Благодарственное

UPD. Они снова его посадили. Автор надеется, что в скором времени у него появится повод написать Благодарственное-2.

Хоть и под подписку, вышел Дмитриев, затемно покинувший тюрьму. Так, о наше мненье ноги вытерев, все-таки прислушались к нему. Выпустили грозного историка, наглого копателя могил. Посадить-то, может быть, и стоило, только не за то, что педофил. Клевету никто не аннулировал, но сорвался пафосный финал: он, конечно, дочь фотографировал, но при этом не распространял. Власть его тиранила, динамила, но простить советуют царю. Что ответить на благодеяние?

Надо отвечать: благодарю.

Как? За то, что разлучили с дочерью, слазили в компьютер и кровать, посадили, очернили до́черна – и за это руки целовать? Да, скажу. Вот так и реагировать. Без истерик, мать твою етить. Ведь могли же это пролонгировать, а решили все же сократить. Ведь могли еще держать у Сербского да открыть десяток новых дел, прокурора дать такого зверского, что сидел бы – не пересидел. Что им в нашем лепете и шелесте? Их бы поддержало большинство. Крокодил не разжимает челюсти – это анатомия его. Тоже моду взял – фотографировать. Пощадили, что ни говори. Наше дело – только аплодировать, кланяться и пятиться к двери.

Вот опять же общество встревожено: акция Навального, ура! (Я пишу в субботу, как положено, а для вас она уже вчера.) Вот, допустим, на Тверскую вышли вы – просто так, с невинностью в глазах, – вот вас из толпы, допустим, вышибли и ведут, допустим, в автозак. Кто-то закричит: мундиры синие! Вечные жандармы и цари! Кто-то скажет: произвол, насилие… Ну, а я скажу: благодари. Трудно вам проникнуть в чувства царские. В темные года к царю не лезь. Вот сейчас опять объявят санкции – ближний круг накроет чисто весь. Вообще в такое время нервное, если ты не страж и не казак, лучше не гулять тебе, наверное, там, где можно встретить автозак; если ж вас ОМОН потащит барственно – не брыкайтесь, Боже упаси! Отвечайте только благодарственно, ваш ответ да будет «Гран мерси», потому что вы дитя заблудшее, а УФСИН не знает половин, и случиться может много худшее, чем во снах покойной Ле Гуин.

Вообще в эпоху сингулярности – хоть и не расцветшую пока – поводов полно для благодарности: более, чем в Средние века! Что тебя в тюрьму еще не бросили, скальп еще не сняли с головы, что прописан ты не в Новороссии (если в ней – тогда уже увы); и что ямы до сих пор не вырыли для тебя, такого чужака; что живешь хотя и при Кадырове, но не под Кадыровым пока… Может, вся история историка спущена от первого лица, чтобы воспитать героя-стоика из тебя, наивного мальца. Вот стоишь среди пейзажа зимнего – он лежит, бесхозен и велик; хорошо, сынок, вообрази его – может статься, это Божий лик! – ты на нем не виден, вроде камешка. Сплошь сугробы, хлад и пустыри. Стой среди него – и молча кланяйся, кланяйся, за все благодари! Каждый Божий день, трудясь и странствуя, с пафосом смиренья и стыда.

Это чувство не совсем христианское.

Но зато уж русское, о да.

Караванное

 

Сошлись доверенные лица

На царское крыльцо —

Традиционно помолиться

На первое лицо.

Уйти Верховный не желает

От царственных забот.

Он им сказал: «Собака лает,

А караван идет».

 

 

Уж столько лет, подобно раку,

Мы пятимся в туман,

Про эту слушая собаку

И этот караван.

И непонятно мне, халдею,

Влачащему житье,

Кого я более жалею —

Его или ее.

 

 

Она одна надрывно лает

О принципах былых

Всегда – ментят ли «Пусси Райот»,

Сажают ли Белых;

А то задумают соседи

Рвануться из оков —

И к ним, под ревы трубной меди,

Введут отпускников;

Собака лает аж до рвоты,

Как пел один пиит.

 

 

Ей говорят: «Чево, чево ты?!» —

Она не говорит.

Собака лает, ветер носит,

А караван идет,

И караванщик глазом косит —

И на нее кладет.

 

 

Идет, бредет среди барханов

Бескрайний караван

Терпил, чиновников, паханов,

Петров и Марь-Иванн.

Бредут верблюды и верблюдки,

Убийцы и певцы,

Бредут бесславные ублюдки

И хладные скопцы,

Бредут без выбора, без цели,

Кружным путем своим.

Они собаке надоели,

А уж собака им!

 

 

Но семь столетий неизменен

Пустыни скучный вид,

И будь ты Грозный, будь ты Ленин,

И будь ты царь Давид —

Ты не изменишь, задавака,

Пейзажа этих стран:

Пустыня, караван, собака,

Собака, караван.

Пес голосит, а ветер носит,

А караван идет…

А почему он их не бросит?

Наверно, идиот.

 

 

Они бредут, обезобразясь,

Смуглы и нечисты.

Порой им видится оазис —

Какие-то кусты…

Им ни к чему пути Европы.

Восьмую сотню лет

Ведут их путаные тропы

Не мимо жопы, нет.

 

 

Всего печальней, что собака,

Кляня судьбу свою,

Бредет неправильно, инако, —

Но в этом же строю,

И канет с ними в ту же бездну,

С другими наряду.

 

 

Я тоже, может быть, исчезну,

Но с ними не пойду.

 

Победоносцевское

Когда концерты на Поклонной поют про пули у виска, когда походною колонной идут парадные войска, – тогда порой, в порядке бреда, послушно думает страна, что это правда их победа, что это правда их война.

Как будто Миллер или Сечин солдатом Родины рожден, под Сталинградом изувечен, под Кенигсбергом награжден; как будто Маркин, главный спикер, жизнь проводящий подле нар, иль грозный шеф его Бастрыкин полки в атаку поднимал. И Путин, что вещать поставлен меж транспарантов и цветов, глядит еще не так, как Сталин, но явно хочет и готов.

Увы, отважные вояки, – мол, за ценой не постоим, – ходили только в ddos-атаки и били только по своим. Их не представишь с теми рядом, каких ни выдумай словес: их фронт незрим, а Сталинградом они считают «Кировлес». Взахлеб крича «Спасибо деду!», сплотясь в бесформенном строю, – они там празднуют победу совсем не деда, а свою, хотя – кого вы победили? Вы проиграли средний класс и не дошли до Пикадилли, и на Тверской не любят вас.

Пока они со всех сторон там галдят – спросить бы наконец: ужель они народным фронтом назвали этот свой фронтец? Ужель, когда они кричали – «Ату, умремте ж под Москвой!» – они и вправду отличали: вот это свой, а тот не свой? Ужели их верховным кланам весь год не спится в мандраже, ужели им Гудерианом Гудковы кажутся уже? Тогда мне странен гнев гарантов: чем сердит их московский люд? Да их – кремлевских обскурантов – тут оккупантами зовут, и что не так? Они же сами, привычно встав не с той ноги, в своих изданиях писали: осада, фронт, Госдеп, враги… Что ж, если впрямь подобный ужас овладевает их главой – переходящим, поднатужась, на образ жизни фронтовой, – то чем не повод загордиться и грянуть дружное ура? Ведь нас – всего одна столица, и в той – процента полтора. Выходит, мне, языковеду, и прочим гражданам Москвы дан повод праздновать победу?

Увы, товарищи, увы. Как в русской бане пассатижи, смех неуместен в эти дни. К победе мы пока не ближе, чем непутевые они. Я не хотел бы этим, к слову, обидеть креативный класс, – они на нас срывают злобу, но дело все-таки не в нас. Давно в России нет идиллий, вовсю шатается колосс, – но мы отнюдь не победили, а просто все пошло вразнос. Страна с георгиевским бантом, привычно сидя на трубе, уже не верит оккупантам, но мало верит и себе.

Победа будет все едино, и перед нею все равны.

Но до нее – как до Берлина в июне, в первый день войны.