Африканское

– Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит. Ха, ха, ха, ха! – И туловище генерала стало колебаться от смеха.

Гоголь

Гримасы настоящего забавны, и вот нам в ощущении дано, что наш ориентир теперь Зимбабве: не Штаты, не Европа, но оно. Свободный край, урок для оробелых, наглядный, убедительный азарт, – где черные забрали все у белых, как красные в России век назад. В России все – на тачке ли, на бабе, смотря ли сериал, варя бульон, – все спрашивают: как там наш Мугабе, в изгнанье ли, в отставке, жив ли он? Ведь если он, почти столетний Роберт, бессмертный, несменяемый такой, скорее окончательно угробит Зимбабве, чем отъедет на покой, – то таковы и наши перспективы на тридцать лет ближайших, почитай, и надо выводить свои активы – теперь уже не в Штаты, а в Китай. А если в самом деле он отставлен, хотя герой и нации отец, но задолбал, и нации отца, блин, военные сместили наконец, – то может быть, хотя б у наших внуков, чей бедный род проклятьем заклеймен, возникнет шанс дождаться новых звуков и запахов, и все-таки имен.

Ну, что ж теперь! Истории зеркальны. Коль нации уютно под вождем, то наш ориентир теперь – Зимбабве, мы в этом преимущество найдем. Нормальная страна, не хуже прочих, по африканским меркам велика, во всем здесь тоже виден Божий почерк, презрительная, властная рука. Нуждается ли почва в адвокатах? Единый путь для всех – святая ложь. Хоть безработны здесь четыре пятых народонаселения, – так что ж? Подумаешь. Работа портит нервы. Работа, говорят, от слова «раб». Мы столько лет работали, как негры, что можем и прилечь под баобаб. Пока мы спим, соседи нас боятся. Кто нас разбудит – дня не проживет. Зато у нас природные богатства, земля набита ими, как живот. Имеются хромит и платиноид, и до хрена золотоносных жил, а если кто-то куксится и ноет, то это он в Нигерии не жил.

Туземец, веселись, в ладоши хлопай, не упирайся супротив рожна. Мы побыли когда-то и Европой, и Азией, – но Азия сложна. Пора побыть и Африкой, ребята, осваивать туземный, темный быт. Кто беленькими нас любил когда-то – пусть черненьких попробует любить. Во время оно были мы богами – но сделались божками. Да, провал, и потому волнует нас Мугабе. А лучше бы Обама волновал? По крайней мере честно, объективно. Как говорится, по делам и честь.

А дальше, верно, будет Антарктида.

Там тоже ископаемые есть.

Сострадательное

 

Ни грамма почвы вражьим семенам!

Реакция Отечества угрюма.

За Симонян

Вступилась разъяренная Госдума.

За нашу Рашу, так сказать, Тудей,

Бойцовскую, как говорил Паланик,

Для их людей

Закроется отныне наш парламент.

 

 

О, злая прыть!

Наказанная туча силы вражьей!

Как будет жить

Америка без думских репортажей?

Как будет жрать фастфудное говно,

Любимую закуску святотатца, —

Не зная, что еще запрещено:

Мечтать? Дышать? Любиться? Испражняться?

 

 

Там за столом —

Мещанским ли, монаршим иль монашьим, —

Часами говорят не о своем:

Всегда о нашем!

Там наш расклад —

Важней Пхеньянга, круче Могадиши:

Там плохо спят,

Российских новостей не обсудивши.

 

 

В Америке депрессия кругом.

Почти не платят.

Они без наблюдений над врагом

Последнюю надежду там утратят.

Им наша тишь

Куда приятней собственного шума:

На нас глядишь —

И Господа тишком благодаришь

За то, что ты не русская Госдума.

 

 

Как большинство

Справлялось без Володина когда-то?

Кем будет Трамп, не видя своего

Родного, как отец, электората?

Ведь это мы —

Его американское «Единство».

Нас тьмы и тьмы.

Из этой тьмы он, собственно, родился.

 

 

И вообще —

Как можно быть в Америке счастливым,

Не поварившись в нашенском борще,

Не подивясь твоим альтернативам,

Родная Русь!

За то и ценят нашу сверхдержаву.

Я сам, когда на Думу насмотрюсь,

Себя гораздо больше уважаю.

 

 

Да и какого, собственно, рожна

Нам послана вся эта страсть Господня?

Зачем нужна

Действительность российская сегодня?

И полуразвалившаяся плеть,

И до кости прогнившая эпоха?

Да для того, чтоб в зеркало смотреть

И повторять, что все не так уж плохо.

 

Love story

Во глубину российского режима-с заглядываю, словно в полынью – и вижу, что эпоха наложилась на возраст мой, да и на жизнь мою. Я все его провалы и успехи, ужимки и прыжки, народ и знать, – давно привык воспринимать как вехи своей судьбы. Где мне другую взять? История – она такая штука, а грубо говоря, такая сука, что с нею мы мучительно слились: отдельной биографии этапы размечены судьбой Большого Папы, и будет так, куда ни поселись. Вот он пришел. Мне тридцать два. Я молод. Я никогда не шастал по Кремлю, мне кажется полезным русский холод, я либералов страстно не люблю, в них видя пошляков и супостатов; мне неприятен их надрывный стиль, и если б я, допустим, был Муратов, меня бы я доныне не простил. Не стану, уподобившись невежам, клеймить его агрессию и ложь: вождь тоже был тогда довольно свежим и, кажется, надеялся (на что ж?!).

Немало утекло воды и водки, и кое-что сместилось в голове, и мы сошлись в одной дырявой лодке, тогда как цвет команды НТВ… но всем не будешь ставить лыко в строку. Слаб человек, ржавеет и металл. Но все-таки к его второму сроку я никаких иллюзий не питал. Добил меня Беслан. Мне стало сорок. Уже я был и враг, почти шпион, – но все еще считал, что это морок, что вскорости развеется и он. Меж тем себя я чувствовал в траншее, а может быть, во рву с клубками змей; потом все стало несколько смешнее, но делало меня при этом злей. Поэта вечно бесит все, что ложно. «Закройте дверь, а то выходит газ!» А может, я почувствовал, что можно, и можно, так сказать, в последний раз.

Что вспоминать про зимние протесты, зачем вцепляться в прошлогодний снег? Такие были милые невесты, а вышли ведьмы. Это участь всех. Мне было сорок пять шестого мая. Подросток не наивен и не мал. Напрашивалась рифма «всех ломая», и это, в общем, правда: всех сломал. Ты думал, все пройдет, – а тут утроба, родная почва, вечный чернозем. И тут во мне и впрямь проснулась злоба, – но самое смешное, что и в нем.

Не утоленный Крымом и Донбассом, с натугою справляя торжество, он чувствовал острее с каждым часом, что ничего не вышло у него, – и глядя, как спивалась этим квасом невинная российская родня, я чувствовал острее с каждым часом, что ничего не вышло у меня. К нам подступала смертная зевота. Тут не было ни гордых, ни крутых: добро бы что-то вышло у кого-то! – но выйти не могло. Распад. Тупик. Такое было бурное начало, кипенье чуть не влесовых племен – а вышел пшик, и это означало, что этот мир уже приговорен. Пускай у них бы что-то получилось, оформилось и вылезло на свет, – Россия бы на этом обучилась и одолела гадину… но нет. Окончена последняя проверка, не слышится ни горнов, ни копыт, – здесь никому не взять отныне верха, и не над кем уже. Проект закрыт.

…Мне пятьдесят. Отчаянье не бурно, и пусть я младше вечного главы – могильная или ночная урна мне ближе избирательной, увы. Не то чтобы его готов принять я – такое безразличье тоже грех, – но мы уже вот-вот сойдем в объятья истории, а ей плевать на всех. Приходит час старения, смиренья, все как-то улетает в гребеня, и не могу равно представить день я, когда его не будет… и меня… Что будет после – бунты, генералы, рашизм, война, анархия ли мать, опять гэбэшник, снова либералы, монархия – теперь уже плевать. Для нас двоих кончается эпоха, три-дешное, но скучное кино. Друг друга мы использовали плохо.

Но в старости и это все равно.