На Трехлетие

Три года, как никакого Крыма, и скал его, и медуз. Боюсь, что это необратимо, – хотя почему боюсь? Своих любимых в чужих объятьях я видел не раз, не пять и твердо знаю, что дар терять их – важнее, чем возвращать.

Что берег отнят – не в том досада, потерпим, не в первый раз; досада в том, что его не надо отнявшим его у нас. В Гурзуф ли едут они на отдых? В Артеке ли их сыны? На склонах Альп, на карлсбадских водах их виллы размещены. Они же Крыма не знали сроду, на раз доказать могу: ни эти горы, ни эту воду… Им важно накласть врагу! Мы ясно помним весь этот скрежет, не дети, в конце концов: приедет Ярош и всех зарежет! Придет и взорвет Сенцов! Американский авианосец на Ялту уже залез, спешит к Тавриде и скоро скосит сакральный наш Херсонес… Еще припомнят все эти бредни и пламенный абордаж, и то, как сами они намедни кричали, что Крым не наш, – что им до моря? Что им до Крыма? На что им страна моя? Им надо больше огня и дыма, и гордости, и вранья, и чтобы больше диванных воинств, и прочий кипящий квас… Им вряд ли важно себе присвоить. Им важно отнять у нас.

А как любил я свеченье моря, соленый гнилой лиман, толкучку набережных и мола, огни кораблей, туман, досмотры вечные на границе, ДАИ и ее рвачей… Он был, конечно, не украинский. По сути, он был ничей. Он был моим и уже не будет, и надо учиться жить в стране, где каждый любого судит и каждый каждому жид. Нас всех накрыло одной рогожей, притом до скончанья лет. Тут был один полуостров Божий, но Бога там больше нет.

Я в год бывал там четыре раза, и летом, и в холода – порой посредством седьмого «ВАЗа», на поезде иногда; на том вокзале в четыре года сошел я, где мой портрет сегодня с надписью «Враг народа» висит еще… или нет? Сюда с Олимпа укрылись боги – от них ли я отрекусь?! Я знал тут каждый изгиб дороги, и каждый камень, и куст. Без этих вылазок, слишком частых, боялся я умереть; нигде на свете я не был счастлив, как здесь, – и не буду впредь, – нигде не пишется так, как в Ялте, и замыслов большинство мне там явилось… но вот пожалте. Все предало, все мертво.

Предатель-море, предатель-небо, я сбросил бы вашу власть, мне не допрыгнуть до вас, и недо – забыть, и недо – проклясть. Вот так же, верно, лишившись корня, барчук, эмигрант, атлет, прокляв Отчизну и только помня свои девятнадцать лет, считал предателями и Выру, и Батово, и Москву. Как те изгои, я тоже вымру. Я точно не доживу до возвращенья из полуада. На юге души – пятно. Я с этим свыкся, и мне не надо туда, где осквернено. Ведь есть и Вырица, и Кампанья, и кстати, – на том стою, – все это полезное привыканье к посмертному бытию. Мы все однажды уйдем от мира, мы все обратимся в прах, нам будет больно все то, что мило, увидеть в чужих руках – в последний раз, пролетая мимо. Так нас тренирует Бог.

Хотя, что это начнется с Крыма, он сам угадать не мог.

С обратной точки

 

Постыло жить, а умирать не хочется.

Дурные лица, да – а все же лица.

Смерть – самое большое одиночество,

В которое мы можем провалиться.

 

 

Она – альтернатива эмиграциям,

Она авторитарней государства.

Жаль мертвецов – уже не отругаться им,

Не извиниться и не оправдаться.

 

 

Живой хотя и косится опасливо,

Но видит лужи, лютики, листочки.

Коль вы хотите жить легко и счастливо —

Учитесь видеть мир с обратной точки.

 

 

Смотрите так – и мир предстанет глянцево.

Так мыслил Цунэтомо, сверхмужчина.

Так Габрилович выучил Рязанцеву,

Она ж меня однажды научила.

 

 

Представь себя покойником, покойником,

Чтоб душу воспитать в себе мужскую!

Представь, что ты покойник – и окольненько,

Тихонечко выходишь на Тверскую.

 

 

Ты одинок, как могут быть покойники,

Страшней, чем диссиденты при режиме.

Вокруг витрины, стены, подоконники,

И множество людей, и все чужие.

 

 

Бессильны Гиппократы-Парацельсии:

Ты чужд всему, и город безразличен…

И вдруг бегут навстречу полицейские —

С наручниками, с парой зуботычин!

 

 

Они глядят угрюмо и встревоженно,

И сам я так гляжу, когда тоскую.

Ты ходишь там, где это не положено!

Ты в воскресенье вышел на Тверскую!

 

 

И ты на них глядишь, светлея мордою:

На бляхи их блестящие, на груди…

Какое счастье все-таки для мертвого,

Когда к нему спешат живые люди!

 

 

Они тебя ведут куда-то под руки

По самой главной улице столицы,

Ведут туда, где старики и отроки,

И что всего милей – отроковицы!

 

 

Мы здесь, в России, опытом научены,

Мы считываем памятные знаки:

Чем умиранье – лучше уж наручники!

И чем в гробу – уж лучше в автозаке.

 

 

Ведь в нем тепло. Снаружи светит солнышко.

Над городом струится свет вечерний.

И наплевать, что наседают сволочи:

Уж лучше эти сволочи, чем черви!

 

 

Не станем поносить родного Мордора.

Я к одному призвать тебя рискую:

Смотри с обратной точки.

С точки мертвого.

И выходи счастливый на Тверскую.

 

Сомнение

Монолог белоснежного.

А сейчас известная японская певица Ясука-На-сене исполнит романс «Атомули Ядалася», что в переводе означает «Сомнение».

Анекдот семидесятых годов

Чего-то мне не нравится Навальный, в нем чувствуется тайная фигня, какой-то он такой неидеальный, сомнительный, в отличье от меня. Все недостатки нового застоя в нем крупно, показательно слились: он любит все наглядное, простое. Он популист. Он националист. Для школоты, конечно, он икона, но им же пофиг право и закон. В его лице мы вырастим дракона. Он, собственно, сейчас уже дракон. Он будет груб. Заранее дрожим мы. Он презирает волю большинства. Плюс все тоталитарные режимы сперва боролись против воровства. По-ленински он будет мстить за брата, который в самом деле нагловат, – причем страна ни в чем не виновата, а брат, должно быть, в чем-то виноват. Нам безнадежный выбор предоставлен. У нас на предстоящем вираже два варианта – Ленин или Сталин, и Ленина мы видели уже. Конечно, Сталин был восточный идол, а Ленин, так сказать, наоборот, – но он был зверь, он русских ненавидел, он выслал философский пароход! При Сталине хоть не было идиллий и запросто давали двадцать пять, но что-то возродили, возводили, а Ленин был сплошное «гасст’елять!».

Навальный – да: мобилен, быстр и чуток. Но ясности на самом деле нет: когда ему дается тридцать суток, другие получают пару лет! Проект Кремля, он нам подсунут вместо серьезного, крутого главаря. Он спойлер, имитатор, слив протеста, авантюрист, серьезно говоря. Труба его пониже, дым пожиже. Любому ясно – он для них не враг. Конечно, выжгли глаз. Но не дожгли же! И в Барселону выпустили – как?! И главное, что в нашем околотке где разрешили – там и протестуй. Вот загородки, вот перегородки, вот тупичок… А он ответил: «Нет!» Подумаешь, не дали микрофона. Купил бы сам – подумаешь, байда! Нет, все-таки в нем что-то от Гапона. И кончится, как кончилось тогда.

А Путин – что ж? Усталый, поздний Путин. Что толку торопить его на слом? Он нам привычен. Он почти уютен, как типа Брежнев в семьдесят восьмом. Мы никогда не видели свободы, комфорт полусвободы – наша суть. В сравнении с Навальным мы уроды, зато в сравненье с Путиным – отнюдь. И в чем его особенные вины? На фоне прочих он пример ума; конечно, он мучитель Украины, но Украина, знаете, сама… Мы, собственно, не видим там примера достойной, независимой судьбы: все эти их Шухевич и Бандера, все эти их слова, что мы рабы… Что, Порошенко – лидер идеальный? Я думаю – совсем наоборот. Да, Крым не наш. Но этот ваш Навальный сам говорит, что Крым не бутерброд. Ему еще припомнят эту фразу, навальновская сущность в этом вся, и он не лучше Путина ни разу. Зачем менять гуся на порося?

Мы, собственно, уже смекнули сами, чему его политика равна: он тащит нас обеими руками из теплого, уютного говна, в котором так приятно спать и чмокать и видеть обольстительные сны… И руки у него в говне по локоть, а нам ведь руки чистые нужны. Нам нужен тот, кто чист и не увечен, не соблазняет дочек и сынов… Кто это может быть? Допустим, Сечин. Допустим, Греф. Допустим, Иванов.

Уж ты прости, Алеша. С нами сложно. У Родины особая стезя. Мы обожглись уже на всем, что можно, и более того – на чем нельзя. О Господи, прости за эту наглость, но чем искать для русских новый путь – нас проще зачеркнуть уже крест-накрест и сделать тут другое что-нибудь.