Глава 3. Пленник Парк-лейн

Очередной тусклый зимний день вступил в свои права, но серый облачный покров заметно истончился, обещая чуть позже порадовать горожан кусочком чистого неба, а может, даже и несколькими солнечными лучами. Грядущие праздники разбудили искорку подлинного тепла не только в замерзших и очерствевших человеческих сердцах. Смягчался даже сам неумолимый лондонский климат –  и пусть ученые мужи рассуждают о воздушных потоках, поглядывая на хмурое небо.

Несмотря на то что солнце еще не показалось, дневной свет проник в роскошно обставленную комнату на третьем этаже одного из самых богатых особняков на Парк-лейн, позволяя различить малейшие детали отделки, узор, вышитый на покрывале, несколько фарфоровых безделушек, украшающих столик у окна. Единственным пространством, скрытым в тени, оставался дальний угол комнаты. Свет словно бы и не стремился туда, замирая на полу и проводя по нему четкую границу между днем и сумерками.

Граф Аурель Аттила фон Виттельбурхартштауфен стоял у стены, опершись плечом и скрестив руки на груди, абсолютно неподвижный, будто бы и не живое существо, а исполненная талантливым художником статуя, но некоторые статуи выглядели более живыми по сравнению с этой скрывающейся в тени фигурой. Загляни кто в комнату –  вероятно, и не заметил бы с первого взгляда ее обитателя, но заглядывать было строжайше запрещено хозяином этого особняка, мистером Дорианом Греем. Иностранный гость был предоставлен самому себе.

Пленник.

Осознание этого факта стало совершенно новым и крайне болезненным ощущением, причем не только морально, но и телесно.

Вот уже четыре дня он находился у Дориана Грея в доме, не имея никакой возможности его покинуть. Кажется, в этом было замешано какое-то омерзительное колдовство сродни тому, о чем писалось в тех отцовских книгах, которые Август фон Виттельбурхартштауфен держал на самой верхней полке шкафа. Когда-то отец сам предложил побеседовать о магии, но Аурелю немедленно стало дурно от описания даже самых основных ритуалов, и граф перенес занятие на более подходящее время, оставляя единственному сыну все прочие богатства библиотеки. Подходящее время, увы, так и не настало до самого отъезда Ауреля в Англию, о чем юноша ныне горько сожалел. Понимай он угрозу, тогда не позволил бы пленить себя столь легко, и кому –  человеку!

Окажись на его месте отец… а еще лучше –  дядя… уж они бы дали достойный отпор, не оставив камня на камне от этого особняка и ни капли жизни в его обитателях.

Рассказы дядюшки о своей юности, о пребывании заложником в турецком плену (дипломаты называли это иначе, но суть от того не менялась), которые Аурель ненавидел всеми фибрами души, считая скучными и кровавыми сверх всякой необходимости, теперь то и дело всплывали в памяти непрошеными, но очень настойчивыми гостями. Даже удивительно, как много он, оказывается, запомнил. Во всяком случае, достаточно, чтобы не питать иллюзий в отношении своего статуса: он тоже заложник, и его убьют, как только он перестанет быть нужным. А нужен он Дориану Грею для каких-то непонятных, но наверняка неприятных целей, о которых тот пока не распространяется, с улыбкой называя молодого трансильванского графа своим гостем, чье общество столь ценно и приятно, что он просто не в силах позволить ему покинуть свой дом.

Особенно издевательски эти слова прозвучали в первый раз, когда носферату корчился на полу, изнемогая от невыносимой боли и мечтая хоть ненадолго лишиться чувств. Грей произносил странно звучащие слова на неизвестном языке, и словно тысячи раскаленных игл впивались в каждый дюйм тела, лишая сил и воли к сопротивлению. Любое движение превращалось в пытку, мгновение растягивалось на целый год. Но, закончив заклинание, Дориан милостиво разрешил пленнику потерять сознание.

Спустя несколько часов Аурель открыл глаза и сначала просто наслаждался отсутствием боли.

Комната, где он очнулся, предназначалась для гостей, и ее великолепная обстановка могла бы удовлетворить самый тонкий вкус. Аурель не был скован цепями, на окнах не было решеток –  разумеется, Грей не позволил бы себе опуститься до подобного варварства, –  но хозяином себе носферату больше не был, и это ощущение было столь же сильным, сколь и правдивым.

Его не держали взаперти, магия позволяла ему бродить почти по всему дому, но запрещала его покидать. Также он не мог войти в некоторые комнаты, просто свернуть в некоторые коридоры, спуститься или подняться по некоторым лестничным пролетам, хотя в целом Грей отвел ему достаточно просторный вольер для прогулок. Ощущение несколько напоминало то, что он испытывал еще в Трансильвании, оказываясь у порога домов, куда его не приглашали: это не было преградой, не вызывало болезненных ощущений, просто невыполнимо и неумолимо, как закон природы.

А вот попытка напасть на Грея, которую он, разумеется, сразу же предпринял, едва очнувшись и увидев негодяя в пределах досягаемости, отразилась болью, да такой, что пытка во время заклинания могла сойти по сравнению с ней за легкий шлепок. «Следующая выходка закончится вашей гибелью, –  холодно произнес тогда Грей, вставая с кресла и направляясь к двери. –  Мы –  представители разумных видов, а значит, сможем понять друг друга. Не вынуждайте вас уничтожать».

Первые два дня в плену Аурель часто думал о смерти. Не той, что становится всего лишь переходом из мира людей в мир детей ночи, которую он не познал сам, но прошли некоторые из его знакомых, –  но смерти окончательной, абсолютном небытии. Пусть он далеко не так силен в управлении погодой, как отец, но развеять ненадолго тучи сумел бы. А на большее усилий от него бы уже не потребовалось никогда. Достаточно нескольких солнечных лучей и меньше минуты терпения.

Но Аурелю отчаянно не хотелось умирать. «Окончательная смерть неизменна, все прочее может измениться», –  сказал когда-то отец по какому-то совсем иному поводу, слова коснулись сознания почти незаметно, однако проникли в память и в ней остались.

Помимо прогулок по дому и наблюдения за жизнью Парк-лейн, что само по себе могло бы в других обстоятельствах стать превосходным развлечением, графу позволяли питаться. И, трапезничая, носферату держал обещание, данное отцу, хотя Дориану Грею, скорее всего, это было совершенно безразлично.

За спиной негромко щелкнул, открываясь, замок –  у незваного гостя по ту сторону двери имелся ключ. Тщательно смазанные петли не издали ни единого скрипа, поворачиваясь и впуская в комнату посетителя: невысокого, коренастого, заросшего густой растительностью почти до самых бровей. Аурель молча обернулся и смерил вошедшего взглядом, вкладывая в него все свое презрение –  и с удовлетворением поймал ответный, горящий ненавистью.

– Хозяин ожидает тебя в кабинете, отродье, –  хрипло произнес Николае по-румынски.

– Хозяин… –  Граф широко улыбнулся, демонстрируя клыки. –  Псу, конечно, нужен хозяин.

– Дай мне только повод, –  оскалился в ответ оборотень.

– Изволь! –  Носферату уселся в кресло и вызывающе взглянул на слугу Грея.

Николае сгорбился. Его пальцы скрючились, грубые желтые ногти удлинились еще сильнее, превращаясь в роговые когти, способные легко разодрать живое тело, из-под вздернутой верхней губы раздалось глухое рычание… И первое же движение бросило оборотня на пол, заставляя жалобно заскулить от боли.

– Это заклинание не вечно, –  произнес Николае, когда страдание отпустило его и позволило встать на ноги. –  Рано или поздно хозяин его уберет. И тогда я разорву тебя на части.

– Убирайся, пес, –  брезгливо бросил граф, отворачиваясь к зеркалу.

Грохот, с которым захлопнулась дверь, можно было сравнить с раскатом грома.

Аурель взял со столика гребень и провел по своим длинным светлым волосам. Люди считают, что вампиры не отражаются в зеркале –  это не так. Всего лишь одна из особенностей их вида: отражение носферату невидимо человеческому глазу. Но не собственному.

Закончив расчесываться, он собрал волосы в пучок у затылка и перетянул их черной бархатной лентой. Грей не запрещал слугам посещать комнаты графа, но люди, видимо, чувствуя некие флюиды, сами не стремились заглядывать туда, лишь по приказу или в случае крайней хозяйской надобности. В основном носферату обслуживал себя самостоятельно: в апартаментах имелась современная ванная комната, не составляло труда и самому причесаться, одеться, даже прибрать постель. В Трансильвании его отец держал мало слуг, посему Ауреля с раннего детства приучали заботиться о себе. Пожалуй, лондонская знать, узнав о подобном, сочла бы гостя редким оригиналом, а то и потенциальным смутьяном.

Он распахнул дверцы гардероба и придирчиво изучил имеющийся выбор костюмов: Грей проявил трогательную заботу о госте, распорядившись доставить почти все его вещи из дома на Лаундес-плейс. О, он все тщательно продумал, позаботился обо всем, и никто не удивится пропаже графа. Если кто-то из новообретенных светских знакомых вдруг заскучает настолько, что решит поинтересоваться причинами его отсутствия, то прислуга в особняке подтвердит, что хозяин уехал на неопределенный срок из Лондона. Решил встретить настоящее английское Рождество в глубинке. Ах, как это забавно, ох уж эти иностранцы! Наверное, даже мисс Адлер подумает так же…

Единственным, кто не прекратил бы поиски, даже если дорогу ему преградит целое войско, был Игорь. Но Игорь мертв.

Аурель несколько раз пробовал найти верного слугу с помощью особой связи, но его способности не могли проникнуть за сковывающие особняк заклинания. Грей лишь равнодушно пожимал плечами: «Это ведь всего лишь слуга. Но если он был вам столь дорог, примите мои соболезнования». С какой охотой Аурель разорвал бы ему горло…

Застегнув запонки на рукавах сорочки и одернув жилет, Аурель кивнул самому себе в зеркале, прежде чем выйти из комнаты. Грей назначил встречу в кабинете. Что ж, стоит узнать, что нужно этому мерзавцу. Пес, как ни отвратительно это признавать, в чем-то прав: рано или поздно сдерживающее его заклятье ослабеет. И тогда он тоже не упустит своего шанса, пусть даже это станет последним, что он успеет сделать за свое недолгое по меркам носферату существование.

Кабинет Дориана Грея был на втором этаже. Сбежав по ступенькам, Аурель попал в коридор и без стука повернул дверную ручку.

Грей сидел у горящего камина, держа в руке книгу, и сокрушенно качал головой –  возможно, прочитанное вызывало в нем противоречивые эмоции. На столике лежал серебристый поднос с пачкой писем, часть из которых Грей, похоже, успел распечатать и прочесть –  вскрытые конверты были небрежно сдвинуты в угол, развернутые и мелко исписанные листки бумаги смешивались с золотыми обрезами на карточках-приглашениях. Одно из таких приглашений, вероятно, привлекло особое внимание хозяина, так как он оставил его в стороне и прижал ножом для разрезания бумаги, чтобы не смести случайно в корзину. На пути к свободному креслу граф успел пробежать глазами витиеватые строчки –  приглашение на рождественский благотворительный концерт. Кажется, вспомнил он, тот самый, который планировали в особняке леди Мод. На нем еще должна выступать мисс Адлер.

Дориан Грей приветливо кивнул гостю и закрыл книгу, отметив нужную страницу закладкой.

– Должно быть, вы тоже заметили это приглашение, –  сказал он, перехватывая взгляд Ауреля, и встал с кресла.

Носферату уселся, принимая свою излюбленную позу –  выпрямив спину и скрестив на груди руки, всем своим видом выражая холодное аристократическое достоинство.

– Рождественские праздники, как правило, ужасно скучны, –  поделился Грей. Рядом с корреспонденцией стоял графин с переливающейся атласно-золотистым оттенком жидкостью. Плеснув себе немного виски, Дориан пригубил, явно остался доволен и со стаканом в руке вернулся в кресло, одаривая гостя улыбкой. –  Не стану вам предлагать составить мне компанию, поскольку ваш вид, насколько мне известно, не употребляет спиртных напитков.

– Употребляет, –  искривил губы Аурель. –  Для тех же целей, что и ваш. Только меньше, и на нас это не оказывает негативного воздействия.

– Еще одно достоинство, –  едва слышно пробормотал себе под нос Грей. –  В таком случае не желаете ли присоединиться?

– Нет, –  коротко ответил носферату.

Грей с видом «ваше дело» пожал плечами и сделал еще глоток, затем вернул стакан на столик и откинулся на спинку кресла, изучающе глядя на Ауреля. Того же, казалось, всецело поглощала игра языков пламени в камине. Молчание затягивалось.

– Повторюсь, –  нарушил тишину первым Дориан, –  я не любитель рождественских празднеств. Как правило, это означает невыносимые любительские хоралы, приемы в кругу все тех же достойнейших, но давно опостылевших столпов общества и рассуждения о важности сострадания к нищим мира сего. В этом году я надеюсь отдать свой долг джентльмена, ответив не более чем на два приглашения. Время –  это единственная ценность, которая невосполнима. Не поможете мне выбрать, куда поехать?

– Зачем вы держите меня здесь? –  спросил Аурель.

Грей вновь потянулся к виски.

– Мы уже обсуждали этот вопрос, –  отметил он.

– Только ответа я так и не получил.

– Настойчивость –  добродетель для юношей вашего возраста, –  усмехнулся Грей. –  Только, увы, она одна –  бесполезна. Поверьте, –  продолжил он, –  я питаю к вам лишь самые дружеские чувства и не намерен причинить какой-либо вред. Более того, когда я посвящу вас в свой план, убежден, что вы его одобрите, а возможно, и охотно разделите.

– Посвятите меня сейчас, –  дернул уголком губ граф.

– Еще не время, мой юный друг. Терпение –  еще одна добродетель. Вы мой гость, граф, и на правах хозяина я спрошу, довольны ли вы? Устраивает ли вас комната? Еда?

– Благодарю вас, –  ядовито сказал Аурель. –  Все это превосходно. А теперь я хочу узнать, как скоро вас покину.

Грей задумчиво поболтал содержимым бокала.

– Ваше ожидание вскоре закончится, –  сказал он, доставая из кармана узкую полоску бумаги –  телеграмму. Аурель попытался разобрать напечатанное, однако, прежде чем ему удалось прочесть хоть одно слово, Дориан Грей скомкал бумагу и бросил в огонь. –  Не желаете ли партию в шахматы? –  спросил он.

Антикварный шахматный набор расставили на соседнем столике, черная и белая армии выстроились парадным порядком, ожидая сигнала к атаке.

– Увы, мистер Грей, –  ответил Аурель. –  Вынужден отказать. У меня дьявольски болит голова.