Глава 7

Леонид Брежнев и дорога к разрядке, 1962–1972

Нам следует вести обсуждение по крупным проблемам, не останавливаясь на второстепенных вопросах. Наши соглашения должны быть многозначными. Они должны пользоваться пониманием у наших народов и вносить в международные отношения элементы покоя.

Л. Брежнев – Г. Киссинджеру, 21 апреля 1972 г.

29 мая 1972 года в Кремлевском дворце состоялась торжественная церемония. Президент США Ричард Милхауз Никсон и генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев подписали пакет двусторонних документов, в том числе договор об ограничении систем противоракетной обороны (договор по ПРО), временное соглашение между СССР и США о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений (ОСВ-1), а также «Основы взаимоотношений между СССР и США». Церемония подписания стала вершиной политической карьеры Брежнева. Никогда еще после конференций в Ялте и Потсдаме международный престиж Советского Союза не поднимался так высоко.

Что представляла собой разрядка международной напряженности между СССР и Западом? Была ли она лишь эпизодом в истории холодной войны или временем важных перемен, которые предвещали конец биполярного мира и, может быть, конец советской империи? Политики и историки на Западе об этом спорят до сих пор. Уже с середины 1970-х гг. ряд политиков и журналистов атаковали администрацию Никсона, а затем администрации Форда и Картера за «сдачу» позиций Кремлю. Критики утверждали, что всякие соглашения с тоталитарным режимом аморальны и ненадежны. Они полагали, что СССР под завесой риторики о разрядке стремится к военному превосходству и вынашивает планы мирового господства. Сторонники разрядки оправдывались, доказывая, что разрядка является единственно разумным ответом на угрозу ядерной конфронтации и способом преодолеть раскол Европы. После распада Советского Союза и критики, и сторонники разрядки остались при своем мнении, считая, что история доказала их правоту. Критики уверяли, что именно политика Рональда Рейгана, политика перевооружения США и глобального наступления помогли вернуть утраченные в 1970-х гг. позиции и обеспечить Западу победу в холодной войне. Западные либеральные сторонники разрядки заявляли, что в 1970-е гг. СССР растерял свои идеологические ресурсы, и был окончательно размыт образ врага. Следствием всех этих процессов стал относительно мирный распад СССР, в то время как без разрядки дело могло закончиться военным столкновением с угрозой применения ядерного оружия.

Долгое время в литературе о разрадке полностью доминировала американская сторона, а исследования о ней в основном полагались на американские архивы. Позже появились интересные работы о роли западноевропейских стран. Но что происходило в Восточной Европе и особенно на советской стороне, остается до сих пор недостаточно изученным и понятным. Западные историки довольно схематично, а то и просто гадательно, описывали процесс принятия решений в Кремле. Только в 1990–2000-х годах стали доступными архивные материалы, дневники и воспоминания о советской стороне разрядки, что и позволило автору написать эту главу. Меня интересовали следующие вопросы. Какими доводами и мотивами руководствовались кремлевские политики, выбирая разрядку? Какие выводы сделали в Кремле из поражения США во вьетнамской войне? Как отреагировала Москва на внезапное сближение между капиталистической Америкой и коммунистическим Китаем? Были ли у советских руководителей намерения и конкретные планы воспользоваться видимым ослаблением американских позиций в мире в 1970-е гг.?

Среди важных структурных моментов этой истории с советской стороны – мышление новой группы людей, сменивших Хрущева в Кремле, политические расклады в новой верхушке, частичное возвращение к идеологическим догматам, отвергнутым в период «оттепели», противостояние в коридорах власти между консерваторами и сторонниками новой внешней политики, направленной на преодоление сталинских взглядов на холодную войну и развитие советской экономики. Подлинным лидером советской политики разрядки стал Брежнев – в силу его относительно «миролюбивых» установок, настроенных на дипломатию и соглашения с Западом. Под влиянием Брежнева советская внешняя политика, преодолев хрущевские метания и шатания между переговорами и угрозами, начала искать пути примирения с Соединенными Штатами и преодоления холодной войны.

Шатания после Хрущева

После того как в октябре 1964 года Никита Сергеевич Хрущев был освобожден от всех занимаемых постов, вопросы международной политики СССР оказались опять в ведении членов коллективного руководства, членов Президиума ЦК КПСС. Большинство членов Президиума резко критиковали Хрущева за безответственный блеф и авантюры на международной арене, приведшие к серьезным последствиям во время Суэцкого кризиса 1956 года, Берлинского кризиса 1958–1961 гг., и особенно в период кубинского кризиса 1962 года. Один из секретарей ЦК, Дмитрий Полянский, даже подготовил специальный доклад об ошибках Первого секретаря – на случай, если бы с Хрущевым пришлось разбираться на пленуме, как до этого делали с Берией, Маленковым и Молотовым. В разделе о внешней политике были такие слова: «Товарищ Хрущев самодовольно заявлял, что Сталину не удалось проникнуть в Латинскую Америку, а ему удалось. Но, во-первых, политика „проникновения“ – это не наша политика. А во-вторых, только авантюрист может утверждать, будто в современных условиях наше государство может оказать реальную военную помощь странам этого континента. Как туда переправить войска, как снабжать их? Ракеты в этом случае не годятся: они сожгут страну, которой надо помочь, – только и всего. Спросите любого нашего маршала, генерала, и они скажут, что планы военного „проникновения“ в Южную Америку – это бред, чреватый громадной опасностью войны. А если бы мы ради помощи одной из латиноамериканских стран нанесли ядерный удар по США первыми, то мало того, что поставили бы под удар и себя – от нас тогда все бы отшатнулись». Из содержания доклада следовал вывод о том, что ракетный кризис из-за Кубы позволил Соединенным Штатам укрепить свое положение на международной арене и нанес ущерб престижу СССР и его вооруженным силам. В докладе упоминалось, что «в отношениях кубинцев к нам, к нашей стране, появились серьезные трещины, которые и до сих пор дают о себе знать».

Некоторые пункты доклада Полянского повторяли отдельные положения речи Молотова, которую тот произнес на пленуме в 1955 году, возражая против хрущевской внешней политики. Полянский опровергал заявление Хрущева о том, что «если СССР и США договорятся, то войны в мире не будет». Этот тезис, продолжал он, был неправильным по нескольким причинам. Во-первых, возможность договоренности с Вашингтоном – это самообман, поскольку «США рвутся к мировой гегемонии». Во-вторых, было ошибкой считать Великобританию, Францию и Западную Германию лишь «послушными исполнителями воли американцев», а не самостоятельными капиталистическими странами со своими собственными интересами. Согласно докладу Полянского, задача советской внешней политики заключалась в том, чтобы использовать в своих интересах «рознь и противоречия в лагере империализма, доказывать, что США не являются гегемоном в этом лагере, и не имеют права претендовать на него».

Доклад повторял обвинения, брошенные в лицо Хрущеву на заседании Президиума ЦК 13 октября 1964 года Александром Шелепиным. Видимо заговорщики рассчитывали, в случае неуступчивости Никиты Сергеевича, пригрозить ему, что его прегрешения будут доведены до сведения Пленума. В личном блокноте Брежнева, приготовленном к заседанию Политбюро в октябре 1964 г., его рукой записано и подчеркнуто: «Доклад Полянского», а затем «О докладе тов. Суслова на Пленуме (раздать)». Но до открытой полемики внутри партийных верхов дело не дошло. Хрущев, в отличие от июня 1957 года, уже не имел союзников и не попытается удержаться у власти. Пленум ЦК состоялся, но для информации его делегатов был выбран второй, более краткий вариант, и Суслов облек критику Хрущева в более общие тона, опустив целиком большой раздел о внешней политике и многое другое из доклада Полянского. В отличие от 1955 года, когда Хрущев громил Молотова, не было необходимости выносить «сор из избы». Очень скоро, однако, выяснилось, что среди новых руководителей и не было единства мнений по вопросам международной политики. И хотя все они были согласны с тем, что хрущевская политика ядерного шантажа закончилась провалом, договориться о курсе, который лучше отвечает международным интересам СССР, им было чрезвычайно сложно.

В области внешней политики новые правители чувствовали себя еще неуверенней, чем подручные Сталина после его смерти. Первый секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев, председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин и председатель Верховного Совета СССР Николай Подгорный обладали весьма незначительным опытом в вопросах дипломатии и международной безопасности. Министр иностранных дел Андрей Громыко, министр обороны Родион Малиновский и председатель КГБ Владимир Семичастный даже не являлись членами Президиума и не имели достаточного веса в процессе принятия политических решений. Анастас Микоян, который оставался на руководящей должности до ноября 1965 года, вспоминал, что «уровень ведения заседаний и обсуждений на Президиуме заметно понизился». Иногда «высказывались совершенно сумасбродные идеи, а Брежнев и некоторые другие просто не понимали по-настоящему, какие последствия могли бы быть».

Первоначально роль лидера в международных делах досталась «по должности» премьеру Косыгину, до этого занятого исключительно вопросами экономики. За первые три года в новой должности Косыгин добился определенной известности и даже авторитета в мире. С августа 1965 по январь 1966 года он был успешным посредником в переговорах между Индией и Пакистаном, находившимися на грани войны. Косыгин озвучивал советские предложения по контролю над вооружениями. Однако чувствовалось, что для Косыгина разъезды по миру и выступления на мировых форумах являются обузой – у него так и не выработался вкус к международной политике. Прошедшему школу «красных директоров» в 30-е и 40-е годы Косыгину было трудно расстаться со взглядами и убеждениями людей своего круга – руководителей крупных промышленных предприятий, выдвинувшихся при Сталине. На первое место Косыгин ставил военно-промышленную мощь: он верил, что советская система рано или поздно добьется преимущества перед Западом. Он также считал, что Советский Союз должен выполнять свой моральный долг, возглавляя коммунистические и прогрессивные силы в борьбе с западным империализмом и оплачивая связанные с этим расходы. Раскол между Советским Союзом и КНР был большим ударом для Косыгина, он долго отказывался считать этот раскол окончательным. В узком кругу он говорил: «Мы – коммунисты, и они – коммунисты, и не может быть, чтобы не смогли договориться, глядя друг другу в глаза!»

Внимание мировых средств массовой информации и зарубежных комментаторов в этот период привлекала также фигура Александра Шелепина, который после ухода Хрущева проявлял большую активность в области внешней политики. Выпускник московского Института философии, литературы и истории (ИФЛИ), Шелепин, в отличие от большинства членов высшего руководства, был человеком хорошо образованным. Вместе с тем гуманитарное образование не помишало ему оставаться поклонником сталинских методов руководства. При Сталине Шелепин сделал карьеру в комсомоле, а при Хрущеве перешел из комсомольского аппарата на должность председателя КГБ, откуда попал в Секретариат и Президиум ЦК. За Шелепиным шла группа молодых и амбициозных аппаратчиков, в основном из того же комсомола. Но слухи о влиянии «шелепинской группировки» оказались сильно преувеличены. Крутой и решительный Шелепин нажил себе больше врагов, чем друзей.

Именно Шелепин и его соратник Полянский выступили в октябре 1964 года с наиболее аргументированной и подробной критикой деятельности Хрущева. Судя по этой критике, Шелепину хотелось вернуть советскую внешнюю и внутреннюю политику в русло твердого курса в рамках прежней революционно-имперской парадигмы, с упором на великодержавность, авторитет вождя и военную мощь. Поначалу никто из нового руководства ему не возражал. Политическое руководство страны, пришедшее на смену Хрущеву, продолжало смотреть на мир через призму опыта и убеждений, приобретенных в годы правления Сталина. Устинов, Брежнев, Подгорный и другие из числа новых правителей восхищались покойным вождем и считали, что без его руководства победа СССР в войне с Германией была бы невозможна. Они не подвергали сомнению курс на новую мобилизацию и перевооружение, взятый генералиссимусом в начале холодной войны. Вся их деятельность протекала в рамках сталинской линии на строительство сверхдержавы, способной противостоять США. Начатый Хрущевым процесс разоблачения культа личности Сталина был воспринят этими людьми как потрясение основ, разрушение усвоенной картины мира. С их точки зрения, страна осталась без веры в прошлое и будущее, без веры в вождя, и это несло угрозу власти партаппарата.

В то же время эти люди не были способны предложить ничего нового, прежде всего в идеологии. Еще Сталин, знавший свои кадры как никто другой, выразил опасение, что следующее за ним поколение советской номенклатуры будет плохо подготовленным к политическому руководству. По его словам, политический класс, заменивший или уничтоживший старых большевиков, слишком занят «практической работой и строительством» и марксизм изучает «по брошюрам». А поколение партийных и государственных чиновников, пришедшее следом, по оценке Сталина, подготовлено в еще меньшей степени. Большинство из них воспитывается на памфлетах, газетных статьях и цитатах. «Если и дальше так пойдет, – заключил Сталин, – люди могут деградировать. Это будет означать смерть [коммунизма]». Сталин полагал, что будущие партийные руководители должны сочетать политическую практику с теоретическим видением. Надо заметить, что сам вождь не только не видел себе замены, но и немало сделал, чтобы уничтожить потенциальных политических лидеров и неординарно мыслящих в своем окружении.

Таким образом, после Сталина и Хрущева в Кремле не осталось ни одного волевого человека со стратегическим видением. Главный теоретик в новом руководстве – Михаил Суслов – был сухим догматиком без политического таланта и амбиций. Люди, сменившие Хрущева, были заложниками созданных до них системы, институтов и воззрений, которыми они пользовались. Их – быть может за исключением Шелепина – уже не вдохновляла вера в коммунистическую идею и страсть революционных преобразований. Этих людей объединял их жизненный опыт, который сложился при Сталине и служил для них щитом от новых, неортодоксальных подходов. Вместе с тем ортодоксия этих людей проявлялась по-разному во внутренней и внешней политике.

Во внутренней политике многие из коллективного руководства выступали за то, чтобы заморозить «оттепель», задавить инакомыслие в культуре, запретить либеральные направления в литературе и искусстве. Внутри страны назревала реабилитация вождя всех народов и его политики. Даже смена партийных вывесок напоминала о сталинских временах: Брежнев сменил титул первого секретаря партии на титул генерального секретаря, как это было при Сталине. Высший партийный орган, с 1952 по 1964 год именовавшийся Президиумом ЦК КПСС, опять превратился в Политбюро. Снова начала набирать обороты политика русификации в республиках СССР, возобновились парады Победы на Красной площади, и пошла опять полным ходом пропаганда милитаризма. В Москве, Ленинграде и Киеве интеллигенты-евреи в страхе ждали начала очередной антисемитской кампании.

Новые руководители посмеивались над неудачными и безграмотными попытками Хрущева внести свой вклад в марксистско-ленинскую науку, особенно над его «редакцией» Программы КПСС. Но сами они страдали от комплекса идеологической неполноценности. Иными словами, они опасались, что их собственный недостаток образования и отсутствие глубоких теоретических знаний в вопросах «высокой политики» может каким-то образом завести их не туда, куда надо. Решать, что есть «правильно с идеологической точки зрения», Брежнев и другие члены Политбюро поручили тому же Суслову, хорошо знавшему «Краткий курс истории ВКП(б)» и классику марксизма-ленинизма. Все служебные записки по международным проблемам вначале должны были проходить через фильтры аппарата ЦК КПСС, которым управлял Суслов со своими идеологами-чиновниками. В основном это были выходцы из глубинки, не отличавшиеся широким кругозором. Некоторые из этих людей (как, например, завотделом науки С. П. Трапезников, руководивший Отделом пропаганды и агитации В. Т. Степаков и помощник генерального секретаря В. А. Голиков) были давними друзьями Брежнева и разбирались разве что в колхозно-совхозной системе сельского хозяйства.

В отношении международных дел большинство членов Президиума придерживались великодержавных и сталинистских взглядов. Косыгин и Шелепин откровенно исповедовали идеи социалистической экспансии и великодержавия. Трапезников и его люди восхищались китайцами за то, что те в своей внешней политике не отказались от революционных идеалов. Приверженность ортодоксальным взглядам в аппарате проявилась в период подготовки текста выступления Брежнева на съезде КПСС, который должен был состояться в марте 1966 года. Идеологические советники генсека предлагали убрать из текста доклада предложения, в которых говорилось о «принципе мирного сосуществования» и «предотвращении мировой войны», «большом разнообразии условий и методов строительства социализма» в различных странах и «невмешательстве во внутренние дела» компартий других стран. В отношении США партийные идеологи придерживались пропагандистской точки зрения образца 1952 года: им хотелось, чтобы доклад на съезде партии показал «звериную, хищническую колониальную сущность» американского империализма, его «агрессивность и бешеную подготовку к войне», а также «активное развитие фашистской тенденции в США». Во время закрытого обсуждения Голиков заявил: «Мировая война на подходе. Надо с этим считаться». В кругах партийных аппаратчиков ходили слухи о том, будто бы Шелепин бросил фразу: «Люди должны знать правду: война с Америкой неизбежна».

В январе 1965 года МИД и Отдел социалистических стран ЦК КПСС подали в Политбюро записку о необходимости принять срочные меры для улучшения отношений с Соединенными Штатами Америки, однако Политбюро записку отвергло. Шелепин обрушился с критикой на руководителей этих ведомств – Андрея Громыко и Юрия Андропова – обвинив их в отсутствии «классового подхода» и «классового чутья». Члены нового коллективного руководства сошлись во мнении, что первоочередной задачей должна быть не разрядка напряженности в отношениях с Западом, а восстановление испорченных при Хрущеве отношений с «братским» коммунистическим Китаем. Кремлевские лидеры не хотели видеть того, что Мао Цзэдун, борясь за власть и выведя молодежь на улицы и площади городов против партаппарата, взял на вооружение критику «советского ревизионизма». Китай вползал в Великую пролетарскую культурную революцию, и в такой обстановке его примирение с Москвой было невозможно. Некоторые советские дипломаты, работавшие в Пекине, докладывали в Москву о том, что происходит в Китае, но их сообщениям либо не верили, либо не давали хода. Посол СССР в Пекине Степан Червоненко, бывший секретарь ЦК Компартии Украины, отлично зная о настроениях в советском руководстве, подлаживался под них в своих донесениях. Сменивший Червоненко на должности посла в 1965 году Сергей Лапин был циничным и прожженым аппаратчиком, и его меньше всего волновало качество и объективность информации о событиях в Китае.

Эскалация американского военного присутствия во Вьетнаме в 1965 году заставила Кремль впервые после ухода Хрущева произвести ревизию международного положения и внешней политики СССР. При Хрущеве советское руководство не придавало большого геополитического значения Вьетнаму и в целом Индокитаю. В Кремле тщетно пытались отговорить вьетнамских коммунистов от начала военных действий на юге Вьетнама. Но Ханой решил любой ценой добиться объединения страны под своим контролем и свергнуть проамериканское южновьетнамское правительство. Историк Илья Гайдук, изучив рассекреченные документы по этому вопросу, пришел к выводу: советские руководители опасались, что война в Индокитае станет «преградой на пути к разрядке с Соединенными Штатами и их союзниками». Однако прямое военное вмешательство американцев в гражданскую войну во Вьетнаме вынуждало Политбюро к ответным действиям. Возобладал идеологический мотив: исполнить «братский долг» и оказать вьетнамским коммунистам военную и экономическую помощь. Косыгин и другие сторонники восстановления отношений с Китаем стали доказывать, что советская помощь вьетнамским коммунистам – лучший путь для достижения этой цели. Все три коммунистические страны сплотятся против общего врага – американцев. Советский Союз стал наращивать поставки оружия Северному Вьетнаму и оказывать ему другие виды помощи.

В феврале 1965 года Косыгин в сопровождении Андропова и целого ряда других официальных лиц и специалистов отправился на Дальний Восток – это была попытка выстроить новую внешнеполитическую стратегию. Официально делегация направлялась в Ханой, но она дважды останавливалась «для дозаправки» в Пекине. Сначала в пекинском аэропорту Косыгин встретился с Чжоу Эньлаем, а на обратном пути – с Мао Цзэдуном. Переговоры Косыгина в Пекине вызвали у советской стороны тяжелое чувство: китайцы вели себя враждебно и заносчиво, они подвергли СССР жесточайшей критике за «ревизионизм» и отказались от каких-либо совместных действий, даже если речь шла о помощи Северному Вьетнаму. Переговоры в Ханое также подействовали на советское руководство отрезвляюще. Александр Бовин, работавший консультантом у Андропова и участвовавший в поездке, наблюдал за тем, как Косыгин пытался уговорить северовьетнамских руководителей не ввязываться в полномасштабную войну с США, но безрезультатно. Несмотря на идеологическую общность вьетнамских и советских руководителей, это были люди из разных миров. В Ханое у власти находились революционеры-националисты, ветераны подполья и антиколониальной борьбы. Советский Союз возглавляли государственные управленцы, которые достигли своих постов в результате многолетних аппаратных игр. Слишком долго вьетнамские коммунисты оставались на вторых ролях, следуя советам из Москвы и Пекина. Они были исполнены решимости добиться полной победы, не считаясь ни с человеческими жертвами, ни с советами «старших друзей».

Американские бомбардировки Северного Вьетнама привели к серьезному ухудшению советско-американских отношений. По всей стране организованно проходили массовые демонстрации протеста против «американской военщины» и митинги «солидарности с народом Вьетнама». Когда администрация президента Джонсона впервые обратилась к советской стороне с предложением начать переговоры по ограничению гонки стратегических вооружений, Политбюро встретило эту инициативу с прохладой. Косыгин имел к США личные счеты: во время его официального визита в феврале 1965 года в Северный Вьетнам американцы бомбили Ханой и порт Хайфон. Среди высших дипломатов уже было немало людей, полагавших, что СССР не стоит ссориться с Соединенными Штатами из-за Вьетнама. Но поскольку хор голосов, возмущенно клеймивших американские бомбардировки Северного Вьетнама, набирал силу, этим людям чаще приходилось отмалчиваться.

В мае 1965 года, в разгар американских бомбежек северовьетнамских городов и сел, в Москву пришло известие о вторжении американских морских пехотинцев в Доминиканскую Республику. Эта новость не на шутку встревожила членов Политбюро. На его заседании министр обороны Родион Малиновский характеризовал события во Вьетнаме и Центральной Америке как обострение международной обстановки и предположил, что теперь следует ожидать акций, направленных против Кубы. Он предложил, чтобы СССР в ответ предпринял «активные контрмеры», к примеру переброску воздушно-десантных частей к Западному Берлину и границам ФРГ и Венгрии. Как вспоминал Микоян, министр обороны «от себя добавил, что вообще нам в связи с создавшейся обстановкой следует не бояться идти на риск войны».

Как вспоминает Бовин, в середине 1966 года в ответ на дальнейшую эскалацию военных действий США во Вьетнаме советские военачальники и некоторые члены Политбюро вновь заговорили о необходимости поставить американцев на место, продемонстрировав им всю мощь советских вооруженных сил. Однако даже самым ярым приверженцам демонстрации силы пришлось признать, что у Советского Союза нет средств, которые воздействовали бы на политику Вашингтона и Ханоя во Вьетнаме. Кроме того, еще слишком свежи были в памяти события вокруг Кубинского ракетного кризиса. Микоян, Косыгин, Брежнев, Подгорный и Суслов выступили за то, чтобы проявить сдержанность.

1967 год принес кремлевским вождям новые потрясения. В лагере прокоммунистических сил в Юго-Восточной Азии разразилась катастрофа. Уже с октября 1965 года Индонезии шла массовая резня коммунистов, в результате которой верх одержал генерал Сухарто. В марте 1967 года он сместил президента Сукарно. В результате массового террора было уничтожено, по некоторым оценкам, более 300 тысяч коммунистов и их сторонников. Большая часть этих коммунистов ориентировалась на Китай, но это не умаляло ущерба: Советский Союз утратил влияние в этом регионе. Чуть позже, в июне 1967 года был нанесен сокрушительный удар по советским союзникам на Ближнем Востоке: Израиль нанес внезапный удар и разгромил вооруженные силы Египта, Сирии и Иордании и захватил большие куски их территории: Голанские высоты, Газу и Синай, Восточный Иерусалим. Казалось, повсюду – от Джакарты до Каира – позиции СССР рушились. Помочь Сукарно было уже нельзя. Но из Ближнего Востока советское руководство уходить не собиралось. Победа Израиля прямо отразилась на общественных настроениях в Советском Союзе: многие советские евреи вспомнили о своем «еврействе». Такой вспышки симпатий к Израилю не было с момента его провозглашения в 1948 году. Сотрудники КГБ доносили о разговорах в синагогах Москвы и Ленинграда, где молодежь славила министра обороны Израиля Моше Даяна и мечтала сражаться плечом к плечу со своими соплеменниками. Шестидневная война» на Ближнем Востоке вызвала реакцию государственного антисемитизма, новых ограничений продвижения евреев по службе и поступления их детей в престижные учебные заведения. Но все это меркло перед уроном, который нанесло советскому престижу поражение арабских армий, вооруженных и обученных советскими военными. Альянс с радикальными арабскими режимами рассматривался членами Политбюро как крупнейшее геополитическое достижение советской внешней политики с конца Второй мировой войны. Советские руководители во всеуслышание объявили о своей идейной солидарности с арабами и резко увеличили поставку Египту и Сирии современных вооружений, включая авиацию и средства ПВО, а также удвоили информационную и политическую поддержку, требуя от Израиля вернуть оккупированные территории. На Ближнем Востоке вскоре началась «война на истощение» с участием советских летчиков и военных инструкторов. В то же время Кремль опасался, что еще одна война между арабами и израильтянами приведет к росту напряженности советско-американских отношений и увеличит опасность вовлечения США в ближневосточный конфликт на стороне Израиля.

В период арабо-израильской войны и сразу после ее завершения члены Политбюро заседали практически без перерыва, чуть ли не круглыми сутками. Один из участников этих заседаний оставил в своем дневнике характерную запись, свидетельствующую об общих настроениях в те памятные дни: «После воинственных, хвастливых заявлений Насера мы не ожидали, что так молниеносно будет разгромлена арабская армия, в результате так низко падет авторитет Насера как политического деятеля в арабском мире. На него ведь делалась ставка как на „лидера арабского прогрессивного мира“. И вот этот „лидер“ стоит на краю пропасти, утрачено политическое влияние; растерянность, боязнь, неопределенность. Армия деморализована, утратила боеспособность. Большинство военной техники захвачено Израилем».

Членам Политбюро пришлось разрабатывать новый план действий для этого региона. Однако у участников Пленума ЦК КПСС, который был специально созван по данному вопросу, враждебность к Израилю и идеологические установки возобладали над чувством реальности. Советское руководство во второй раз с 1953 года решило разорвать дипломатические отношения с Израилем до тех пор, пока еврейское государство не достигнет соглашения с арабами и не вернет им земли в обмен на гарантии безопасности (в соответствии с резолюцией ООН № 242). То же самое сделали и другие восточноевропейские страны, а также Югославия. Немногие опытные специалисты сознавали, что этим шагом Москва связывает себе и советским дипломатам руки в регионе, но большинство в руководстве партии, включая Громыко и Суслова, отказывались пересматривать принятое решение. В отчаянной попытке сохранить советское присутствие на Ближнем Востоке СССР продолжал инвестировать деньги в Египет и Сирию, тратя там огромные суммы (только Египет задолжал Советскому Союзу около пятнадцати миллиардов рублей). В результате советская внешняя политика на Ближнем Востоке стала заложницей радикальных лидеров арабских государств, которые диктовали СССР свои требования. Действия Кремля лишний раз подтвердили, что члены нового коллективного руководства, в отличие от Сталина, являлись не архитекторами, а узниками революционно-имперской парадигмы. Так было и во Вьетнаме, и на Ближнем Востоке. Москва восстановит отношения с Израилем лишь в 1991 году, в момент развала СССР.

В разгар Шестидневной войны Политбюро ЦК КПСС направило Косыгина в Соединенные Штаты для проведения срочных переговоров с президентом Линдоном Джонсоном. Встреча состоялась в Глассборо, городке в штате Нью-Джерси, и, казалось, открывала путь для спокойных и содержательных переговоров на высшем уровне – путь, отвергнутый Хрущевым в 1960–1961 гг. Президенту Джонсону не терпелось покончить с войной в Индокитае, но без потери лица. Ему хотелось бы, чтобы Советский Союз стал посредником в соглашении по Вьетнаму. Он также созрел для того, чтобы вести крупномасштабные переговоры о взаимном сокращении стратегических вооружений и военных бюджетов. Джонсон и его министр обороны Роберт Макнамара также поставили вопрос о запрете на средства противоракетной обороны (ПРО) в связи с тем, что они только стимулируют гонку наступательных ракетных вооружений. Однако Косыгин не имел инструкций Политбюро для переговоров о контроле над вооружениями. К тому же его крайне раздражала американская поддержка Израиля. Советский посол в США Добрынин, наблюдавший за Косыгиным во время этой встречи, называл его «переговорщиком поневоле». Премьер превратно истолковал намерения Джонсона и Макнамары в отношении ПРО. В необычной для себя манере он гневно заявил: «Оборона – моральна, нападение – безнравственно». Как заключил Добрынин в своих воспоминаниях, «Москва в тот период стремилась прежде всего достичь ядерного паритета в стратегических наступательных вооружениях». Должно было пройти еще несколько лет, чтобы на место Косыгина в качестве внешнеполитического лидера и главного советского «миротворца» выдвинулся Брежнев. Лишь тогда в Кремле появился человек, который действительно хотел вести переговоры с Соединенными Штатами Америки.