Меняльное

Представитель Госдепартамента США заявил, что США готовы содействовать обмену Савченко на российских граждан, если это будет способствовать решению проблемы.

UPD. Уж не знаем, что и кто в конечном итоге поспособствовали решению проблемы, но 25 мая 2016 года Надежда Савченко была помилована указом президента России и вылетела в Киев. Одновременно с этим президент Украины помиловал российских граждан Александра Александрова и Евгения Ерофеева, вылетевших в Москву.

К нам во двор выходит Вова – наш дворовый супермен. Он привычно и сурово начинает свой обмен:

– Слышь, Барак! Чего ты, цаца? Выходи, давай меняться! Тут вот Надя (пискни, Надь). Я хочу ее сменять. Посмотри, какая Надя! Шестьдесят на тридцать три. Выходи, махнем не глядя. За Караджича – бери. Надя недешевая, редкая, гашёная, с приговором новеньким, с адвокатом Новиковым… В либеральной нашей секте из-за них большой раздрай.

– Адвокат идет в комплекте?

– Да не жалко, забирай.

Но Барак – упрямый дядя, не забыл еще про Крым. Он в ответ:

– Сначала Надя, а потом поговорим. Ты томишь ее в ГУЛАГе. И при чем Караджич тут? Ты и сам герой Гааги без пяти уже минут.

– Слышь! – рычит Володя жутко. – Не пугай меня, дебил! Ты ваще хромая утка, и Каддафи ты бомбил. Во главе своей шараги ты за все свои дела мог бы сам сидеть в Гааге, если б совесть там была. Так что думай хорошенько. Можешь кончить, как Саддам. Я за Бута с Ярошенко, может быть, ее отдам.

– Что ж, – Барак улыбку гасит, смуглолицый хитрован. – Если к ней в придачу Асад, я подумаю, Вован.

Вова смотрит по-пацански, предвкушая торжество:

– За отмену ваших санкций можно Асада… того… Мы привязаны к Башару, но бери его на шару. А за это и Донбасс пусть останется у вас. Забирай его готовым, в Украину или так…

– Только вместе со Стрелковым! – говорит ему Барак. – Без него Донбасса мало. Мы хотим его давно. Он бы нам для трибунала просто самое оно.

– Не отдам, – бормочет Вова, неуступчив и когтист. – Не могу отдать Стрелкова, он теперь экономист. Он сидит на форуме с этими, с которыми, с толстеньким и длинненьким… С Бабкиным и Гринбергом.

– Я бы дал в придачу Трампа, – шепчет вкрадчиво Барак. – Автор нового «Майн кампфа» и при этом не дурак, наша главная засада в политической борьбе. Нам совсем его не надо. Он же ваш. Возьми себе! Ты-то, доблестный товарищ, не такое переваришь. Вся его органика – с вашего «Титаника»! Улови, насколько круто все закрутится у нас: я тебе – его и Бута, ты мне – Надю и Донбасс.

– Нет! – в ответ бросает страстно лидер нашего дворья. – Если к нам забросить Трампа – для чего тут буду я? Не хватало, чтобы вылез он на наши выбора́. Блин, опять не сговорились.

И уходит со двора. Но кричит вполоборота, уходя в апрельский мрак, – все надеется на что-то:

– Слышь, Барак! А хочешь так: забери в свою маммону нашу пятую колонну? Признавайся, не таи – ведь они и так твои! Всех бы отдал без раскачки за дворовый главный нал – десять фантиков жевачки. Я их в детстве собирал. А еще бы за Башара пять индейцев не мешало. Из резины. Или шесть. У тебя индейцы есть?

– Нет! – Барак кричит с балкона. – Вообще, какая связь? Ваша пятая колонна мне и на фиг не сдалась. Может только шизофреник верить в этот твой расклад. Я жалел на них печенек даже пару лет назад. А теперь свобода слова там у вас накрылась вся.

И опять уходит Вова, сумку с Надей унося. Завтра, думаю, в двенадцать он опять придет меняться, свой нахваливать товар и выгадывать навар, невзирая на усталость и на смех других детей…

У него же не осталось прочих экспортных статей.

Шекспировское

Россия, предпасхальная неделя, прогретые апрельские дворы. Сегодня, двадцать третьего апреля, – четыре века ровно с той поры, как Шакспер (как бы там его ни звали) покинул мир (а может быть, и нет), увязнувший в пороке и развале (смотрите шестьдесят шестой сонет).

Четыре века Гамлет, бледный воин, стремится побороть всесильный рок – и все еще партером не усвоен его открытый, так сказать, урок. Все не запомнит наше поголовье, холодного пространства посреди, что, если ты живешь в Средневековье, себя ты соответственно веди! Без этих рефлексий-самоироний, что разводил Офелии жених, – глядишь, еще не умер бы Полоний, и дочь его осталась бы в живых, и дважды овдовевшая Гертруда простила бы сынка за простоту, избавилась от тягостного блуда и не барахталась в гнилом поту; не говоря о бешеном Лаэрте, испившем чащу ужаса до дна… В сюжете, где кругом сплошные смерти, могла бы прогреметь всего одна. Нормальный рыцарь, действуя по правде, сказал бы дяде: сдохни, обормот! Единственным убитым был бы Клавдий. Народ бы понял. Он всегда поймет, тем более что Гамлет популярен, и жест героя был бы оценен (а если б разложилось в пополаме, то можно датский выдумать ВЦИОМ). Кратчайший путь всегда бывает верным, мы знаем, сколько горя от ума, и сам же Розенкранцу с Гильденстерном ты говорил, что Дания – тюрьма, зато уж в ней стабильность и единство, и каждый благодатью осенен; и если уж ты в Дании родился и Господом засунут в Эльсинор, то ты и действуй, падла, как датчанин, на радость окружающих датчан! Пускай гуляют призраки ночами – но днем они, как правило, молчат. Но бледный принц, эпохи перепутав, поддался мысли – главному греху, – а в результате видим кучу трупов, и сам он в этой куче наверху. Несчастный зритель! Ты не веришь притчам, в которых связь времен обнажена, и если ты не хочешь быть типичным, то будет типа дальше тишина. Но пятый век подряд, себе на горе, ты тупо забываешь об одном: ты хочешь быть хорошим в Эльсиноре! А в Эльсоноре надо быть… молчу.

Вот, например, Памфилова решила в шестнадцатом возглавить избирком, не чувствуя, что данная машина не может прямо ехать ни при ком. Вот Кудрин, верный внук Адаму Смиту, не думая о жребии ином, решил вернуться в Клавдиеву свиту – он будет там глубокий эконом! И главное – уже сама Гертруда, занявшая седьмую часть земли, не хочет выбираться из-под спуда, куда ее надежно завели; она уже поверила, Гертруда, сползая в тяжкий, гнилостный покой, что если Клавдий сдвинется отсюда – не будет и Гертруды никакой! Здесь нужно поведение земное, холодное, для аппаратных битв; ты, если хочешь выжить в Эльсиноре, не спрашивай про быть или не быть, о гуманизме пафосном забредив. Тут надо бить – соседей и сынов. Тут будь хотя бы Озрик, как Медведев, а лучше Розенкранц, как Иванов, и будешь для народа лучшим другом, заслоном всякой пакостной весне… А если ты талантлив, как Ролдугин, – играй! Не «Мышеловку», а Массне.

Тогда-то ты, скажу тебе без лести, окажешься удачлив и неглуп, и будет складно в датском королевстве…

Пока не скажут: «Унесите труп».