Они

Драма в стихах

ОН (громко, вслух):

Нам англичанка гадит, как всегда. Она давно пред нами виновата. Но мы их остров можем без труда при помощи кинжала и «Сармата» испепелить за три минуты в хлам, и Дональд Трамп в душе не возражает.

(Страстным шепотом):

Пойми, Тереза, это я не вам. Британии ничто не угрожает. Ну просто так мне надо, извини. Представь, что это голос из винила… Ты, главное, Макрону не звони, и Трампу не звони…

ОНА:

Уже звонила.

ОН (досадливо):

Ну блин, Тереза! Что, блин, за дела! Ведь там же ночь, Тереза, полвторого! Когда бы ты не женщина была, истерику бы ты бы не порола. И тише, тише! День же тишины. Мы не хотим ни зла, ни потрясенья. Мы поорем, вы потерпеть должны, недолго, до утра, до воскресенья. Вот сходит на участки большинство, закроются предвыборные кассы… Мне надо выбираться!

ОНА (изумленно):

Из чего?

ОН:

Что значит – из чего? Из этой массы! А как сейчас добыть признанье масс? Я должен посулить им больше ада. Ты знаешь, Крым берется только раз. Чтоб снова взять, его отдать же надо. А там еще имеется народ, он может не одобрить этот метод разруливанья. Крым не бутерброд, как говорит… ну этот, блин, ну этот… Меня без новых планов не поймут. Но в голову, Тереза, не бери ты: у вас же Абрамович и Мамут, у вас же квартируют все элиты, и нас ни разу это не скребло. У вас же Гарри Поттер, Кира Найтли, и главное (понижая голос), у вас же там бабло… Ты правда веришь?

ОНА (холодно):

Вери хайли лайкли.

ОН:

Тереза, ты включаешь дурачка. Все эти опасения – пустое. В России быть не может новичка, тут только старички, как при застое. Политика застыла, как бетон, и публика зевает от занудства…

ОНА (голосом министра обороны Гэвина Уильямсона):

Вам следует сменить заборный тон. Вам надо извиниться и заткнуться.

ПОРОШЕНКО (из-за ее спины, высовывая язык):

Заткнуться, ламца-дрица-гоп-ца-ца! Сейчас мы доиграем эту драму. Вас ожидают девять грамм свинца, на каждого бойца по нанограмму.

ОН:

Тереза! Я б стерпел, что это ты, но если он, то мы ответим матом. (Голосом Марии Захаровой) Начальникам российской гопоты никто не смеет ставить ультиматум! Ху а́ ю, маза фака, ху а ю́! Биг рашен Босс, как пела Холи Молли, повертит вас на ядерном…

ОНА:

Твою Захарову учили не в МГИМО ли?

ОН (покладисто):

А хоть бы и в МГИМО. Не Оксфорд, чай, но, так сказать, годится для протеза!

ОНА:

Стерпели мы полониевый чай, но это химоружие…

ОН:

Тереза! Вы все демонизируете нас, но потерпи до мая, ради Бога…

ОНА (голосом Бориса Джонсона):

Мог только ты отдать такой приказ!

ОН:

Пойми, у нас народу очень много. Ничуть не меньше Лондона Москва и вся бурлит, почти как Украина. Валяются такие вещества – не представляешь! Вплоть до кокаина. Снимите ваши темные очки, не очерняйте образ русской власти! Я прессу контролирую почти. Кинопрокат. Росгвардию… отчасти. Но всех держать за ворот не могу. Я двадцать лет вертелся, как на шиле. Включил своих – Песков несет пургу, включаю вас – Глушкова задушили! Как уследишь? Предлогов миллион. И что мне делать с вашим захолустьем, зачем бы мне обмененный шпион?

ОНА:

Чтоб запугать оставшихся.

ОН:

Допустим. Но все же не бери меня на понт, а лучше, с точки зрения британки, прикинь, что от тебя сбежал Джеймс Бонд и попросил приюта на Лубянке. Что, не отравишь, сорри за вопрос? Обидно же! Мы, чай, не из железа! Да я бы лично яд ему поднес. Я не люблю изменников, Тереза. Уж если, падла, пересек межу – предашь опять. Ты всюду посторонний. На Сноудена, веришь ли, гляжу – прикидываю: газ или полоний? Но ты мою риторику, Терез, не принимай с обидой, ясен перец. Я на рожон бы сроду не полез, но я же там последний европеец! Россия ведь грознее, чем Чечня. Она сурова, хоть и не речиста. Там если бы не выбрали меня – то выбрали бы полного фашиста. А изберусь – и сразу же молчок! Я вовсе не люблю ходить по краю. Ведь ты же знаешь, я не новичок…

ТЕРЕЗА:

Я этого как раз-таки не знаю. За ваш постыдный акт, за двух калек, за ядами пропитанную ветошь я… (упавшим голосом) Высылаю двадцать человек.

ОН (счастливым шепотом):

Ну, слава Богу! (Громко, радостно) Ты за все ответишь!

Савченковское

Есть невоспитанные дяди, навзрыд кричащие почти: ну что же ты, защитник Нади? Пойди и снова защити! Что ж, я готов. Мы с ней знакомы. Мне жаль, что Надя под замком. Кто мечет молнии и громы, тот с нею точно не знаком. В сей ситуации неловкой – есть слово славное «мура» – я не смеюсь над голодовкой, хотя, казалось бы, пора. Пускай злорадно выжидает хоть тот, хоть здешний троглодит – мне не смешно, что голодает, и не забавно, что сидит. Я сроков не люблю условных, и безусловных, и иных, я брал бы только уголовных, причем совсем уже свиных; словами давними своими я поступиться не хотю. Я самого (впишите имя), когда придется, защитю. И я скажу: свободу Наде. Ей нынче стало тяжелей. Держи, известно, ум во аде, а сам терпи и всех жалей.

Я знал, что Надя не поладит ни с этой властью, ни с другой, что мягкой лапкой не погладит, своих поклонников осадит – и в результате снова сядет, как всякий истинный изгой. Всегда так было, вот и ныне. Она со Штирлицем в родстве: сначала он сидел в Берлине, потом, как водится, в Москве. Ату, героя мы уроем. Герой всегда немного псих. Уж тот, кто сделался героем, всегда чужой среди своих. Был миг судебного провала: полгода Новиков в суде доказывал – не убивала! Но не поверили нигде. Чтоб гневом праведным налиться, теперь годится всякий бред: «Она убила журналиста!» – хотя доказано, что нет. Зато теперь, в Верховной раде, от порошенковских щедрот – не издевайтесь, Бога ради, – уже ей шьют переворот. Она Кремлю служила, гаду, ее завербовали, ать, она взорвать хотела Раду и уцелевших расстрелять. Поверят все. А кто не верит – буквально этого и жду, – тому, должно быть, срок отмерят за недоверие к вождю. Мне безразличны рубль и гривна, мне только правда дорога, – но это, право, видеть дивно, как мы копируем врага! Уже и в плане пропаганды мы вместе, злобы не тая, сползли на уровень Уганды (хотя за что Уганду я?). Интеллигенция в заплатах, бюджет растащен и кредит, и всюду ищут виноватых, а вот и Савченко сидит. Вся симметрия образцова, привет спецслужбам и суду. Осталось вытащить Сенцова и посадить за диссиду.

Она не ангел ни секунды (кто ангел в наши времена?). Ей, верно, дали бы цикуты, живи в Античности она. Я на нее смотрю с испугом, поскольку слишком мягкотел, и я бы ни врагом, ни другом иметь такую не хотел, но где вы видели героя с уютным, плюшевым лицом, в одежде модного покроя, причем с коляской и кольцом? Вот это первое. Второе: не русофобствуя, скажу – в России тоже есть герои, у них хватает куражу, отвага в их груди пылает, и все же, пусть меня простят, но не пускают их в парламент. Их лучше прячут, чем растят. Они опасны нуворишам, они опасны властным крышам, они враждебны всяким нишам, их буйный нрав – сплошная жесть, и вообще мы чаще слышим, что ихтамнет, чем ихтаместь. Мы ни своим, ни посторонним их не покажем, господа. Мы видим их, когда хороним (и то, добавлю, не всегда). Будь я Онищенко Геннадий, я б запретил героев тут.

Вопрос «Что дальше будет с Надей?» решит не следствие, не суд, но конъюнктура в Украине и порошенковская месть. Мы Украину укорили, но все же там надежда есть, и хоть сатрапы очень грубы, желая нашим подражать, – то, если мы разжали зубы, там тоже могут их разжать. Контраст, конечно, будет режущ – сперва боец, потом беглец, – придется ей искать убежищ внутри России, наконец. Вот так и будет бегать Надя, нигде не ладя очага, – поскольку, на чины не глядя, всегда найдет себе врага, – и повторять, припоминая тюремный кров над головой, что пища в Киеве дурная, зато в России злей конвой. Когда же мы сольемся, братцы, в кромешном равенстве-родстве, и выйдет срок объединяться вам, киевлянам, и Москве, и мы, назло вождям и бандам, как это здесь заведено, опять подпишем меморандум о том, что мы теперь одно, – сольем Великость, Малость, Белость в одну славянскую струю, – она не будет больше бегать.

А снова сядет. Зуб даю.