Начало холодной войны внутри СССР

Сталин опасался, что на фоне общего состояния расслабленности и усталости после войны советская верхушка будет по инерции придерживаться курса на продолжение сотрудничества с западными державами даже ценой значительных уступок. Мягкотелое, с точки зрения вождя, поведение Молотова во время конференции в Лондоне подтвердило эти подозрения. Вернувшись в Москву в начале октября 1945 года, Молотов был вынужден в порядке «самокритики» покаяться в своих ошибках перед своими подчиненными на коллегии Народного комиссариата иностранных дел. В его изложении конференция была полем сражения, где «некоторые американские и британские круги» развернули «первую дипломатическую атаку на внешнеполитические завоевания Советского Союза».

Но для Молотова неприятности только начинались. В начале октября Сталин впервые с довоенного времени уехал отдыхать на Черное море. Официальное сообщение ТАСС об отъезде вождя дало повод слухам о его тяжелой болезни. За время войны кремлевский вождь сильно постарел, и иностранные журналисты начали гадать о его возможном уходе на покой. В корреспонденциях этих журналистов, проходивших цензуру специального отдела НКИД, не только пересказывались слухи о болезни и возможной отставке Сталина, но даже назывались имена его вероятных преемников – Молотова и Жукова. Читая на отдыхе ежедневно присылаемые ему материалы ТАСС с обзорами иностранной прессы, Сталин начал подозревать, что его ближайшие подручные (Берия, Маленков, Молотов и Микоян) специально распространяют подобные слухи, чтобы подготовить страну к отстранению стареющего вождя от государственных дел. На свою беду, Молотов, выступая на приеме для иностранных журналистов и, видимо, после одного-двух бокалов шампанского, намекнул на возможное ослабление государственной цензуры в отношении зарубежных средств массовой информации. Узнав об этом, Сталин уже не сомневался, что Молотов не только источник клеветнических слухов в иностранной печати, но и стремится добиться расположения западных держав, укрепляя свою международную репутацию за счет генералиссимуса. Сталин тут же отправил «тройке» своих замов (Берии, Маленкову и Микояну) в Кремль шифрограмму, в которой приказывал им разобраться с этим проступком. Их попытка вступиться за Молотова еще больше разозлила Сталина, усмотревшего в их действиях круговую поруку, – наихудший из возможных грехов в сталинском окружении. Он написал «тройке» грозную отповедь: «Никто из нас, – назидает Сталин, – не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему, на каком основании? Не потому ли, что пасквили входят в план его работы? До вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем». Одним росчерком пера он исключил Молотова из узкого круга высшего руководства и предложил Берии, Маленкову и Микояну снять его с руководящих постов. Можно вообразить, как отреагировали в Москве на убийственную сталинскую телеграмму. В отчете «тройки» вождю они писали: «Молотов после некоторого раздумья сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился. Напомнили ему об ошибках». Лишь через несколько дней, после телеграммы Молотова с мольбой о прощении и доверии, Сталин согласился назначить испытательный срок своему старому другу Вячеславу и разрешил ему продолжить переговоры с Бирнсом.

Готовя взбучку Молотову, Сталин одновременно держал в напряжении остальных своих подручных. В ответ на публикацию в советской прессе речи Черчилля, комплиментарной в отношении СССР и Сталина, он писал им: «У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу… Я уже не говорю о том, что советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня». В этой телеграмме заключена основная суть идеологической кампании, которая разразилась через несколько месяцев, – кампании по возбуждению агрессивной ксенофобии, призванной изолировать советское общество от «тлетворного влияния Запада». Чтобы доказать преданность вождю, все советские элиты, начиная с ближайшего окружения вождя, дожны были отныне выказывать рвение на новом идеологическом фронте.

Насколько обоснованны были сталинские подозрения? Вполне допустимо, что в случае смерти или устранения Сталина от власти, его подчиненные избрали бы менее амбициозный и более миролюбивый курс в отношениях с западными державами, прежде всего с США. Никто из кремлевских вождей не обладал уникальным сталинским талантом создавать себе и своей стране врагов почти на пустом месте и придумывать самые зловещие сценарии развития международных событий. Кроме того, помощники Сталина, как и другие представители номенклатуры, были не прочь завершить перманентную «войну со всеми и против всех» и насладиться наступившим наконец-то миром. Окружение Сталина видело и понимало, что страна обессилена и разорена – это стало очевидно по их шагам в 1953 году, как только тирана не стало. В то же время подручные Сталина сами были невольниками революционно-имперской парадигмы, во имя которой строилась советская сверхдержава. Им не вновь было разжигать ксенофобию и изоляционизм, их помыслы разрывались между планами мирного строительства, искушениями «социалистического империализма» и страхом за свою власть и жизнь. Среди них были и принципиальные коммунисты, вроде Молотова или председателя Госплана Николая Вознесенского, которые боялись впасть в зависимость от американских финансов и западной торговли, ослабить советскую автаркию и утратить суверенитет на мировой арене.

Осенью 1945 года в советских партийно-правительственных кругах активно обсуждался вопрос: нужно ли Советскому Союзу участвовать в международных экономических и финансовых организациях (Международный валютный фонд и Всемирный банк), создание которых было намечено в июле 1944 года на международной валютно-финансовой конференции в Бреттон-Вудсе. Те из высших руководителей, кто непосредственно занимался вопросами государственного бюджета, финансов, различных отраслей промышленности и торговли, считали, что как с практической, так и с экономической точки зрения СССР должен участвовать в этих структурах. Нарком финансов Арсений Зверев утверждал, что присутствие в этих организациях – пусть даже в качестве наблюдателя – поможет Советскому Союзу в будущем вести переговоры по внешней торговле и по кредитам с Западом. Этой же позиции придерживались Микоян и Лозовский. Они считали, что американские кредиты и передовые технологии необходимы для восстановления советской экономики. Остальные руководители, в том числе председатель Генплана Николай Вознесенский, высказывались против такого участия, считая, что иностранные долги подорвут экономическую независимость СССР. В октябре 1945 года бывший посол в Великобритании, глава комиссии по репарациям Иван Майский в своей докладной записке Молотову предостерегал: американцы дают займы англичанам для того, чтобы с их помощью открыть дорогу для финансово-экономической экспансии США внутри Британской империи. Особую тревогу, по его мнению, внушало то, что американцы настаивают на своем контроле над расходованием займов и «требуют от англичан отмены государственной монополии торговли». Американская мощь в сочетании с их доктриной «открытых дверей» расценивалась в Москве как стратегия мировой гегемонии – чрезвычайно опасная для Советского Союза.

Как считает Владимир Печатнов, к февралю 1946 года в кругах советского руководства возобладало мнение, что СССР следует держаться в стороне от Бреттон-Вудской системы. Некоторые должностные лица разделяли со Сталиным «нежелание делать советскую экономику более открытой и прозрачной, и нежелание отдавать часть советского золотого запаса» в распоряжение Международного валютного фонда, что требовалось для долевого участия в нем. В результате Сталин принял решение не ратифицировать соглашения и выжидать. В марте эта позиция уже была оглашена в официальных сообщениях Наркомфина: СССР не будет участвовать в международных финансовых организациях, чтобы не давать повода западным державам считать, что советская система слаба и готова безоглядно уступать «под нажимом США». Когда Молотова спросили об этом в 1970 году, он сказал, что американцы «затягивали нас в свою компанию, но подчиненную компанию. Мы бы зависели от них, но ничего бы не получили толком, а зависели бы безусловно».

9 февраля 1946 года, готовясь к первым послевоенным «выборам» в Верховный Совет СССР, генералиссимус выступил с речью на собрании избирателей Сталинского округа (впоследствии Бауманского района) Москвы, проходившем в Большом театре. В этой речи Сталин определил новые параметры и задачи для номенклатуры Коммунистической партии и органов государственной власти СССР. В речи, пронизанной идеологическими штампами, провозглашался откровенно односторонний курс на укрепление безопасности за счет наращивания советской военно-промышленной мощи. Подводя итоги войны, вождь преподнес победу над фашизмом исключительно как достижение советского общественного и государственного строя, даже не удостоив своих западных союзников добрым словом. Собравшийся в зале партийно-хозяйственный актив воспринял речь вождя как наказ – превратить в ближайшем будущем Советский Союз в мировую державу, не только догнать, но и превзойти «достижения науки за пределами нашей страны» (намек на будущую гонку атомных вооружений), а также «поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем». «Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей. На это уйдет, пожалуй, три новых пятилетки, если не больше. Но это дело можно сделать, и мы должны его сделать». Эту речь Сталин написал сам, несколько раз правил ее и даже определил, какой должна быть реакция собравшихся слушателей, собственноручно вставив в черновик после наиболее важных, с его точки зрения, параграфов такие фразы, как «бурные аплодисменты», «все встают, бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овацию» и т. п.

Речь передавалась по радио, была напечатана в газетах многомиллионным тиражом. Многие слушатели и читатели речи сразу же поняли: надежды на лучшую жизнь после войны можно похоронить, как и планы послевоенного сотрудничества с западными союзниками. Сталин приказал своей номенклатуре готовиться к еще одному большому скачку, который будет стоить населению СССР много крови, пота и слез. Многие обозреватели восприняли это выступление как окончательный отказ Сталина от сотрудничества с западными членами «Большой тройки».

В сущности, этот курс означал, что послевоенный период станет для советского общества временем всеобщей мобилизации и подготовки к будущим неотвратимым «случайностям». Судя по официальной статистике, военные расходы упали с 128,7 мрд рублей в 1945 году до 73,3 мрд рублей в 1946-м. Дальнейшее падение, однако, прекратилось, и после 1947 года они вновь начали расти. При этом надо иметь в виду, что официальные цифры не включают в себя стоимость атомного проекта, который оплачивался из «особых» государственных фондов. В планы на 1946 год входило построить 40 новых военно-морских баз. Началось строительство гигантских военных и научно-исследовательских комплексов. Вместе с тем отрасли экономики, производящие потребительские товары, прежде всего, сельское хозяйство, по-прежнему оставались в бедственном положении, на что указывают официальные данные, представленные Сталину министром финансов А. Зверевым в октябре 1946 года.

Материальное состояние советских людей, победителей в войне, упало до показателей, которые были значительно ниже довоенных, и гораздо ниже, чем у побежденных немцев. Государство реквизировало во время войны значительную часть доходов населения, побуждая и принуждая людей отчислять часть своей зарплаты на покупку облигаций военного займа, делать взносы в фонд обороны (хотя многие жертвовали добровольно) и повышая косвенные налоги. Несмотря на эти изъятия, у некоторых слоев населения, особенно связанных с черным рынком, остались денежные сбережения, которые они не могли потратить и не хранили в государственных сберкассах. В связи с товарной бедностью это давало высокий уровень инфляции и запредельные для населения цены на колхозных рынках. Даже уровень довоенной жизни, весьма низкий, в 1946 году казался советским людям недостижимой мечтой.

Речь Черчилля в Фултоне о «железном занавесе» дала кремлевскому вождю отличный повод предупредить советских граждан о предстоящих лишениях. 14 марта 1946 года газета «Правда» напечатала ответы тов. Сталина на вопросы своего корреспондента в связи с речью Черчилля. На самом деле и вопросы, и ответы Сталин написал сам и тщательно отредактировал весь текст так же, как и свою «предвыборную» речь. Вождь народов назвал Черчилля «поджигателем войны» и даже сравнил своего бывшего союзника с Гитлером, обвинив его в приверженности к «английской расовой теории», согласно которой «нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира». Сталин продолжил эту мысль: «По сути дела, господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, – в противном случае неизбежна война». Сталин умышленно составил отповедь бывшему партнеру по «Большой тройке» в самых грубых тонах: он хотел обозначить свое непримиримое отношение к попыткам Запада вторгнуться в сферы влияния СССР в Восточной Европе. Сталинский ответ как бы переводил стрелки народных чаяний с ожиданий сотрудничества и помощи от западных стран на надежду, что новой войны с этими западными странам может быть удастся избежать, если Советский Союз будет еще сильнее. Именно этот страх перед новой войной и надежда народа на его мудрое руководство были нужны Сталину для того, чтобы осуществить планы мобилизации всей страны.

Сталин поручил Андрею Жданову начать пропагандистскую кампанию в этом направлении – вскоре она получила название «ждановщины», хотя ее подлинным дирижером был кремлевский вождь. Во время войны Жданов, возглавлявший партийную организацию Ленинграда, «отличился» провальной организацией обороны, эвакуации и снабжения города. Понадобились усилия Жукова, затем Алексея Косыгина и ряда других, чтобы остановить немцев и наладить «дорогу жизни». Но Сталин не оставил своего любимца без дел: для выполнения указаний по разгрому свободолюбивых настроений в стране этот функционер подходил великолепно. Жданов родился в высокообразованной семье: его отец, как и отец Ленина, был инспектором народных училищ, мать была дворянкой, окончила Московскую консерваторию. Жданов выделялся среди сталинских подручных культурной русской речью. В апреле 1946 года именно ему было поручено направить в центральный аппарат партии и всем пропагандистам на местах «приказ товарища Сталина»: решительно пресекать саму мысль о том, что «советским людям нужно время, чтобы прийти в себя после войны, и т. п.»

Еще одной мишенью сталинской кампании стали советские военачальники. Сталин был недоволен тем, что военная верхушка почивает на лаврах, растрачивает боевой дух в пьяных загулах, распутстве и стяжательстве. Вместе с тем кремлевский вождь не доверял покорителям Германии, подозревая их в бонапартизме. Сталину хотелось приструнить генералитет и заодно сбить настроения военной вольницы, распространенные в войсках. Тем более что волей-неволей пришлось пойти на массовую демобилизацию. Согласно данным американской разведки, к сентябрю 1946 года численность личного состава Советской армии сократилась с 12,5 миллиона до 4–5 миллионов человек. В марте 1946 года первая пробная чистка партийных и военных кадров затронула верхние эшелоны «поколения победителей». Против нескольких крупных военачальников, государственных деятелей и инженеров-специалистов было заведено «авиационное дело». Своих должностей внезапно лишились нарком авиапромышленности генерал А. И. Шахурин и командующий ВВС маршал авиации А. А. Новиков – за то, что они вооружали Красную армию «бракованными» самолетами, и за отставание советской авиационной техники от США. Они были немедленно арестованы. Тогда же был снят с постов секретарь ЦК партии, член Оргбюро и начальник Управления кадров Г. М. Маленков, верный соратник Сталина, отвечавший во время войны за авиационную промышленность (впрочем, после заступничества Берии Сталин довольно скоро Маленкова простил и вернул в свой ближний круг).

Примерно в это же время сталинские органы госбезопасности донесли, что маршал Г. К. Жуков вагонами вывозил из Германии различное имущество и предметы роскоши для личного пользования. Сталин хорошо запомнил, что иностранная пресса называла Жукова возможным преемником вождя, и что Эйзенхауэр приглашал его приехать «в любое время» в США с визитом. После унизительного разбирательства в июне 1946 года всенародно признанного героя, открывшего Парад Победы, сняли с должности Главнокомандующего сухопутными войсками и заместителя министра обороны и отправили командовать Одесским военным округом. Кремлевский диктатор демонстрировал всему аппарату и армии: никакие боевые заслуги в прошлом не являются достаточной защитой от кар и унижений в будущем. И словно вдобавок ко всем обидам и несправедливостям в отношении ветеранов войны и многомиллионного народа Сталин в конце 1946 года отменил официальное празднование Дня Победы над Германией, перенеся выходной день с 9 мая на 1 января.

Нельзя сказать, что все военоначальники приняли эти унижения безропотно. Именно в это время службы НКГБ, по приказу Сталина, стали следить за всеми высшими военными чинами Советской армии, подслушивать и записывать их разговоры; содержание их доносилось вождю. После развала СССР в руки историкам попала запись разговора между генералом армии Василием Гордовым и бывшим начальником его штаба генералом Филиппом Рыбальченко, который состоялся в конце декабря 1946 года, накануне Нового года. Гордов, участник боев под Сталинградом, Берлином и Прагой, безжалостно расходовавший жизни своих солдат на полях сражений, был одним из тех, кто симпатизировал Жукову и поплатился за это своим высоким положением. Обида и водка развязали языки опальным генералам. Они сошлись во мнении, что на Западе люди живут гораздо лучше советских людей, а жизнь в деревнях стала просто нищенской. Рыбальченко говорил: «Вот жизнь настала – ложись и умирай! Озимый хлеб пропал, конечно. Все жизнью недовольны. Прямо все в открытую говорят. В поездах, везде прямо говорят. Живет только правительство, а широкие массы нищенствуют. Все колхозники ненавидят Сталина и ждут его конца». Гордов поинтересовался, «как бы выехать куда-нибудь за границу… на работу в Финляндию уехать или в скандинавские страны». Генералы сетовали на то, что никто не помогает СССР, и пришли к выводу, что сталинская политика конфронтации с англо-американским блоком может привести к войне с западными державами, которая закончится поражением Советского Союза. В заключение Рыбальченко сказал: «Думаю, что не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду. Ох, и будет! Если вообще что-нибудь уцелеет. Наш престиж падает, жутко просто. За Советским Союзом никто не пойдет».

Недовольные генералы осознавали, что именно Сталин – автор новых репрессий. И когда Рыбальченко предложил Гордову пойти к Сталину и покаяться, тот просто высмеял это предложение. С апломбом военачальника-победителя он воскликнул: «Кому? Подлости буду честно служить, дикости?! Инквизиция сплошная, люди же просто гибнут!» Спустя три дня, уже разговаривая наедине с женой, Гордов признался, что когда он проехал по районам (в качестве депутата Верховного Совета), то увидел, в какой нищете и лишениях там живут люди, и «совершенно переродился». «Я убежден, что если сегодня распустить колхозы, завтра будет порядок, будет рынок, будет все. Дайте людям жить, они имеют право на жизнь, они завоевали себе жизнь, отстаивали ее!» – и делал вывод: Сталин «разорил Россию, ведь России больше нет».

Трудно сказать, сколько еще было подобных разговоров среди подвыпивших «победителей» – поражает сам факт столь прямой и жесткой критики в адрес Сталина со стороны советских элит. Контраст между уровнем жизни в поверженной Европе и разоренным Советским Союзом был, впрочем, очевиден и шокировал всех, кто возвратился с войны. К концу 1946 года недовольство в кругах высшего руководства положением в стране резко возросло: жестокая засуха поразила наиболее плодородные земли на Украине, в Крыму, Молдавии, Поволжье, в центральных областях России, на Дальнем Востоке, в Сибири и Казахстане. Из-за природного бедствия, усугубленного нехваткой людских и материальных ресурсов после войны, возникла реальная опасность массового голода. Сталин вместо того, чтобы предотвратить катастрофу, продолжал упорно игнорировать наступление голода, так же как он поступал в 1932–1933 гг. в разгар коллективизации.

Как и в 1930-е гг. Сталин запретил употреблять само слово «голод» даже в секретной служебной переписке. Он предпочитал говорить о спекуляции и хищениях и обвинять во всем «вредителей», из-за которых якобы и возникли перебои со снабжением хлебом населения. Кремлевский руководитель знал, что в государственных закромах хранятся громадные «стратегические» запасы зерна, неуклонно пополняемые на случай новой войны. Однако он не позволял выделить эти резервы для продажи населению или даже для отпуска по карточкам. Кроме того, в советском Гохране было 1500 тонн золота, на которое можно было закупить продовольствие за границей. Позже Молотов и Микоян вспоминали, что Сталин запретил продавать и золото. Более того, вождь надменно отказался от американской продовольственной помощи, которая полагалась России по линии ЮНРРА (Администрации по вопросам оказания помощи и восстановлению при ООН). Сталин разрешил предоставить эту помощь Украине и Белоруссии, да и то в ограниченном объеме. Тем временем руководитель Кремля обещал советским ставленникам в правительствах Польши и Чехословакии, а также коммунистам в Италии, что СССР окажет этим странам помощь продовольствием: хлеб, конфискованный у голодающего русского и украинского крестьянства, использовался для поднятия рейтинга зарубежных коммунистов.

Внутри СССР Сталин проводил ту же политику, что и до войны: режим обирал до последней нитки население, доводя людей до полной нищеты, особенно крестьян и сельскохозяйственных рабочих, – с тем, чтобы получить средства на восстановление тяжелой промышленности, создание и производство новых вооружений. В период с 1946 по 1948 год налоги на крестьян увеличились на 30 %, а к 1950 году они подскочили на 150 %. К тому же государство отказалось возвращать деньги по военным облигациям – миллиарды рублей, которые оно «одолжило», а по сути, конфисковало у советских людей. Среди населения, которое едва сводило концы с концами, принудительно производилось размещение очередного облигационного госзайма.

Безусловно, Сталин знал о том, что многие люди недовольны властями. Но он также понимал, что только сам аппарат власти, его руководящие круги могут представлять для него настоящую угрозу. Микоян вспоминал: Сталин «знал качество русского мужика – его терпимость», долготерпение. Постепенно кадровые чистки, которые задумывались как средство обуздания гордыни и своенравия военно-политических элит, вылились в новый шквал репрессий. В 1945 и 1946 гг. число официальных обвинений, выдвинутых Особым совещанием при НКВД, сократилось с 26 до 8 тыс., однако к 1949 году выросло до 38,5 тыс. В январе 1947 года генерал Гордов, его жена и генерал Рыбальченко были арестованы, как и многие другие крупные военачальники и члены их семей. В это время чистки среди высших кадров еще носили ограниченный характер, осуществлялись втихомолку, без публичного обсуждения. Но уже спустя пару лет, когда холодная война окончательно разделит мир на два противоположных лагеря, кремлевский диктатор начнет готовить одно кровопускание за другим, в том числе и среди представителей высших кругов страны.