Собачье

Отвратительная мода – на исходе, раз в году, подводить итоги года, вспоминая ерунду. И с чего б, скажи на милость, ворошить всю эту жесть? Ведь ничто не завершилось, продолжается как есть. Современников порадуй, вспоминая год спустя: были связаны с тюрягой все родные новостя. Мир безрадостен, безбытен, а в итоге ленты всей – лишь Серебренников, Итин, Малобродский Алексей. Апфельбаум. Улюкаев, сочинитель-эрудит. По доносу негодяев гордый Дмитриев сидит. Чтобы чувствовало быдло: кто не с нами, тот в тюрьму. Плюс пожизненное, видно, дали Нашему Всему.

Чувство главное – опаска, главный мем – страна-изгой, слово главное – колбаска, главный город – Уренгой, жанр, понятно, – театральный, хобби года – огород, звук – анальный, флаг – нейтральный, запах – сероводород.

Но, сказал бы мастер Йода, нет причин печали для. Есть еще и символ года. В середине декабря, многоопытен и грозен, сановит, как ананас, демонстрировал Рогозин таксу с ником Николас. Научилась эта такса (фейк, не фейк – не нам решать) под водой не задыхаться, то есть жидкостью дышать. Это опыт в русском стиле. Так и дышит вся страна. В эту жидкость запустили кислороду до хрена, а потом рукою твердой без особого стыда эту таксу прямо мордой прямо сунули туда. Такса билась, возмущалась, восклицала: «Не пойду!» и никак не помещалась в эту жидкую среду, но сатрапам горя мало – навалились всей ордой… И пришлось, и задышала этой самою водой. Ибо если не свободна, ибо если не вольна – то задышишь чем угодно.

Так же, в общем, и страна.

Правда, всякие вражины, постепенно осмелев, что, по сути, тем и живы, что клевещут на РФ, – поднимают громкий ропот, поношением грозят, говоря, что этот опыт сорок лет уже назад был поставлен многократно, да и ставится досель… Нам, конечно, неприятно, но не в первенстве же цель! Мы вступаем в год Собаки в новом качестве своем и приветственные знаки всей планете подаем. Это мы, как эта такса, проклинаемы везде, научились жить без бакса, врать без слов, дышать в воде, жить без права, есть без мяса – и хвалить судьбу свою… И вдобавок Николаса сам Рогозин взял в семью.

За тебя, собака, квасим! Если честно, по уму, – коль не ты, то кто, Герасим? Мы с тобой.

Твои Муму.

2018

Возвращенческое

Не стану сдерживаться боле: надысь приспичило ему вернуть в порядке доброй воли оружье, взятое в Крыму. Изящный выход, тонкий троллинг, державной воли торжество, небось, натешились до колик, пока готовили его! Галантность истинно супружья – без тени ложного стыда вернуть ненужное оружье, не примененное тогда. Они, конечно, запищали, орда майдановских вояк, – но Крым они не защищали. Его же сдали просто так! Когда б кого-нибудь убили, наш новый статус уясня, – тогда б они убийцы были. А так – слюнтяи и дрисня. Какой еще вы ждали дани? Россия вам отец и мать. Когда скакали на майдане, могли бы это понимать. И жестом гордого героя – кулак под нос и очи ввысь – мы их оружие дурное им возвращаем. Подавись, смирись, подвинься и покайся. Железо ваше – Крым не ваш. Мы очень честные, как Карлсон, любимый русский персонаж: в штанишки красные одетый, непобедим, неуловим, он пятиэровой монетой платил за стыренное им.

Пошли приятные процессы в крутом Отечестве моем – вернуть хоть жалкие проценты за весь присвоенный объем. Но как вернуть с такой охапки, как это втиснется назад? Украли, собственно, не бабки, но что украли – как назвать? Изрядный список покорений, твои свершения, братва: украли пару поколений, украли главные права, слова украли беспощадно, не выпуская из клешней; украли будущее – ладно, украли прошлое – страшней! Украли музыку, экраны, надежду, праздники, народ – короче, Родину украли и заменили этим вот. И он, который так расширил ее хтоническую жесть, – он восемнадцать лет притырил и точит зуб еще на шесть. И мы, которых тут немало, – мы, понимая, что творим, сопротивлялись очень мало. Без звука отдали, как Крым.

Когда их путь сведется в точку, где будет все уже всерьез, – вернут пустую оболочку. Чем наполнять ее? Вопрос. Чего ни хватишься – «а нэту». Тупая злоба – все, что есть. Конечно, можно снова нефтью, но сколько будет стоить нефть? И вот, когда я все потрачу, все растеряю, все солью, – какую ты предложишь сдачу за жизнь изъятую мою? За все, что пело и летало, нам возвратится, как в Крыму, лишь куча ржавого металла.

Кому он нужен?

Никому.

Погруженское

Чуть включишь изображение – от холопов до элит все идут на погружение: дырку рубят, пар валит… Не курсанты из Ульяновска (хор разнузданных детей, чей конфликт уже уладился под давленьем соцсетей), не прокатная дискуссия «Скифы» Versus, Паддингтон (осмеять я не берусь ее – Паддингтон и так смешон), и не школьное насилие – главный знак последних дней: есть метафора красивее, и наглядней, и видней.

Ноты громкие, крещендские – не стесняйся, Муза, пой: вся Россия в дни крещенские погружается толпой, и детей туда ж, без жалости. Не за страх, не за лаве – прямо скопом погружаются с президентом во главе. Вон и сам он, бойко плавая, предстает красив и свеж – хоть и крестится неправильно, но ведь дело не в кресте ж! Не в Бали под солнцем жарится, не кутит меж юных див, – а публично погружается, тренд эпохи подтвердив. А что пара нет над кожею средь классической зимы – так ведь это чудо Божие: не такой же он, как мы!

Внемля общему камланию и обдумав каждый шаг, ночью в Томске за компанию погружается Собчак – и резвится ночью хмурою в центре проруби большой, тоже стройная фигурою, тоже русская душой! Тут и впрямь смеяться впору бы, и твердит иной смельчак – хорошо, мол, то, что в проруби мы увидели Собчак! Погруженья все возжаждали, но ее ли в том вина? Просто чувствует, сограждане, нерв эпохи и она. Лишь Навальному не нравится этот гибельный азарт, он один не окунается у фанатов на глазах, – спуск героя в воду матовую был бы как-то нарочит: он и так уже по маковку погружен, едва торчит.

Вообще, прошу прощения у обидевшихся вас, – наблюдаю я крещение далеко не в первый раз: никогда настолько массово люд не прыгал боевой – словно в «Выборе» Некрасова – прямо в прорубь головой. То ли удаль православная всем покою не дает – то ль народ почуял главное и спускается под лед, видя ярость окружения, в неразомкнутом строю, помня гордость погружения китежанскую свою… Может, мы себя не вытащим на последнем рубеже, и Россия станет Китежем, как предсказано уже, ничего почти не чувствуя под метровым слоем льда. Как тут спросишь, не кощунствуя: погружается куда? Я в прямую дерзость скатываюсь, как я смею, паразит? Но не святостью, не святостью от субстанции разит. Консерватор возрождается, подголосок сопли льет: это вера возрождается! Да не вера, идиот. Мне понятна ваша паника, выдававшие досель погружение «Титаника» за крещенскую купель, – зря читатель раздражается, охраняя свой уют. Сам же видишь: погружается. Удержаться не дают.

И куда отсюда вывернет наш немыслимый большак? Наше все, конечно, вынырнет. Следом вынырнет Собчак. А вот выплывет ли прочее, прыгнув с пихтовой доски, – тут я ставлю многоточие, знак надежды и тоски.