Сносное-2

Надо бы снести пятиэтажки. Есть весной такие десять дней – утром небо цвета промокашки, ветер то теплей, то холодней, вечер цвета вороненой стали, солнце цвета стершихся монет… От зимы настолько все устали, а в весну настолько веры нет! Выглянешь в окно – бегут мурашки, и тошнит, и, Господи, прости, хочется снести пятиэтажки. Хочется, по ходу, все снести – но нельзя, не стоит тех усилий, красное увязло колесо: сотню лет назад уже сносили, результат в окошке налицо. Делали и то уже, и сё мы, думали сместить земную ось – все вернулось в эти же ризомы, в те же аксиомы отлилось. Все как было, спереди и с тыла, скромно огламуренный развал: не сказать, что полная могила, но и жизнью я бы не назвал. Следствие под Светову копает, ФСБ над всеми держит shit, тень вождя кроссовки покупает, Николай Второй мироточит – в виде бюста, парни, в виде бюста! Все буксует – ни вперед, ни взад: хочется уже подсыпать дуста, но ведь дуст их может и не взять… По краям уже бунтуют зэки, по Фейсбуку носится картечь, все гниет, как мартовские реки – ни застыть навеки, ни потечь. Как же не снести пятиэтажек? Он же, проезжая через Русь, видит тот же пасмурный пейзажик, что и сам я вижу, как проснусь… Вон гуляет женщина с собакой, утешенье взору – но и те… Ах, собака, ты еще покакай – мир предстанет в полной полноте.

Хочется снести сугроб и пашню, голые деревья и кусты, Интернет, Останкинскую башню, даже Трампа хочется снести, и врагов, гундосящих о Рашке, и друзей, прогнивших до кости, и еще торчат пятиэтажки! Можно мне хотя бы их снести?! Вот и встань, пожалуйста, Собянин, предо мной, как лист перед травой, покивай, покорный северянин, длинною своею головой, и скажи, что ты еще до лета (ну уж до зимы наверняка) вполпинка с землей сровняешь это гнусное наследие совка!

Подмечая властные бесчинства, видя, как терзают нашу мать, я уже, похоже, научился как-то их решенья понимать. Раньше-то, в восторге и азарте, все твердишь про истину и честь, – а теперь глядишь на них, как в марте: славно, что не минус тридцать шесть! Был же Сталин – нет, уж лучше Сечин. Все приятней ядерной зимы. Говорят, что месяц март не вечен – но конечны, граждане, и мы! Так и доживешь, как приживалка, тихо выживая из ума; если мне себя уже не жалко – я ль впишусь за блочные дома?!

Так что, если хочут, пусть их сносят, гнезда тараканов и мышей. Люди же не ропщут, есть не просят, им без крыши, может, и лучшей… Господу, похоже, тоже тяжек этот мир, огромный паразит. Хочет он начать с пятиэтажек – пусть! И пусть потом не тормозит.

Обыскательное

В последнее время обыски идут буквально один за другим. Что при этом пытаются найти – не очень понятно.

…И вот, пока вы резво шарите в квартирной полунищете, хочу спросить: родные шариковы, зачем? Чего вы и-ще-те? Что проку в вечном этом обыске, наставшем нынешней весной? Ведь это действия из области карательной, а не сыскной. Что вас пугает в Абдуллаевой, какая тайная вина? Ее же сколько ни облаивай, не переменится она. Чем вас еще задела Светова? Вас к ней набилось без числа, но ей же это фиолетово – она при обысках росла. Что вы хотите от Гаврилова – ужель вы ждете от него обнаружения и вылова недосягаемой Маркво? Иль денег «Юкоса» вы ищете? Но ныне «Юкос» – это труп, уже давно присвоил тыщи те «Байкалфинанс», простите, групп. Напрасно спешивались всадники, ища сомнительных утех: искать дворцы и виноградники, похоже, надо не у тех. Сгорая от азарта подлого, непостижимого уму, вы ищете, должно быть, повода, но вам же повод ни к чему. Вломиться можете к любому вы, любого выкрутить, как жгут, – а все российские обломовы который век лежат и ждут.

Чего они такого вызнали, какую выискали весть? Что ищут – уж не смысла жизни ли? Мы можем дать, у нас он есть… Но смысла жизни им не надобно, им надо сделать жизнь свиной, и цели их вторженья наглого таятся в плоскости иной. Вам надо знать, что вам не вымолить ни оправданий, ни защит. Имеют право двери выломать – о, как знакомо! как трещит! – имеют право влезть без повода в камин, в прихожую, в окно, спросить: а это дом такого-то? что, не такого? все равно! – забрать айфоны, оба паспорта, да хоть бабло, да хоть пальто, – и что тут, собственно, опасного? Кто хочет рыпнуться? Никто! Не сомневайтесь, вы не в Дании, у вас тут даже не Бейрут, да вы и жили в ожидании, что все однажды отберут.

Им хорошо, на Диком Западе: их образ жизни не таков, в белье не рылись, книг не лапали и не топтали дневников, поскольку обыск – мера крайняя, что нарушает вашу честь: обычно для ее избрания резоны значимые есть. Вы там поправкою четвертою действительно защищены – хотя и древней, и потертою, но крайне важной для страны. Легко не вломишься в жилища те, они надежны, как редут. Их там не спросишь «Что вы ищете?». Там если ищут, то найдут.

Поэтика вторженья, обыска, листовки, шпик, городовой! Тут лишь слепой не видит отблеска столетней бури мировой. А обыски эпохи Берии – от этих вех куда пойдешь? Звонки ночные, дети бледные, на рукописях след подошв… Тут вся страна – как после обыска: пейзаж разбросан, смысл изжит, все в беспорядке, даже облако валяется, а не лежит. На всех путях, в лесу и во поле, в грязи осенней и в пыли – пришли какие-то, натопали, искали что-то, не нашли. И так всегда – в эпоху Сталина, в эпоху гордого ворья… Боюсь спросить: чего искали-то? Ведь не нашли же ничего! Все втоптано, просторы выстыли, не подметали триста лет… Чего искали? Смысла? Истины? Но даже заговора нет! Таков удел отца и отпрыска, державная, родная стать: Россия – место после обыска, где было нечего искать.