От иранского кризиса к доктрине сдерживания

Иранское правительство осознало, что в сложившихся обстоятельствах вести переговоры о сепаратистах ему придется непосредственно с Москвой. 19 февраля 1946 года новый премьер-министр Ирана Ахмад Кавам эс-Салтане прибыл в Москву для встречи со Сталиным. Переговоры длились в течение трех недель. Кавам имел репутацию прагматичного и продажного дельца, с которым можно было пойти на сделку. Сталин и Молотов действовали по методу «кнута и пряника»: с одной стороны, Молотов на встречах с Кавамом сильно давил на него, добиваясь автономии для Иранского Азербайджана и нефтяных концессий для Советского Союза и обещая посредничество между Тегераном и сепаратистскими режимами. Кавам был вежлив, но уклончив. Он ссылался на закон, принятый меджлисом, который запрещал предоставлять какие-либо концессии до полного вывода иностранных войск с территории Ирана. После безрезультатных встреч с Молотовым и долгого ожидания иранского премьера принял, наконец, Сталин. Кремлевский вождь заявил Каваму, что Москва якобы вовсе не стремится присоединить Иранский Азербайджан и откажет сепаратистам, если даже они этого попросят. Вместе с тем он посоветовал Каваму все же дать азербайджанцам в Иране какую-то автономию. Он также прозрачно намекнул Каваму, что если тот пойдет на «реформы» и поменяет иранскую конституцию, то есть будет править страной как диктатор, то советские войска не дадут его в обиду. Для подкрепления последнего довода советские танковые части начали выдвигаться в направлении Тегерана. Иранский руководитель уклонился от сталинской «помощи», но устно пообещал ему, что, как только пройдут выборы в меджлис, он добьется для Советского Союза нефтяной концессии. На этом переговоры в Москве закончились, и Кавам вернулся в Тегеран, взяв с собой нового советского посла Ивана Садчикова, бывшего заведующего отделом Ближнего Востока Министерства иностранных дел СССР. Садчиков должен был осуществлять постоянную связь между иранским лидером и Кремлем.

Вскоре оказалось, что иранский политик перехитрил Сталина. Азербайджанский историк Джамиль Гасанлы делает вывод, что иранский премьер-министр «вовремя и верно расценил возможности США в послевоенном мире» и стал ориентироваться на Вашингтон, а не на Москву. 2 марта 1946 года истек срок присутствия иностранных войск на территории Ирана. СССР открыто нарушал договоренности. Кавам еще не вернулся из Москвы, а по совету американских дипломатов министерство иностранных дел Ирана и меджлис уже решили обратиться с протестом в ООН – блестящий ход, который смешал советские карты в Иране. «Иранский кризис» взбудоражил те круги в американском обществе, которые верили в Объединенные Нации и надеялись не повторить ошибок Лиги Наций в 1930-е гг., пресечь в зародыше источники возможной агрессии, укрепить уважение к международному праву и обязательствам. С точки зрения этих людей, под угрозой оказалось не просто будущее иранской нефти, а прочность послевоенного мира.

К марту 1946 года, когда разгорался конфликт между СССР и Ираном, во внешнеполитических и военных кругах США возобладало настороженное, если не сказать отрицательное отношение к Советскому Союзу: если раньше американские политики стремились завоевать доверие Сталина, то отныне каждый шаг Кремля расценивался как очередное проявление скрытых агрессивных замыслов. Трумэн принял решение послать в черноморские проливы линкор «Миссури» ВМФ США, формально – для доставки в Стамбул тела внезапно умершего турецкого посла, а фактически – для оказания помощи Турции перед лицом советского ультиматума. 28 февраля Бирнс, которому Трумэн сделал выговор за его мягкость в отношении Советов, публично заговорил о курсе «терпения и твердости» в отношениях с Советским Союзом. Через день после встречи Сталина с Кавамом Джордж Кеннан послал из посольства США в Москве «длинную телеграмму» в Госдепартамент. В этом меморандуме, мгновенно разошедшемся по вашингтонским кабинетам власти, Кеннан разъяснил, что Соединенным Штатам никогда не удастся сделать из Советского Союза надежного партнера по международным делам. Он предложил взять на вооружение стратегию сдерживания советского экспансионизма. 6 марта Черчилль в присутствии Трумэна произнес свою речь о «железном занавесе» в колледже американского городка Фултон, а на следующий день Вашингтон направил в Москву ноту протеста, в которой говорилось, что Соединенные Штаты не могут «оставаться равнодушными» к задержке вывода советских войск из Ирана. Иранский премьер-министр покинул Москву в тот день, когда газета «Правда» опубликовала гневную отповедь Сталина Черчиллю. Как заметил один историк, поддержка Ирана весной 1946 года «означала переход Соединенных Штатов от пассивной к активной внешней политике» в послевоенном мире.

Слушания по Ирану на заседании Совета Безопасности ООН были назначены, по настоянию американцев, на 25 марта. В процессе подготовки к полемике на этом заседании Молотов и дипломаты МИД СССР обнаружили, что Советский Союз находится в дипломатическом вакууме. «Мы начали щупать этот вопрос – никто не поддерживает», – вспоминал Молотов. Сталин не предвидел таких серьезных последствий иранского кризиса. К поднявшейся шумихе вокруг Ирана он вначале отнесся лишь как к еще одной войне нервов, проверке советской воли на прочность, выяснению отношений между политическими фигурами, как бывало уже не раз. То, что американцы активно вмешались в его игру, вызвало у Сталина раздражение, но он не решился на прямую конфронтацию с США. За день до начала слушаний в ООН кремлевский правитель отдал приказ немедленно вывести войска из Ирана и дал указание советскому послу в Тегеране Садчикову потребовать от Кавама отозвать иранские претензии в ООН. Но если Сталин думал таким образом предотвратить иранский кризис, то он ошибался. Давление на Иран вкупе с агрессивным поведением в отношении Турции позволило антисоветски настроенным кругам в администрации Трумэна взять верх, а компания против советской угрозы, развернувшаяся в американской прессе, получила новый сильный импульс.

Когда упавший духом лидер АДП Джафар Пишевари начал роптать о том, что советские власти «предали» его партию, Сталин счел нужным направить ему в ответ личное послание. Вождь народов писал, что Пишевари неправильно оценивает «сложившуюся обстановку как внутри Ирана, так и в международном разрезе». Присутствие советских войск в Иране «подрывало основы нашей освободительной политики в Европе и Азии». Вывод советских войск, продолжал Сталин, сделает незаконным присутствие англичан и американцев в других странах, что позволит «развязать освободительное движение в колониях и там сделать свою освободительную политику более обоснованной и эффективной. Вы, как революционер, конечно, поймете, что мы не могли иначе поступить». Мало кто cмог бы изобразить черное белым с таким циничным хладнокровием.

На первых порах дипломатическое поражение СССР не выглядело таким уж очевидным. В апреле 1946-го Кавам согласился предоставить нефтяные концессии Советскому Союзу, оговорившись, что должен получить одобрение на этот шаг у вновь избранного меджлиса. И лишь в сентябре Сталин признал, что выборы в иранский парламент так и не назначены и, следовательно, вопрос о концессиях «может повиснуть в воздухе». Как водится, он отругал своих подчиненных, прежде всего Молотова и МИД, за то, что они проглядели иранскую уловку, но наказывать никого не стал. В октябре премьер-министр Ирана, заручившись поддержкой англичан и американцев, начал наступление против сепаратистов с намерением восстановить власть Тегерана на северо-западе страны. Оставленные без советской военной поддержки, власти самопровозглашенных автономий – курдской и азербайджанской – были обречены. Когда иранские правительственные войска вошли на территорию северных провинций, Сталин оставил повстанцев на произвол судьбы. Только после настоятельных просьб Багирова он согласился дать политическое убежище в СССР Пишевари, верхушке АДП и некоторому числу беженцев – но не более того. Несмотря на это поражение азербайджанского национализма в Иране, Багиров, как и многие другие жители Советского Азербайджана, не теряли надежды, что, в случае военного конфликта между Советским Союзом и Ираном, удастся аннексировать Иранский Азербайджан. Однако затевать конфликт с западными державами из-за Азербайджана кремлевский вождь не собирался.

Незадолго до этого Сталин потерпел еще одно внешнеполитическое поражение – в войне нервов с Турцией. 7 августа 1946 года Москва направила турецкому правительству ноту, в которой заново озвучила «предложение о совместном контроле» над черноморскими проливами. На этот раз советская нота не содержала ни слова о территориальных притязаниях, и советским дипломатам было указано намекнуть туркам, что если соглашение по проливам будет достигнуто, то все претензии будут сняты. Однако Анкара, уже чувствовавшая за своей спиной поддержку Вашингтона и Лондона, и в этот раз ответила решительным отказом. Маневр Сталина неожиданно обернулся против него самого: в глазах американских политиков и военных Советский Союз превращался в главный источник угрозы послевоенному миру. Основываясь на противоречивых американских разведданных, в которых сильно завышалась концентрация советских войск в Болгарии, у границ Турции, в Вашингтоне впервые стали подумывать о возможности атомного удара по Советскому Союзу, в том числе по заводам на Урале и нефтяным предприятиям на Кавказе. Видимо советские агенты донесли эту новость до Сталина. Тот наконец осознал, что его балансирование на грани конфликта рождает негативные последствия, и пошел на попятную. Публично генералиссимус демонстрировал свое безразличие к американской атомной монополии, но за его бравадой крылось молчаливое признание американской мощи.

Сталин оказался не готов схлестнуться с Соединенными Штатами по турецкому вопросу – к огромному огорчению грузинских руководителей. Акакий Мгеладзе, сталинский любимец и один из высоких партийных деятелей Грузии, в частной беседе с маршалом Федором Толбухиным, командующим Закавказским военным округом, выразил свое разочарование. Мгеладзе жаловался, что украинцы «вернули себе» все земли, а грузины все еще ждут. Толбухин с большим сочувствием отнесся «к чаяниям» грузинского народа. Но грузинам, как и азербайджанцам, пришлось удовлетвориться существующими границами своих республик.

Ключевым фактором, который спутал Сталину его расчеты, стало поведение Соединенных Штатов. Начиная с февраля 1946 года американцы взяли на вооружение новую стратегию: они стали активно выступать в защиту не только Турции и Ирана, но и Восточной Европы, рассматривая страны и области на этих территориях в качестве потенциальных жертв «коммунистической экспансии». С осени 1945 года США стали играть определяющую роль на мировой арене. И после февраля 1946 года администрация Трумэна приняла решение сдерживать Советский Союз, кардинально отступив от рузвельтовской политики втягивания сталинского режима в клуб «великих держав». Американская политика стала смещаться от поиска сотрудничества к твердому противодействию «проискам Москвы». Поскольку таковой была и позиция Великобритании, особенно после ухода в оппозицию консерваторов и победы лейбористов в июле 1945 года, вероятность успешной дипломатической игры Сталина в формате «Большой тройки» начала быстро таять.

В начале 1946 года Советский Союз все еще пользовался громадным авторитетом в мире, и на Западе у него было огромное число сторонников. Однако самых влиятельных друзей он уже лишился. Со смертью Рузвельта, болезнью и смертью Гарри Гопкинса, уходом с политической арены Генри Моргентау, Гарольда Икеса и других членов рузвельтовской команды реформаторов для Советского Союза навсегда завершилась эра «особых отношений» с Соединенными Штатами. Единственным видным союзником Сталина в американском правительстве оставался министр торговли, бывший вице-президент Генри Уоллес, который открыто выступал за продолжение сотрудничества с Москвой и после войны. В сентябре Уоллес разругался с Трумэном и вышел из состава его правительства, но решил установить прямую связь со Сталиным через каналы советской разведки. В конце октября 1945 года Уоллес встретился с резидентом нелегальной разведки НКГБ в Вашингтоне и высказал ему следующие мысли: «Трумэн – это мелкий политикан, случайно занявший теперешний пост. Он часто имеет “благие” намерения, но слишком легко поддается влиянию окружающих его лиц». По словам Уоллеса, «за душу Трумэна борются сейчас две группы». К одной, меньшей, принадлежал сам Уоллес. Другая, более мощная и влиятельная, включает госсекретаря Бирнса и настроена крайне антисоветски. Члены этой группы в правительстве «противопоставляют идею доминирующего англосаксонского блока (состоящего в основном из США и Англии)» резко враждебному славянскому миру, «находящемуся под пятой России», который должен противостоять «чрезвычайно враждебному славянскому миру», руководимому СССР. Уоллес оговорился, что СССР «мог бы значительно помочь этой меньшей группе», но от конкретного обсуждения вопроса уклонился.

Резидентура НКГБ переслала этот материал в Москву, и он был доведен до сведения Сталина. Разумеется, вождь не собирался менять свою внешнюю политику, чтобы помогать Уоллесу и американским левым, среди которых было немало тайных коммунистов и им сочувствующих. По-видимому, он решил, что отвечать Уоллесу не нужно, хотя и можно использовать эту политическую фигуру во время следующих президентских выборов в США.

Нам неизвестно, что думал Сталин о поступавших к нему донесениях от сотрудников аналитических и разведывательных служб, в которых уделялось внимание ухудшению образа Советского Союза в американской прессе и общественном мнении. Осенью 1945 года для советских резидентур разведки в Северной Америке наступили тяжелые времена. Из советского посольства в Оттаве (Канада) бежал шифровальщик ГРУ Игорь Гузенко, который передал канадским властям секретные документы о деятельности обширной агентуры военной и политической разведок СССР. В этой агентуре были видные ученые и государственные чиновники в Канаде и США. В начале ноября американка Элизабет Бентли пришла в ФБР и дала показания о своей работе на советскую разведку. В годы войны Бентли была руководительницей сети нелегальных коммунистов, насчитывавшей десятки человек, которые работали на советскую разведку и занимали видные посты в американских государственных структурах. Эти разоблачения вызвали эффект снежного кома. Они подвердили худшие подозрения Трумэна и других членов политической верхушки США в отношении СССР. Тогда руководители советской разведки с большим запозданием осознали, что произошло. Лишь 24 ноября глава НКГБ В. Меркулов направил доклад Сталину, Молотову и Берии с объяснением причин невиданного провала. Американский историк Алан Вайнштейн и бывший сотрудник КГБ Александр Васильев, получившие доступ к документам по этому делу в начале 1990-х гг., пришли к выводу, что из-за предательства Бентли «вся разведработа НКГБ в Соединенных Штатах была практически заморожена», и более шестидесяти советских агентов оказались в списках ФБР. Чтобы вывести этих агентов из-под удара и обезопасить оставшихся, НКГБ законсервировал на долгие месяцы не меньше полусотни важнейших источников информации, включая Дональда Маклина, работавшего секретарем посольства Великобритании в Вашингтоне и имевшего в Москве оперативное имя «Гомер». Документы из архива ГРУ не попали в руки исследователям, но очевидно, что советская военная разведка также прекратила контакты со своей сетью агентов в Северной Америке. Все работники проваленных резидентур, действовавшие под дипломатическим прикрытием, были отозваны в СССР.

Сталин и остальное военно-политическое руководство СССР внезапно оказались в почти полном неведении относительно того, что творилось в политических кругах Америки, да еще в тот самый момент, когда происходил резкий переход от политики сотрудничества к политике сдерживания СССР. Эта вынужденная «слепота» продлилась долго. Советская разведывательная деятельность в США начала вновь оживать только в 1947 году и в значительно меньшем объеме, чем до провалов. Советская политическая и военная разведка в США еще долго оставалась без ценной агентуры и опытных кадров, способных организовать разведывательную работу.

Впрочем, Сталину не нужны были суперагенты, чтобы узнать о резком ужесточении позиции Соединенных Штатов по отношению к СССР. Историк Владимир Печатнов выяснил, что советской разведке все-таки удалось раздобыть в Вашингтоне текст «длинной телеграммы» Кеннана. Советское руководство не могло не понимать, во что может вылиться американо-британский союз с геополитической точки зрения: экономический потенциал Америки и ее атомная монополия, в сочетании с военными базами Британской империи, расположенными по всему земному шару, – комбинация, которая ставила бы Советский Союз в очень уязвимое положение. И все же Сталин, похоже, продолжал действовать, как будто он не страшился этой опасности. Печатнов задается вопросом: понимал ли Сталин, «что его собственные действия порождают все большее противодействие». Вероятно, кремлевский вождь действовал, исходя из других установок.

Американский историк Джон Гэддис полагает, что Сталин действовал исходя из идеологических установок. В соответствии с ленинской теорией империализма капиталистические державы, раздираемые противоречиями и конкуренцией, не могли договориться по поводу передела мира и ресурсов и, следовательно, не могли надолго объединиться против Советского Союза. Давая оценку своим западным оппонентам, Сталин делал упор на «империалистическую» подоснову их поведения. Уже приводились его слова об Эрнесте Бевине и Клементе Эттли как «дураках», которые не знают, что делать с великой Британской империей. Быть может, генералиссимус ждал возвращения Черчилля, матерого империалиста, с которым можно и договариваться, но которого можно было и обставлять в большой игре. Сталин ожидал также, что после войны обязательно начнется очередной экономический кризис, и противоречия между капиталистическими державами резко обострятся.

Нельзя упускать и другое: сталинский экспансионизм был неразрывно связан с сутью сталинского режима, которая заключалась в постоянной мобилизации сил народа для подготовки к будущей войне, разжигании шовинизма, использовании худших форм национализма и в конечном счете в утверждении абсолютного культа вождя-спасителя. Кремлевская политика «социалистического империализма» в 1945–1946 гг. нуждалась в постоянной подпитке. Сталин видел себя вождем, который должен мобилизовывать массы и «чистить» элиты в ожидании мирового катаклизма. В то же время образ врага и внешней угрозы с поразительной легкостью находил массовую поддержку в стихийном национализме и шовинизме – чем большей кровью была куплена «социалистическая империя», тем больше «начальство» и «народ» сливались в едином порыве, чтобы ее защитить.

В конечном счете, что бы ни думал Сталин, большинство историков едины в том, что без его расчетов и просчетов холодная война не началась бы так стремительно. Сталинская тактика в отношении Турции и Ирана способствовала началу тесного послевоенного сотрудничества Великобритании и Соединенных Штатов и кристаллизовала мнение американской политической верхушки о том, что необходимо оказать решительный отпор «советскому экспансионизму». Самоуверенность победителя, чувство непогрешимости и превосходства над своими западными партнерами сыграли со Сталиным нехорошую шутку. Вождь народов проповедовал осторожность и терпение, но то и дело действовал жестко и грубо – как он привык действовать у себя в стране. Любимыми инструментами Сталина была Советская армия и тайная полиция. Послушные его воле зарубежные коммунисты и связанные с ними левые силы были вспомогательным инструментом, которым можно было легко пожертвовать. Что же касается дипломатических шагов и формирования благоприятного западного общественного мнения, то эти направления оказались катастрофически запущены – именно это предвидел и этого опасался Литвинов. Неспособный признать собственные ошибки как внутри страны, так и на международной арене, Сталин продолжал их усугублять, пока напряжение между СССР и США не вылилось в полномасштабную конфронтацию. Когда же конфликт стал очевиден, кремлевский вождь перестал идти на тактические уступки, вместо этого он начал готовиться к обострению. Сталин был циничным прагматиком власти, но марксистско-ленинский «теоретический» лексикон приходил ему на помощь, чтобы оправдать свои ошибки и просчеты неизбежностью мировой схватки, в которой может принести успех лишь грубая сила, и где нет ни постоянных друзей, ни верных партнеров и союзников. Такой симбиоз практики и мировоззрения не оставлял иного выбора, кроме как встать на путь мобилизации всей мощи СССР и тех стран, которые попали под контроль Кремля.

Разумеется, не только Сталину следует приписывать ответственность за развязывание холодной войны. Превращение Америки в мировую державу и решимость администрации Трумэна использовать американскую мощь для возрождения либерального капитализма в Европе и сдерживания советской экспансии в других районах мира стали самой главной и неприятной неожиданностью для Сталина. Многие историки согласны в том, что Соединенные Штаты взяли на себя роль сверхдержавы не только в ответ на политику советских властей, но и в соответствии с собственными представлениями о будущем устройстве мира. Программа построения «свободной и демократической» Европы и сдерживания коммунизма, составленная в духе Вудро Вильсона и подкрепленная атомной монополией, а также финансовой, промышленной и торговой мощью Соединенных Штатов, стала новой и по-своему революционной силой, в корне изменившей структуру и характер международных отношений. В политических кругах США и американском обществе всегда находились влиятельные лица, которые, как отмечает американский автор У. Смайзер, считали, что «только [Соединенным Штатам] можно иметь глобальные интересы и держать вооруженные силы во всем мире». В представлении таких людей, верящих в американскую исключительность, Советскому Союзу можно было позволить участвовать в послевоенном устройстве, но только как региональной, а не мировой державе. И все же остается лишь гадать, насколько быстро сторонники американской мировой гегемонии победили бы громадную инерцию изоляционизма и усталости в американском обществе после войны, не приди им на помощь образ советской коммунистической угрозы, подкрепленный действиями Сталина. Именно страх перед этой новой угрозой сделал лозунг особой миссии США как «лидера свободного мира» безальтернативным.

Кремлевский вождь перенес на послевоенное время те уроки, которые он извлек из наблюдения и изучения международных отношений европейских стран в XIX и в первые десятилетия XX века. Но именно эти уроки, наряду с идеологическими убеждениями, не позволили Сталину вовремя распознать мощные мотивы, двигавшие американской политикой участия в мировых делах. Сталин допускал, что изоляционизму США когда-нибудь придет конец, но он не мог предположить, что идеи об «американском веке», о которых начали говорить в США в годы Второй мировой войны, так скоро воплотятся в жизнь, и что американцы останутся в Западной Европе и Японии с целью их переустройства на рыночно-либеральных принципах. Вплоть до осени 1945 года Сталин извлекал множество выгод из сотрудничества с Вашингтоном. Опыт общения с администрацией Ф. Рузвельта дал ему основания считать, что он и в дальнейшем сможет договариваться с американцами и расширять зоны советского влияния в мире за счет Великобритании и других европейских держав, не встречая сопротивления США. Сталин никак не мог предвидеть, что администрация Трумэна возьмет принципиальный, по сути, идеологический курс на сдерживание советской экспансии в любой части света и даже поставит под сомнение сферу советского влияния в Восточной Евpone. Более того, советский вождь не мог предвидеть, что доктрина сдерживания станет стратегией для правящих кругов США на десятилетия вперед.

Сталину все же удалось избежать одной большой ошибки – лобового столкновения с США. Он тщательно следил за тем, чтобы его экспансионизм всегда имел благовидное прикрытие – с точки зрения советских интересов безопасности или интересов этнических и национальных движений. Советский лидер предпочитал изобразить дело так, что не он, а западные державы отступают от духа ялтинско-потсдамских соглашений и мешают СССР воспользоваться законными плодами своей победы. Позднее Молотов воскликнет: «Ну что значит холодная война? Обостренные отношения. Все это просто от них зависит или потому, что мы наступали. Они, конечно, против нас ожесточились, а нам надо было закрепить то, что завоевано». Большинство членов советской элиты также пребывало в убеждении, что Сталин лишь оборонялся, и одни лишь Соединенные Штаты развязали холодную войну. Правда, так думали далеко не все. Понадобились изощренные пропагандистские кампании и новые репрессии, чтобы развернуть обескровленное войной общество к новой конфронтации с недавними союзниками по антигитлеровской коалиции.