Баллада бесприютности

 

Увы мне, вольному повесе!

Забудь давнишнюю мечту:

Я не прочту стихов в Одессе

И лекций тоже не прочту.

В приморский град и Киев дивный

Зимою, как заведено,

Я ехал не за длинной гривной,

Но не допущен все равно.

Я собирался по старинке,

Своих пристрастий не тая,

Читать о Лесе Украинке —

Но там теперь не до нея.

Понятно даже и ботинку,

Что я намерен под сурдинку,

Со скромной миной чудака

Среди бесед про Украинку

Создать в Одессе ЧВК.

Уже БГ с его командой

Свои концерты перенес:

Глядится он Вивеканандой,

Но что под маскою – вопрос

(Я лично с ним знаком, канальей,

И он в душе единоросс).

Запретна сочная свинина

Для исламиста и раввина,

Баку закрыт для армянина

Уже неполных тридцать лет,

А мне закрыта Украина —

Не потому, что я вражина,

А потому, что я мущина

И мне шестидесяти нет.

 

 

Да! Мы, простые менестрели, —

Чего мы, собственно, хотели?

Хоть мы не в соловьевском теле-,

Не в киселевском колесе,

Хоть не стремились изолгаться

В программе гордого афганца

Или в симоняновской тусе,

Хоть не привыкли обретаться

В программе гордого британца,

Изысканного, как Мюссе,

Хоть мы слегка протестовали,

На власть проклятую кивали,

Хоть кое-где публиковали

Свои протестные эссе,

Писали резкие плакаты

И восставали против ваты,

Хоть мы ни в чем не виноваты —

Но отвечать мы будем все.

Допустим, в городе Берлине

Или в отчизне Муссолини

Один играл на клавесине,

Другой вытачивал весло,

Один исследовал натуру,

Другой любил соседку-дуру,

А третий изучал скульптуру

Или другое ремесло,

Четвертый сеял в поле чистом,

А пятый реял в небе мглистом,

Шестой считался гуманистом —

Но их все это не спасло.

 

 

Я кони, так сказать, не двину.

Соседний край, не обессудь, —

Я сам не рвусь на Украину,

 

 

Вы там не ангелы отнюдь;

Увы, я слышу не впервые,

 

 

Что мы рабы, а вы святые,

Что мы привычно клоним выи,

Что я сатрапа выбирал,

Что мы в пролете и в разносе,

И под пятой рябого Оси,

И что на киевском вопросе

Сдыхает русский либерал;

Увы, давно меня не гложет

Ни эта злость, ни похвальба,

Ничто привлечь меня не может

На ваши пышные хлеба,

Но, черт возьми, меня тревожит

Моя грядущая судьба.

 

 

Помимо вольной Украины,

Бывают прочие края,

Но ныне в мире нет картины,

Какой бы мог прельститься я.

Европа есть – ее равнины,

Ее поляны и куртины,

Но там я сделался врагом,

Там тоже всюду карантины

И тоже санкции кругом;

Американцы все, скотины,

К нам поворачивают спины,

Канадцы с ними заодно,

А на просторах Аргентины

Кругом ужасные латины,

Они вдыхают кокаины

И смотрят скучное кино;

В голодной Африке – трихины

Холеры, СПИДа, скарлатины,

Неуязвимые для хины

И для обычной медицины;

Пираты, воры, ассасины,

Жара, наемники, лгуны,

И все враждебны, все едины,

Для всех мы данники вины,

Посланцы путинской путины,

Его приевшейся рутины

 

 

Его коварной паутины —

Шпионы, хакеры, скины…

А уж российские трясины

Для жизни вовсе не годны.

Боюсь, нас примут только льдины,

Пространство вечной холодины,

Где обитают лишь пингвины —

России верные сыны.

 

Памятник

В каком-то смысле это благо – не смею власти осудить – к столетью автора «ГУЛАГа» Пономарева посадить. Такой подарок к юбилею, наглядный памятник Солжу: Лев говорит – не сожалею, мы отвечаем – посажу! Мероприятия к столетью – не торжества и не печать: нет, надо плетью, надо клетью такие вещи отмечать.

Чего там, он, конечно, гений, но инструмент его – кулак: среди его произведений всего талантливей «ГУЛАГ». Беда была не в коммунистах, убийцах нравственных и чистых, не в их картавом вожаке в его кургузом пиджаке, беда не в белых и не в красных, не в стукачах и несогласных, не в плюралистах и столпах, не в атеистах и попах, не в соблазнительных идеях, чей гнусный шарм непобедим, и не в коварных иудеях, с кем вместе двести лет сидим, с их социальным непокоем и жаждой матерьяльных благ, – а просто здесь, чего ни строим, все превращается в ГУЛАГ, и вся культурная Рассея, поняв, что он неисцелим, об этом пишет «Воскресенье», «На дне» и «Остров Сахалин».

Таких жаровен и коптилен не знали ни в каком аду, и врут, что он неэффективен: ГУЛАГ не сводится к труду. Исконный смысл его явленья, как понимает большинство, был в сокращенье населенья, оптимизации его – а то плодится и плодится, ползет и ширится пятном… И если в чем у всех единство – то разве в кодексе блатном: кругом закон и феня урок, бугры, терпилы, блатари, кто поумнее – тот придурок, кто не придурок – тот умри; конструктор, ядерщик, акустик – в «шарашку», чтобы не скучал; кто не опущен – тех опустят, кого отпустят – тот стучал… Вожди любой известной масти, кто староват, кто моложав, для одного стремятся к власти: чтоб править, всех пересажав. Вся сила лидера – в оскале, в колымизации. Еще б! А тех, кто больше выпускал, – как Горбачев или Хрущев, – тех, слава богу, не сажали, точней, сажали не в тюрьму, причем они не возражали, поскольку знали, что к чему.

На свете нет такого мага, чтоб изменить такой удел. Никто не вышел из ГУЛАГА, кто в нем хоть сутки просидел: ни Березовский, ни Гусинский, ни рус, ни немец, ни поляк, ни Подрабинек, ни Радзинский, ни автор ро́мана «ГУЛАГ», пусть даже он не переломан и сохранил свой честный лик.

Но как прекрасен этот ро́ман! Все хороши, а он – велик: хотя «Денисыч», «Круг» и «Корпус», отчасти даже «Колесо», – все хороши, но это компас. В нем воплотилось наше все. Он, как плита, стоит под нами, источник общей мразоты: все преходяще, он – фундамент, синоним вечной мерзлоты, он нам и армия, и школа, видеоряд и звукоряд… Стоят без праведников села, а без ГУЛАГа не стоят.

И никакая перестройка не станет угрожать ему: на свете нету солнца столько, чтоб растопило Колыму. Порой тут сокращают сроки, чтоб бабки Запада привлечь, порой печатаются строки из «Пыток» и «Бутырских встреч», но дальше, собственно, ни шагу. Навек бессмертен наш барак: как лучший памятник ГУЛАГу стоит нетронутый ГУЛАГ, надежен, крепок, потрясающ. В нем злобный вой и дикий рев, на нем доска, на ней Исаич, внутри сидит Пономарев.