Тройка

Вот левадовский опрос. Это главный летний вброс. Впереди товарищ Сталин в белом венчике из роз. Он немного впереди, а немного позади Путин с Пушкиным на пару, каждый с бантом на груди. Три святых величины, три хранителя страны – разбегаются соседи, умиляются скины! Едут три богатыря, в чешуя как жар горя и народ богохранимый афоризмами даря – в орденах и образках, с сединою на висках, федералы, генералы, каждый в собственных войсках (Пушкин тоже генерал: он от пули умирал и военную карьеру многократно примерял).

Едет Сталин на коне в благородной седине – по мечтам о русском праве, по державе и по мне. Едет Пушкин на коне в звонком ямбе, как в броне, с «Бородинской годовщиной» и с «Евгением Оне…». Едет Путин на коне – чисто всадник Фальконе, но с Медведевым под мышкой и с Песковым на ремне. Едут трое в кураже на последнем рубеже – то ли новая триада, то ли троица уже: знак эпохи испитой под названием «отстой», Сталин – папа, Путин – сына, Пушкин типа дух святой. Это наш, на всех един, сувенирный магазин – «Спор славян между собою» (с долей негров и грузин). Сталин, кстати, был поэт. Пушкин – тоже. Путин – нет. Впрочем, может, тоже пишет и сливает в Интернет?

В тридевятые края едут три самурая́; в этой доблестной триаде роль у каждого своя. Сталин страху задает, словно бешеный койот; Путин смертный сон наводит, Пушкин песенки поет. Пушкин – светлый русский дух, Сталин – наша птица Рух, Путин – то ли вырожденье, то ли синтез этих двух. Пушкин создал, чуть возник, нашу вольность и язык, Сталин это все угробил, Путин памятник воздвиг. Пушкин – дерзкий наш Приап, Сталин – мерзкий наш сатрап, ну, а Путин, как ни крутим, – окончательный этап. Это русский наш проект, а точней, его конспект, но какой-то в нем таился огорчительный дефект. Семь веков, как семь колец. Тонут кормщик и пловец, и какой печальной тройкой все накрылось наконец!

…Пушкин вертится в гробу, Сталин шепчет: «Я гребу», а полезно и приятно лишь галерному рабу. Это главный наш итог, окончательный виток перед полным превращеньем в запыленный закуток. Это русская судьба – триединство и борьба сочинителя, тирана и галерного раба. Это блоковская, та роковая пустота – три российских аватара, сокращенно ПуПуСта.

Гамбургский счет

Меланья Трамп пыталась прервать затянувшуюся встречу лидеров России и США. Ей это не удалось, рассказал госсекретарь Рекс Тиллерсон. По его словам, президенты двух стран быстро достигли хорошего взаимопонимания, между ними возникла «положительная химия».

Reuters

Сцена изображает коридор Конгресс-центра в Гамбурге. Перед дверью № 14 стоит Меланья Трамп.

МЕЛАНЬЯ (обращаясь к двери):

Послушай, Дональд, это моветон. Ты будешь, так сказать, неверно понят. Пускай всегда опаздывает он, но мы же не опаздываем, Дональд! Вы задержались больше чем на час. Ты не Орнелла Мути. Будет поздно. Есть лидеры на встрече, кроме вас…

ГОЛОС ТРАМПА (из-за двери):

Пойми, Меланья, это грандиозно! Мы оба ждали этой встречи, но… Но это превосходит ожиданья!

МЕЛАНЬЯ:

Вся пресса дожидается давно…

ГОЛОС ТРАМПА (возбужденно):

Что пресса нам! Пойми, пойми, Меланья! Я разогнал бы их в один пинок, как сделал он. И мы бы так сумели. Он тоже очень, очень одинок, совсем как я. Враги повсюду, Мелли! Все эти генераторы вранья, банкирские круги, что ими правят… Его травила пресса, как меня. Он их заткнул, но все равно же травят! Все заговор, все бильдербергский клуб. Я чувствую их тайные желанья! Он мне открыл, он далеко не глуп…

ГОЛОС ТИЛЛЕРСОНА (за дверью):

У них такая химия, Меланья!

МЕЛАНЬЯ:

Но это неприлично! Слушай, Рекс…

ГОЛОС ТРАМПА (раздраженно):

Какая неуступчивость баранья! Вы женщины, и вам бы только секс, но дружба выше секса, слышь, Меланья! Вы, женщины, что можете понять? Высокая любовь не в вашем вкусе. Оно, конечно, ты жена и мать, но ваша суть известна: grab the pussy! Он правит вечно. Он как фараон. И кстати, эти русские медведи – ребята с мозгом: если бы не он, ты б, может быть, не стала первой леди! Я это понял в первые же дни, читая сетевые мегасрачи…

ГОЛОС ТИЛЛЕРСОНА:

Он говорит, что это не они, но контрразведка думает иначе. А он сказал, что мы тогда несем ответственность за пасмурное лето…

МЕЛАНЬЯ (потрясенно):

О чем вы там?!

ГОЛОС ТРАМПА:

О Минске. Обо всем. О Сирии… Но важно же не это! У нас в конгрессе, сколько ни корми, способны лишь на мелочное скотство. Он первый после Бэннона, пойми, с кем ощущаю я такое сходство! Вон говорят, он выстроил тюрьму, а я не верю этой пропаганде. Я первый, кто понравился ему, – быть может, со времен Махатмы Ганди. У них там есть серьезные умы. Он безусловный лидер сверхдержавы.

ГОЛОС ТИЛЛЕРСОНА:

И, может быть, неправы были мы, а кое в чем они, напротив, правы!

МЕЛАНЬЯ (в бешенстве):

А что он сам молчит? Он что, немой? Чем он таким там занят, интересно?

ГОЛОС ПУТИНА:

Маланья, это уровень не мой. У вас неконструктивная повестка.

ТРАМП (торжествующе):

Ты слышала? Какой прекрасный знак! Смиряйся, самомнение припрятав. Теперь со всеми вами буду так!

МЕЛАНЬЯ (все поняв):

Да, милый. Нет тебя – не будет Штатов.

Занавес.

Иван Грозный не убивает своего сына

Фрагмент будущего исторического блокбастера

По мотивам встречи в Лисичанском ГОКе.

Сцена примерно изображает картину Ильи Репина. Иван Грозный прижимает к груди сына.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:

Какой-то в памяти провал, распад, отказ простейших функций… Сын, я тебя не убивал.

ИВАН ИВАНОВИЧ (слабеющим голосом, но язвительно):

А кто же это? Папский нунций?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:

Не нунций, сына, а легат, плодящий слухи о России… Но я, сынок, не виноват, а просто очень мы большие! Страна большая, лес, сырье, большой простор, большие лужи… И все клевещут на нее, а мы ничем других не хуже! Смотреть на Францию невмочь, небось убили тысяч сто уж в Варфоломеевскую ночь за просто так, а ты тут стонешь! Пускай не сто, а тридцать тыщ, вся гугенотская прослойка – без снисхождения: тыдыщь! Да я мечтать не смел про столько. Опять же Англия, Шекспир – возьми книжонку, обучайся: на этом фоне русский мир вообще какой-то остров счастья! Открой классический сонет: кругом коррупция, чего уж, и чести нет, и правды нет, зову я смерть… А ты тут воешь! Нет, Ваня, не моя вина за эти крайности в России, – такие были времена, такие жесткие такие. Опять же внешние враги со всех сторон большого света… Кому тут скажешь «Помоги»? Друзья – Малюта и вот это… (показывает окровавленный посох). Мы как бревно в глазу у всех, от англичан до Палестины. Как только в чем-нибудь успех – кругом клевещут де кюстины! Поляк, тевтонец, хитрый жид – все посягают на единство, а кто поймет и защитит? Мединский, что ли? Не родился!

ИВАН ИВАНОВИЧ:

Отец, мне хуже.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:

Свят-свят-свят! Кто ж так тебя? Неужто Сталин? Терпи, поедем в Ленинград, там быстро на ноги поставим! Ужель я сыну супостат, ужель я враг родному краю…

ИВАН ИВАНОВИЧ:

Отец! Где это – Ле-нин-град?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:

Не знаю, ничего не знаю! Уже я сам, как большинство, привыкши хлопать очесами, не понимаю ничего: так много раз переписали. И мне оценки не дано, я – от святого до изгоя, приходит лысый – я одно, при волосатых я другое… Налили воду в решето! Как хочешь тут борись и ратуй… Теперь у них неясно кто, не лысый и не волосатый, не миротворец и не кат, и не кровавый, и не белый, и ни вперед, и ни назад, а хуже будет, что ни делай. От русских отвернулся Бог: глядит усталый, безучастный… А заскучает – едет в ГОК.

ИВАН ИВАНОВИЧ:

Какой?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:

Обычно в Лисичанский. Там ждет его рабочий класс, лежит возлюбленная почва – я, говорит, люблю у вас, я, говорит, такой же точно! Там ждет испытанный народ, вопросов нет, а только лепет – никто на понял не берет, никто горбатого не лепит! Все любят родину свою и к ней привыкли, будто к раю…

ИВАН ИВАНОВИЧ (слабея):

Я понимать перестаю!

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:

Сынок, я сам не понимаю. Я все бы понял, голубок, обрел бы я себя, несчастный, когда бы мог поехать в ГОК, вот в этот самый, Лисичанский! Сейчас ты, Ваня, замолчишь, но помни, отпрыск мой печальный: не я убил тебя, малыш!

ИВАН ИВАНОВИЧ:

А кто же?!

ГОЛОС ЗА КАДРОМ:

Это был Навальный.