вооружиться научным знанием и освободиться от бюрократических препон.

В Советском Союзе именно в научной среде была популярна вера в светлое будущее социализма. По иронии судьбы этому во многом способствовала холодная война, стимулировавшая бурный рост военно-промышленного комплекса. Благодаря гонке вооружений с Соединенными Штатами, ученые превратились в одну из наиболее влиятельных сил в советском обществе. На предприятиях военно-промышленного комплекса трудились тысячи научных сотрудников. К 1962 году в ВПК уже входило 966 предприятий: заводы, научно-исследовательские и опытно-конструкторские лаборатории, проектные бюро и целые институты, где в общей сложности работали 3,7 миллиона человек. Многие молодые специалисты ехали работать в научно-исследовательские центры, располагавшиеся в Сибири и на Дальнем Востоке, а также в закрытые города и Академгородки, которых насчитывалось несколько десятков по всему Советскому Союзу. Это были образцовые поселения городского типа, которые строились Министерством среднего машиностроения, другими министерствами ВПК, Академией наук и другими учреждениями, имевшими отношение к «оборонке», научным разработкам военного назначения. Всем специалистам предоставлялась стабильная работа, сравнительно высокая зарплата и впечатляющие социальные блага – от бесплатных детсадов до бесплатного жилья. Эти секретные поселения, куда посторонним вход был закрыт, стали островками интеллектуальной и культурной свободы на территории СССР. Один из журналистов, которому удалось побывать в подобном закрытом городке в 1963 году, был поражен тем, что там ученые говорили на любые темы политики и культуры свободно и без оглядки на цензуру и правящую идеологию. В среде научной интеллигенции обсуждалась модель общества, в котором реальная власть принадлежала бы ученым и интеллектуальной элите; вынашивалась идея «третьего пути» развития – между сталинским казарменным «социализмом» и западным капитализмом. Многие из участников подобных дискуссий были совершенно убеждены в том, что советскую систему можно изменить «научно» – с помощью союза между учеными и просвещенными аппаратчиками.

Было бы преувеличением изображать советских ученых внутри ВПК как альтернативную элиту, чуть ли не прототип гражданского общества внутри тоталитарной модели. Внутри научного сообщества уживались стремление к большей независимости от партийной идеологии и косного бюрократического аппарата, и полная уверенность, что партийное начальство и государственные структуры должны предоставлять все больше и больше средств на нужды науки, в том числе для фундаментальных исследований. Историк советской науки Николай Кременцов пишет о «симбиозе научного сообщества и контролирующего это сообщество партийно-государственного аппарата – как на уровне институтов, так и на личном уровне».

Поначалу научное сообщество, особенно молодежь, с энтузиазмом поддерживало курс Хрущева на расширение влияния СССР в мире, в особенности на помощь странам Азии, Африки и Латинской Америки. В конце 1950-х гг. десятки тысяч советских специалистов – инженеров, ученых, техников – работали в Китае, оказывая «братскую помощь» в создании военно-промышленной базы, системы образования и здравоохранения этой страны. Свидетели вспоминают неподдельное воодушевление, которое двигало участниками этого грандиозного проекта. Советский физик Евгений Негин, помогавший китайским ученым создавать атомную программу, писал, что «лучше всего отношения между Советским Союзом и Китаем в 1959 году могут охарактеризовать слова песни „Москва – Пекин“, популярной еще в сталинское время: русские и китайцы – братья навек…»

Для многих в Советском Союзе разрыв отношений с Китаем в начале 1960-х гг. явился полным шоком и побудил критически взглянуть на внешнюю политику Хрущева. И все же линия на оказание интернациональной помощи «братским народам» какое-то время продолжала пользоваться искренней поддержкой. Ведь в мире было немало других «друзей», а значит, и возможности для проявления пролетарской солидарности. Советские люди сочувствовали радикальным арабским режимам в Египте, Сирии, Ираке и Алжире, а также народам далеких и экзотических азиатских стран, таких, как Индия, Бирма и Индонезия. Кроме того, в участии и помощи СССР нуждались африканские государства, освободившиеся от колониального гнета: Гана, Эфиопия, Гвинея, Мали, Конго. В условиях холодной войны политическое руководство в Кремле видело в продвижении социалистических идей по советскому образцу возможность нанести капитализму Запада удар в спину, померяться силами там, где можно одержать победу невоенными средствами – борьба за влияние в странах третьего мира будет то утихать, то вспыхивать снова, и достигнет апогея в 1970-е годы. Для советских людей Африка, Индия были полны романтики и экзотики, созвучной романам Жюля Верна и других писателей. А бедность и неразвитость этих стран давали повод гордиться советскими достижениями.

Кубинская революция 1959 года особенно усилила подъем надежд в Москве на то, что коммунизм действительно является будущим мира. Победа Фиделя Кастро, Эрнесто Че Гевары, Камило Сьенфуэгоса и других молодых «бородачей» поразила воображение многих советских граждан, включая и тех членов номенклатуры, которые съездили на Кубу для того, чтобы собственными глазами увидеть новый «форпост социализма» в тропиках. Евгений Евтушенко, в то время молодой поэт, стал неофициальным литературным послом Кубы в СССР. Он воспевал остров Свободы в своих восторженных виршах и даже собирался снять фильм «Я – Куба». Вся страна распевала песню «Куба, любовь моя!» На волне всеобщей любви к Кубе ярко засияла слава Эрнеста Хемингуэя, чьи романы «Прощай, оружие!» и «По ком звонит колокол» прежде были запрещены в Советском Союзе. Хемингуэй переселился на Кубу, и его культ слился с культом молодой революции. В феврале 1960 года, когда Анастас Микоян, второе лицо в советском руководстве, летел на Кубу, чтобы сообщить Хрущеву, что там происходит, он, по совету сына Серго, всю дорогу читал только что изданный двухтомник Хэмингуэя. На Кубе он встретился с ним и пригласил его приехать в СССР. Трагическая смерть писателя помешала советской молодежи встретиться со своим американским кумиром.

Для молодых интеллектуалов начала 1960-х гг. кубинская революция была долгожданной заменой далекой и канонизированной Октябрьской революции 1917 года. Кроме того, она давала обществу, уставшему от убийств и тирании, иллюзорную надежду на то, что революция может происходить без большого кровопролития. Благодаря Кубе советская внешняя политика, казалось бы, навеки скомпрометированная сталинским имперским цинизмом, вновь получила инъекцию революционного романтизма. Казалось чудом, что остров Свободы, находясь так близко от США, смог вырваться из зоны притяжения могучей сверхдержавы. Советские романтики и сторонники «возврата к ленинским нормам» уже не считали Латинскую Америку недосягаемым континентом. Среди поклонников Кастро было много комсомольских функционеров тех лет. «Теперь уже надо думать о том, – говорил съезду пропагандистов комсомольский вожак Сергей Павлов в январе 1961 года, – что вот-вот вслед за Кубой пойдут другие страны Латинской Америки. И уже буквально сейчас в Латинской Америке американцы сидят на бочке с порохом. Вот-вот будет взрыв в Венесуэле. В Чили массовые забастовки. В Бразилии, в Колумбии, в Гватемале – то же самое». Повальное увлечение Кубой не угасло даже после окончания ракетного кризиса. Когда весной 1963 года Фидель Кастро по приглашению Хрущева приехал с визитом в СССР, его повсюду приветствовали восторженные толпы советских людей.