Некрасовское-2

К годовщине событий на Болотной площади.

В эту вешнюю пору холодную, защищая последний редут, я не буду вас звать на Болотную. Мне хватает и тех, что придут. Пусть на Первом привычно окрысятся и расскажут в ближайшую ночь, будто выползла жалкая тысяча отщепенцев, безумцев и проч. Не старайся, столица-красавица, перекрасить Орду на ходу. Я-то чувствую, как тебе нравится погружаться в родную среду. Перемены Отчизне не вынести. Ей враждебен любой поворот. Люди требуют только стабильности. Поезжайте в родной огород. Надевайте привычные треники – униформу трудящихся масс. Провокаторы и шизофреники не загонят на площади нас. (Мне особенно жалко трудящихся. Вертикаль поняла, что трещит, и использует их без изящества, превратив награжденьями в щит; этак мы до Пхеньяна дотащимся, ибо явно стремимся туда, – но нельзя посягать на трудящихся, ибо это Герои Труда.)

Обыватели мира возжаждали и не чувствуют дула во рту – подарите им праздник, сограждане, докажите им их правоту! Не ходите вы, дома сидите вы. Наша Русь такова искони. Дружно выкрикнем: «Вы – победители!» (Так и вправду считают они.) Правы все, кто решил, что Отечество – безнадежный, постылый изгой, не изменится, и не излечится, и не стоит фортуны другой; все, кто вечною завистью мается, кто мечтает о дыбах-кострах и считает, что русская матрица – это травля, оглобля и страх; для кого воплощение Родины – это топкие, злые места, ханы, идолы, Велесы, Одины: все решительно, кроме Христа.

Я и сам – представитель редакции, что отнюдь не в рядах большинства, – обожаю эпоху реакции, ибо эта эпоха честна. Мы-то, книжники, мы, соглядатаи, начитавшись испуганных «Вех», много знаем про годы десятые и про русский Серебряный век: про разгром, про достоинство куцее, про пришедшее к власти зверье – вот к кому перешла революция, ибо умные сдали ее.

Ваше дело – просить подаяния: это нашей эпохе сродни. Пусть же будут еще окаяннее неизбежно грядущие дни. А посаженных или засуженных защищать – унизительный труд. Не бывает судеб незаслуженных. Невиновных у нас не берут. Что вы сдуру героев-то лепите? Маргиналы бузят, оборзев. Кто помельче – такие, как Лебедев. Покрупнее – такой, как Азеф. Оппозиция – гадина та еще. Всех припомни, любых назови: всяк ликующий, праздно болтающий, обагряющий руки в крови!

Чтоб империя вам предоставила регулярного харча кулек – подарите ей право и правило всех топтать, кто покуда не лег. Провокаторов фракция потная повторяет верховный сигнал: дескать, все проиграла Болотная! (Будто кто-то во что-то играл.) Подарите им новые стимулы переспрашивать в тысячный раз: что ж вы нас, недоумки, не скинули? Что ж вы, лохи, не выгнали нас? Докажи им, мое поколение, что довольно такою судьбой и что стоишь ты только глумления: что и делать-то больше с тобой? Пусть наивные выйдут. А вы-то ведь не ведетесь на песню и стих. Дайте нечисти задницу вытереть об себя и об деток своих.

Благодарственное

 

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно?

 

А. С. Пушкин

Сегодня на Руси, когда читаешь ленту, легко сказать мерси текущему моменту: не то чтоб наша власть внезапно нас пригрела, а все-таки снялась серьезная проблема. Причина многих драм, насколько мог постичь я, – соблазн припасть к стопам и оценить величье. Податели щедрот, коль где-то бунт случился, нас заслоняют от народного бесчинства. Как лира ни бряцай – признаем, задыхаясь, что лучше русский царь, чем первозданный хаос, чем кровь, что волю дай – и сразу хлынет, пенясь. Правительство, считай, последний европеец. Сам Пушкин – что уж мы, потомки сверхпоэта! – среди российской тьмы надеялся на это. Иной большой поэт считал, что прав и Сталин… Соблазна больше нет. Он стал неактуален.

К кому теперь припасть? К каким еще оковам? Поверить в эту власть слабо и Чеснаковым. Финал. Благодарю. Писать сегодня оду великому царю, великому народу, во фрунт перед страной вставать, трясясь бесстыдно, – поступок столь срамной, что жаждущих не видно. Отечество, вглядись – и явственно заметишь, что гладь твоя и тишь – один великий фетиш; что пусто за душой, каких подмог ни кликай; что быть такой большой – не значит быть великой; что если вечно спать – уже не пробудиться; что надо прежде стать, а лишь потом гордиться. Трещит земная ось, и нет надежд на милость. Что тишиной звалось – то пустотой явилось. Боюсь, что эту гать с извечным духом кислым придется наполнять каким-то новым смыслом. В нее поверить мог, и то себя измучив, еще, пожалуй, Блок, еще, пожалуй, Тютчев, – но веры больше нет, она исчезла где-то, и это – наших лет прекрасная примета. На новом рубеже все мертвенно и голо: не спрячешься уже, как прежде, в тень престола, не сможешь поприкрыть, как слово ни уродуй, лизательную прыть патриотичной одой, чтобы чужая блажь твою бездарность скрыла. Не спрячешь за пейзаж свое свиное рыло. Не воспоешь разбой, не возвеличишь плаху, дивясь ее размаху, – придется быть собой.

Отчизна, как мне быть? Скажу тебе бесстыдно: тебя не разлюбить на уровне инстинкта. Но в эти времена – не вечные, не думай, – когда моя страна невольно стала суммой нефтянки, ФСБ, березового ситца, – я не могу к тебе серьезно относиться.

Погодное

Лето в некоторых областях России отмечено аномальной жарой, и гражданам это не нравится.

Монолог неустановленного лица

Прослышал я, что ваш район жилой – особенно на Запад от Урала – был недоволен нынешней жарой. Мол, Родина жару не выбирала. Мол, не вздохнуть, живем, как на плите, протест бесплоден, ибо не услышан, – и громче, как всегда, страдают те, кто в офисе уселся под кондишен. Я никого не стану убеждать. Во избежанье мрачного исхода я б запретил погоду обсуждать. Ведь это наша, русская погода! Не любишь жара – жалуйся жене, приятелям, соседке Марь-Иванне… Вон прадеды и деды при жаре родную землю потом поливали! Негодованьем полон каждый чат, во всей Сети ярится брат на брата – мол, тут у нас не Азия, кричат… А чем вы лучше Азии, ребята? Там мудрый, понимающий народ, работает, не ноет, не филонит; у нас уже рождаемость растет – и скоро, может, Азию догонит… Я для примера Турцию беру: смутьяны ничего не предлагают, а лишь ругают местную жару. Пустили газ – и больше не ругают! Пусть Запад негодует – черт бы с ним, мы только их еще и не спросили. Кто думает устроить здесь Таксим – получит все, что было на Таксиме. Прошу не лезть в Россию, господа. Госдепского рецепта нам не надо: они суют свой нос туда-сюда, а у самих-то что? Вообще торнадо!

Кто ломится в протестные ряды? Кого еще погода позмущает? Не нравится тебе – попей воды, Онищенко пока не запрещает; на дачу поезжай, лицо умой, устрой себе сиесту ближе к полдню… Ты хочешь, чтобы было, как зимой? Ты, может быть, забыл? Так я напомню, чтоб зуб стучал, чтоб задницу свело, чтоб смерзлось все, как водится в Отчизне… Больным несладко? Полным тяжело? Так ты веди здоровый образ жизни: трусца, велосипедная езда, стиль баттерфляй и лыжи юбер аллес, а полным тяжело вообще всегда, и сами виноваты, что зажрались. Я сам здоровым образом живу, дивя отличной формою планету. Ведь вот Сибирь не стонет про жару! Тем более что там ее и нету.

Ваш креативный класс, осатанев, – что юноша, что офисная дева, – кричит мне про какой-то перегрев. Не вижу никакого перегрева. Все схвачено. Наш путь не прав, не лев, рецессией не пахнет, рожь родится, – а если кто увидит перегрев, пожалуйте на Север охладиться. Слой умников, конечно, поредел – сидит в Париже, повторяя штампы… Но Азия, ребята, не предел. Мои задачи более масштабны. Друзья мои! Не надо ложных схем, вся критика пуста и легковесна. Здесь скоро будет Африка совсем: жара, сафари, грязь и людоедство. За это все я вас не пожурю: таков ваш путь в отечественной драме. Я обеспечу главное: жару.

А с людоедством вы уже и сами…