Юбилейное

К 25-летию «Эха Москвы».

Поэту расстоянье не помеха, и вот в двадцатом, в августе, в конце мне видится тридцатилетье «Эха», в Кремлевском, как положено, дворце.

Придет Лимонов, тихий и печальный, придет Орлуша в майке «Либераст», все станут спорить, будет ли Навальный: он не придет, но телеграмму даст. (Прошепчет Бунтман, что до нашей эры, в недостоверно-мрачные года, когда он баллотировался в мэры, – небось он лично приходил сюда!) Во избежанье споров и раздраев, собранию придав пристойный вид, прочтут молитву. Патриарх Кураев со сцены всю толпу благословит. Роскошное, на гербовой бумаге приветствие оплоту темных сил от Путина прибудет из Гааги. Сорокина заплачет: «Не забыл!» Споет Кобзон такого дела ради. Явив гостям бесценный туалет, весьма открытый спереди и сзади, на сцену выйдет Рябцева-главред, и зал замрет, восторженно притихнув, – нас будет с прессой тысяча пятьсот, – когда ее помощник Венедиктов за нею шлейф торжественно внесет. Концерт пройдет сердечно, образцово (эклектика для «Эха» – не изъян): Газманов, Пьеха, Галкин, Пугачева, Гребенщиков, Земфира, Петросян – и Чаплин со своею комик-группой (с фамилией не спорят, он решил), чей юмор, резковатый, но неглупый, уже и при Кирилле всех смешил. Чтоб не сидели пафосно-угрюмо, вам дарит ностальгический уют Владимир Жириновский с группой «Дума» (они теперь за выпивку поют). А в кулуарах бывшие сатрапы нальют Орловой: «Хошь, поговорим? Мы не со зла, мы это из-за папы… Мы сами-то приличные, Карин… В кругу семьи, на загородной вилле вас слушали, забравшись под кровать… Причем учти – мы вас не додавили».

Карина будет сдержанно кивать.

Потом фуршет. Поэт и социолог, эксперт и маршал ринутся к столам. Какой набор продуктов санкционных! Река горилки с водкой пополам! Четверка осетров метроворостых и лангустин, чья родина – Триест… И тихий, как бывало в девяностых, подспудный стыд: народ-то так не ест… И по Москве, притихшей и преступной, ночной разъезд: «До встречи, господа!» – и вечный страх: а если кто пристукнет? И вслух: «Но не пристукнули ж тогда!» Ночь, улица, фонарь, о тварь, аптека, – и та же дума: «Эхо», мать твою, скажи мне, где отметим мы полвека?

В изгнании? В лесу? В аду? В раю?

Пожарное

От лесных пожаров на Байкале пострадало более 1,2 миллиона гектаров земли. Эта площадь сопоставима с площадью всей Черногории.

 

А между тем горело очень многое,

Но этого никто не замечал.

 

Новелла Матвеева, «Пожарный», 1964

Потомки спросят: где вы были, когда у вас горел Байкал? Ответим: новости рябили, все время кто-то отвлекал. Страна покорно и устало сползала в полное оно: упала нефть, потом привстала, потом упала все равно; не дали визу Матвиенко, точнее, дали, но закон отвел ей в качестве застенка скупую комнату в ООН – ни в магазин тебе, ни выпить… Потом, уже в четвертый раз, под Киевом горела Припять – опять у них, а не у нас. Кобзон, от гнева хорошея, рыча, как бешеный нарвал, призвал порвать дипотношенья с Америкой (но не порвал). А надо было! Ведь кому-то от Штатов – полная труба: коварно схваченного Бута лишили чайного гриба. При этом колебалось евро, а рупь держался так себе: пространства мудрого маневра не оставалось у ЦБ. Хотел Навальный марш протеста пустить по замершей Москве, но чтоб свое он помнил место, кино снимало НТВ, и там плененный Развозжаев без тени ложного стыда разоблачал своих хозяев, заокеанских, как всегда. Страны распластанное тело – и меньшинство, и большинство – вовсю тем временем горело. Байкал – нагляднее всего.

Вдали – как будто на отшибе, за тыщи верст от главных дел – Байкал горел. Его тушили. Его тушили – он горел. И нас, далеких от Байкала, – и в Петербурге, и в Крыму уже заметно припекало, но мы не знали почему. Кто объяснил бы нам, любимым? Быть может, это от жары? А может, это пахнет дымом от тех костров, где жгут сыры? Все объясненья были шатки, привычен весь видеоряд: горят на руководстве шапки иль сбережения горят? Но в том-то, собственно, и дело: в России было так черно, поскольку все уже горело, а мы не знали ничего. Везде ожоги возникали, огонь гулял, как колесо. Он на поверхность на Байкале наглядно вышел – вот и все. Повсюду стлался тяжкий, серый, угрюмый дым – поди залей. По всей России пахло серой, ад хлестанул из всех щелей. Такие змеи выползали, каких у Данта даже нет.

Нам заливать его слезами не год, не два, не десять лет.

Беженское

Не бойся беженцев, Европа. Напасть, конечно, тяжела, но ты со времени потопа немало бед пережила. Бывали римские пороки, интриги, шорох шептунов и византийские уроки, как учит Тихон Шевкунов… Уж сколько раз твердили миру: не все тебе беситься с жиру – отныне будет кровь рекой, потопчет гунн твою порфиру (порфира – красный плащ такой)… Не раз, тебя похоронивши, блистали лучшие умы от душки Шпенглера до Ницше; и ярче всех блистали мы. Все эти мрачные пророки опять твердят свои слова, свои мечты, свои уроки… Они мертвы, а ты жива. В который раз испортив имидж, скрививши рот, потупя взор, – куда деваться? – всех ты примешь, как принимала до сих пор. Куда ты денешься, товарищ? Ведь это ж люди, а не хаш! Ты впустишь их, и переваришь, и всем пособие раздашь. Хотя вы все, конечно, говны, и все задаром жрете хлеб, и бездуховны, и виновны, и нет у вас духовных скреп, – но вы же люди, а не звери, и вы повинны в их судьбе, и миллион по крайней мере пустить обязаны к себе. Уже премьер финляндский Юха, увидев хаос и развал, явил пример святого духа и беглых в дом к себе позвал! Весь мир его за это лайкнул – и ведь допросится, чудак: нагрянут семеро по лавкам, а сам с женою на чердак. И мы в широком нашем стиле, как Жириновский заорал, давно бы их к себе пустили – Сибирь осваивать, Урал, но не бегут! Должно быть, чуют необоснованную дрожь. Не то чтоб наци их линчуют, не то чтоб климат нехорош: нацисты что? – ручная свора, и почвы тоже вери гуд, а просто чувствуют, что скоро отсюда тоже побегут.

Когда сорвется весь зверинец и побежит с привычных мест – к тебе приедет не сириец (сириец Австрию не съест); не бойся смуглого ливийца, не бойся негра (цыц, расист!), но если мы к тебе явиться задумаем – тогда трясись. Уже мы Лондон завалили, вся пресса ихняя орет, и там теперь, как в Тель-Авиве, на четверть бывший наш народ; уже французов потеснили, освоив их язык родной… Дрожи, коль скоро из России к тебе волною хлынет гной, весь этот новый свет с Востока, ex oriente типа lux – гнойник у нас напух настолько, что я за вас уже молюсь! Весь цвет российского народа, владельцы местного бабла… Гроза семнадцатого года, положим, здесь уже была, Отчизну многие теряли, – но это ж лучшие умы, тогда к вам хлынули дворяне, а нынче – нынешние мы! Бандиты, мыслящие матом; попы со скрепой в голове; нацист; патологоанатом с телеканала НТВ, вся злоба бешеная наша, срамная каша лжеидей, вся эта ложь, вся эта Раша, что называется, тудей…

И вот тогда – держись, Европа. Придут такие времена, что ты припомнишь рифму «попа» и ей накроешься сполна.