Глава 2. Воспоминания

Побывав у сэра Огастеса Фрэнкса и обсудив не слишком радужные финансовые перспективы, лорд Дарнем направил свои стопы в музей. Походка его была решительна, осанка безупречна, думы мрачны. Совместно с лордом Гамильтоном и другими уважаемыми членами Фонда исследования Египта предстояло решить вопрос о запланированной выставке.

Сбив тростью снег, налипший на носки ботинок, и стряхнув хлопья с цилиндра, лорд Дарнем вошел в просторный холл и замер на месте, беспомощно оглядевшись. В музее опять туда-сюда деловито сновали полицейские.

За их спинами лорд Дарнем разглядел внушительную фигуру лорда Гамильтона. По его встопорщившимся усам лорд Дарнем определил, что глава Фонда находится в крайне возбужденном состоянии.

– Вот и вы! –  воскликнул лорд Гамильтон, решительно отодвигая в сторону коренастого, плотного констебля и подзывая лорда Дарнема, который первым делом спросил:

– Боже мой, нас опять ограбили?

– Гораздо интереснее, друг мой! –  Глава Фонда взял его под руку и повел в свой кабинет. По дороге он не проронил ни слова, предоставляя коллеге рисовать в своем воображении картины одну страшнее другой. Прекрасно справляющийся с любыми сложностями на раскопках, будь то ядовитые змеи и скорпионы, хищные шакалы, песчаные бури, жажда или разбойники, на родине лорд Дарнем чувствовал себя беспомощным винтиком в безжалостной системе условностей. Как жаль, в иные моменты размышлял он, что джентльмен в Лондоне не может просто приставить револьвер ко лбу оппонента и склонить его на свою сторону. Увы, здесь приходится вести словесные дуэли, в которых выигрывает не тот, кто прав, а тот, чей адвокат выступит энергичнее и цветистее. Или тот, у кого весомее банковский счет и длиннее родословная. Право слово, быть джентльменом иногда так утомительно…

Гамильтон отпер дверь, возле которой дежурил полицейский, и обернулся к Дарнему.

– Приготовьтесь, дорогой сэр, зрелище ужасное.

– Я готов ко всему, –  мрачно произнес тот.

– Джеммураби вернулся, –  медленно и как-то торжественно сказал лорд Гамильтон.

«Сам?» –  хотел было спросить лорд Дарнем, но прикусил язык, понимая всю абсурдность такого вопроса.

– Входите. –  С этими словами лорд Гамильтон распахнул дверь кабинета.

О да, это был он, незадачливый родственник Снофру, фараон, рассчитывавший на бессмертие и не обретший покой даже спустя века. Лорд Дарнем узнал его с первого взгляда, поскольку много часов провел, изучая каждый дюйм драгоценной мумии.

Боги, в каком же неприглядном виде возлежала эта мумия теперь на письменном столе!.. Века не оставили ни тени привлекательности этому некогда гордому сыну Египта. Но века не причинили даже десятой доли того ущерба, что нанесли неизвестные, но уже ненавидимые всеми фибрами ученой души вандалы.

– Как?.. –  прошептал лорд Дарнем, скинув пальто на стул для посетителей и метнувшись к столу. –  Как вы его нашли? Что, бога ради, с ним случилось?

– Его нашел сторож, делавший обход на рассвете. –  Гамильтон сел в свое кресло и устало потер лоб. –  Вернее, он заметил подозрительный мешок на ступеньках возле главного входа. Сунул в него нос и, впечатлившись зрелищем, поспешил к себе в каморку, чтобы разбавить всколыхнувшиеся чувства алкоголем. Спирт придал ему храбрости, и он вызвал полицию. А полиция уже вызвала меня.

– Этот бедолага, сторож, надеюсь, с ним все в порядке?

– Я отправил его домой, –  сказал лорд Гамильтон. –  И послал за вами.

Лорд Дарнем осторожно, почти нежно прикоснулся к черепу Джеммураби, указательный палец очертил лобные бугры, надбровные дуги, скуловые кости, носовое отверстие, верхнюю челюсть… Нижняя челюсть скалилась на египтолога из мешка, лежавшего на краю стола.

– Саркофаг не вернули, –  сказал лорд Гамильтон, –  и, учитывая его стоимость, полагаю, что уже не вернут.

– Что говорит полиция? –  Лорд Дарнем положил череп на стол, пристроил к нему челюсть и принялся выкладывать все имеющиеся кости в анатомической последовательности.

– Полиция хранит молчание. Они озадачены не меньше нашего.

– Как обычно, –  буркнул себе под нос Дарнем.

Оба египтолога надолго замолчали. Один методично сортировал кости, другой, вооружившись лупой, осматривал каждую из них на предмет повреждений.

Их молчаливое, но такое красноречивое согласие нарушил профессор Ван Хельсинг.

Дверь в кабинет была приоткрыта, и он, незамеченный, принялся наблюдать за работой египтологов. В глазах его горел огонь, знакомый студентам и коллегам по университету, тот огонь, что отличает настоящего ученого, несмотря на все жизненные коллизии.

Лорд Дарнем аккуратно положил на стол правую лучевую кость. Выше располагалась плечевая кость, а еще выше –  ключица. Лопатка и локтевая кость с правой стороны скелета отсутствовали. Дав лорду возможность полюбоваться проделанной работой, профессор согнутыми костяшками пальцев постучал в дверь и шагнул вперед.

– А вот и вы! –  приветствовал его лорд Гамильтон, поднимаясь из-за стола и пожимая протянутую руку. –  Присоединитесь к нашему маленькому пиру духа?

– Разумеется да! –  без тени колебаний ответил профессор, приближаясь и окидывая бренные останки фараона быстрым, но внимательным взглядом. –  Судя по внешнему виду его покойного царского величества, за время отсутствия он успел осмотреть все лондонские злачные заведения.

Лорды переглянулись, затем разом посмотрели на Джеммураби, снова друг на друга и расхохотались, явно в красках представив себе похождения мумии.

– Однако я хотел бы узнать у моих уважаемых коллег, почему бы нам не перейти в лабораторию? –  намекнул Ван Хельсинг, когда те наконец отдышались.

– Признаться, я был настолько поражен возвращением фараона, что забыл обо всем остальном! –  сокрушенно вздохнул лорд Дарнем. –  Разумеется, нам следует перенести останки в более подходящее место.

– Кроме того, –  сказал Ван Хельсинг, окинув взглядом кости, –  поверхность стола коротковата, чтобы выкладывать на ней скелет полностью.

Вот почему домой профессор вернулся только в сумерках.

Он проведал Игоря, убедился, что тот принял надлежащие лекарства, и прошел в гостиную, где Джонатан дожидался его, устроившись у камина с толстым томом весьма почтенного вида на коленях. В соседнем кресле, которое обычно занимал профессор, развалился Эрик, делая вид, что читает вечернюю газету.

…Игорю отвели одну из комнат для прислуги. Миссис Тёрнер сперва возражала против того, чтобы устроить дома лазарет, тем более для иностранца, но затем, услышав трагическую (и значительно сокращенную) историю Игоря, сменила гнев на милость. К приятному удивлению хозяйки, гость оказался чистоплотным, хозяйственным и серьезным мужчиной.

Как только Ван Хельсинг решил, что состояние пациента позволяет ему говорить, Игорь рассказал о случившемся. Так они узнали, что Аурель получил приглашение навестить своего друга Дориана Грея в его особняке на Парк-лейн, куда Игорь в тот раз не сопровождал его. Оставшись дома, он посвятил себя привычным заботам, пока не почувствовал странную и все усиливающуюся тревогу за своего молодого хозяина. Именно тогда на Игоря напали другие слуги, нанятые по рекомендации Грея. К счастью, сочтя его мертвым, они просто выбросили тело на улицу.

Через некоторое время Игорь пришел в себя и, собрав последние силы, бросился за молодым господином. Дальнейшие события пересказывал уже Эрик.

Благодаря врачебным усилиям Ван Хельсинга и, скорее всего, некоторым собственным особым способностям Игорь шел на поправку с невероятной скоростью. Как только здоровье позволило ему вставать с постели (а позволило оно очень скоро), он начал помогать по дому и на все увещевания профессора повременить с работой до окончательного выздоровления отвечал неизменно: «Работа есть лучший лекар для Игор». Джонатан как-то сказал Ван Хельсингу: «Полагаю, что работа помогает ему отвлечься от…», но не закончил фразу, потому что Игорь, услышав эти слова, возразил: «Я ни на минуту не забывать о молодой хозяин. Он всегда в мой сердце и мой душа».

Джонатан и профессор не озвучивали свои мысли, но чувство вины из-за попавшего в беду юного носферату терзало обоих. Однажды Ван Хельсинг вскользь отметил, что в некоторых вопросах они были просто бессильны –  ведь никто не был допущен в те же круги, в которых вращался граф, и вряд ли можно было бы следить за каждым его шагом, тем более приказывать ему… Никто не смог бы предугадать случившееся. Но эти слова, логичные и правильные, не могли снять груза с души. Даже не озвучивая свои намерения, они оба точно знали, что приложат все усилия для спасения Ауреля.

– Есть новости? –  спросил Ван Хельсинг. Он прошел к огню и остановился, опершись о каминную полку.

– Мальчишка жив, но беспомощен, –  ответил Эрик, обращая к нему закрытое новой маской лицо. –  Я завел пару знакомств с челядью из особняка этого Грея. Никогда не позволяйте себе недооценивать прислугу! –  Он многозначительно воздел указательный палец, однако, перехватив ироничный взгляд профессора, сразу же его убрал. –  Они могут быть невидимы и неслышимы, но не слепы, глухи и немы.

– Мы непременно учтем это, –  кивнул профессор. –  Продолжайте, месье Эрик.

– В доме и вокруг него постоянно крутятся несколько подозрительных типов, думаю, охрана. И, судя по количеству оружия, которым они бряцают при ходьбе, вряд ли от воров. Кроме того, в деле замешана настоящая мерзость.

– Что вы имеете в виду? –  подал голос Джонатан.

– Магия! –  торжественно-мрачным тоном изрек Эрик и замолчал, изучая произведенный эффект.

– О, –  сказал профессор. –  Разумный шаг со стороны мистера Грея в данных обстоятельствах.

– Для ученого это должно было бы стать сюрпризом, –  уязвленно отметил француз.

– Мне доводилось иметь дело с удивительными явлениями, месье, –  отечески улыбнулся Ван Хельсинг. –  Помнится, в семьдесят восьмом я был членом экспедиции в Африку, снаряженной голландским Королевским географическим обществом. Поистине дивное получилось путешествие. Мы открыли одно племя, затерянное в самом сердце этих диких, но оттого не менее прекрасных земель. Подлинный островок древнейшей культуры, находящийся под властью касты жрецов, которые практиковали древние магические ритуалы. Часть их можно было объяснить с научной точки зрения, многое другое являлось не чем иным, как фокусами, дурачащими их, как бы выразиться, паству. Но некоторые творимые ими вещи остались загадкой. Как ни пытались мы с коллегами проникнуть в тайну, она по-прежнему сокрыта для нас. Но, несмотря на это, нам тогда оказали великую честь, пригласив на одну из священных церемоний и даже позволив принять в ней участие. Это была череда подношений богам, сначала цветы и фрукты, затем птицы и мелкая домашняя живность, потом крупный зверь и, наконец, –  человеческое жертвоприношение…

– И что, –  с живым интересом спросил Эрик, –  вы принесли последнюю жертву?

– Нет, –  снисходительно ответил профессор. –  В научных кругах подобные вещи не одобряют.

Со стороны, где сидел Джонатан, донесся тихий, но вполне отчетливый смешок.

– Вы насмехаетесь? –  с обидой в голосе спросил Эрик.

– Вовсе нет, –  невинно отозвался профессор и чуть прикусил нижнюю губу.

Эрик встал.

– Если не желаете рассказывать –  ваше право. Пожалуй, я вернусь к себе, –  сказал он подчеркнуто равнодушным тоном и, отвесив театральный поклон, направился к выходу.

– Ах, друг мой, –  сочувственно покачал головой Ван Хельсинг, усаживаясь в освободившееся кресло, когда за их помощником закрылась дверь, –  теперь меня терзают муки совести.

Джонатан усмехнулся, отложил свою книгу и с молчаливого одобрения профессора достал бренди.

…Некоторое время друзья смотрели на огонь, наслаждаясь тишиной и покоем.

– Вы так глубоко погрузились в раздумья, что меня это беспокоит, –  сказал профессор чуть позже. –  Миссис Тёрнер готовит ужин, я уже чувствую его великолепный аромат и предвкушаю грядущее кулинарное наслаждение, а вот ваше равнодушие к нему нездорово в столь молодом возрасте.

Адвокат усмехнулся и покачал бокал с напитком.

– Простите, дорогой профессор, но ваш рассказ пробудил и мои воспоминания, которые оказались слишком сильными. Я думал о вас и о нашей дружбе. О том жутком случае, который заставил нас вновь объединить усилия ради спасения невинной души. Хотя по возвращении из Трансильвании я искренне надеялся, что впереди ждет лишь скучная и размеренная жизнь поверенного. Следовало послушать вас еще тогда, ведь по пути в Англию вы предупреждали меня, что эхо пережитого никогда больше не оставит нас в покое.

– Видите ли, Джонатан, вам удалось, по счастью, соприкоснуться с иными сферами, иными формами жизни, и это знание изменило вас и окружающий вас мир. Как сказано, единожды вкусив плодов древа познания…

– …навсегда будешь изгнан из рая, –  улыбнулся уголками губ молодой человек. –  Если встреча с носферату грозит изгнанием из рая, то как можно назвать это счастливым событием?

– Нет, мой друг, –  качнул головой профессор. –  Вы добрый христианин, и, разумеется, для вас древо познания ассоциируется с древом познания добра и зла. Однако мы познаем не только добро и зло, мы познаем множество вещей, явлений, свойств, это древо, быть может, и не упомянуто в Библии, но не менее важно для людей. Вы всегда мне нравились, мой дорогой Джонатан, вы понравились мне с самой первой нашей встречи. У вас пытливый ум, стойкий дух, вы способны мыслить широко и непредвзято. И вместе с этим в вас есть огонь, жажда и, если позволите, страсть. Вы стремитесь к познанию нового, и ваш ум способен его принять. И, как я уже сказал, единожды вкусив плодов древа познания, остановиться выше человеческих сил. Мы будем алкать нового всю оставшуюся жизнь.

– Мне никогда не сравниться в этом с вами, профессор.

– Да, –  скромно согласился Ван Хельсинг, и Джонатан засмеялся.

Профессор придвинул к себе бутылку и плеснул еще бренди в свой бокал.

– Когда спустя полгода вы оказались у меня на пороге с горящими глазами, я совершенно не удивился, –  сказал он. –  До сих пор помню тот день. Сначала вы пожелали мне доброго утра, а потом выпалили: «Кажется, я схожу с ума!»

– Я был более чем напуган. Даже не мог толком объяснить вам, в чем дело.

– Назовем это интуицией. Которая, как показало время, оказалась права. Только благодаря вашей зоркости нам удалось спасти эту невинную душу. Нет-нет! –  вскинул руку Ван Хельсинг, видя, что собеседник собирается возразить. –  Не спорьте. Ведь никто, никто, кроме вас, не заметил ничего странного в поведении и окружении уважаемого всеми джентльмена. Никто не почувствовал нависшей угрозы. Никто не взял на себя труд поискать в библиотеке нужные сведения…

– Никто бы никогда не допустил подобной мысли, –  жестко закончил молодой человек. –  Ведь он был преуспевающим адвокатом, блестящим, я бы сказал. Я изучал несколько громких дел, которые он вел.

Ван Хельсинг налил Джонатану еще бренди.

– Никто не совершенен, –  иронично сказал он.

– И что самое удивительное, ведь он не считал, что поступает дурно! Напротив, с его точки зрения задуманное ужасное преступление являлось честью, оказываемой его несчастной жертве.

– Он был фанатиком и безумцем, –  сказал Ван Хельсинг.

– И об этом даже не догадывались его друзья и коллеги. Нас так легко обмануть внешностью. Достаточно лишь следовать неким общепринятым ритуалам, чтобы никому и в голову не пришло задуматься, что скрывается за фасадом…

Профессор Ван Хельсинг вздохнул.

– Монстры, скрывающиеся под личиной благопристойности, мало чем отличаются от сородичей графа и других сверхъестественных существ, –  негромко произнес он. –  Чтобы сразиться с ними, для начала нужно признать их существование. С другой стороны, то, что мы считаем дурными поступками, для иных людей, напротив, высшая доблесть. Наши моральные принципы какому-нибудь коренному жителю Австралии могут показаться чушью.

– Но существуют же какие-то догмы, которым подчиняются все!

Ван Хельсинг открыл рот, чтобы возразить, и ему было что сказать.

«Мой добрый друг, –  сказал бы профессор, –  вы говорите о догмах веры. Все самые страшные преступления человечества совершались во имя веры». Или: «Вы верите в гуманное начало, но неверно обобщаете его до масштабов целой планеты».

– Я очень рад, что вы оказали мне честь, став другом и соратником, –  вместо этого сказал Ван Хельсинг и отсалютовал Джонатану бокалом.

Спорить, по большому счету, было не о чем.

Тихо скрипнула дверь, и в гостиную вновь зашел Эрик, уже в домашних туфлях, длиннополом халате и с потрепанным томиком под мышкой. Прищурившись, Джонатан разобрал Montaigne на обложке.

– Джентльмены, –  сделал он общий поклон, –  это снова я, влекомый долгом. Только что доставили телеграмму, и я взял на себя смелость расписаться в получении.

С этими словами он достал из кармана брюк сложенный листок.

– Вы, разумеется, ознакомились с содержанием? –  спросил Ван Хельсинг, надевая на нос очки. Бывший Призрак Оперы счел излишним подтверждать очевидное.

– Боже мой, –  только и сказал профессор, протягивая телеграмму компаньону.

Джонатан прочитал: «Прибываю четверг. Не встречайте. Приду сам. Дракула».