Глава 11
– Швыдче, швыдче работайте! Время дорого, времени у нас в обрез!
На самом деле ляхи не нуждаются в моих понуканиях – запасники копают на совесть, оборудуя целую сеть разветвленных траншей с отсечными ходами, укрытиями в виде «лисьих нор», запасными позициями, спешно укрепляя деревом стенки окопов. Отдельные группы роют специальные танковые капониры – там, где кроны деревьев наиболее густо смыкаются над головой: чтобы спрятать крупную боевую машину по самую башню (а БТ-7 габаритами не сильно-то уступает «тридцатьчетверке»), необходимо вырыть довольно большую яму! Да еще и оборудовать ее спуском-аппарелью…
У меня осталось меньше половины танков, из которых свыше трети получили серьезные повреждения. У комбата Акименко и в группе Чуфарова в общей сложности уцелело всего пять танков – из четырнадцати, начавших штурм высоты. Советские конструкторы хоть и усилили броню на БТ-7, но немцы расчетливо подпускали наши машины на близкую дистанцию и били в упор, наверняка. Сказалась и насыщенность егерей пушками – каждую высоту защищало по восемь «колотушек» и два зенитных автомата. Плюс мины и некоторое число трофейных противотанковых ружей, кои сами поляки не успели толком освоить…
Увы, атака на высоту 324 бескровной также не получилась. Имея в своем распоряжении по взводу танков (три машины у Кругликова и две у Михайлова), а также два пушечных бронеавтомобиля и два старых польских «Рено», ротные потеряли в атаке еще три «бэтэшки». Один танк сгорел с целиком накрывшимся экипажем, одна машина выбыла с напрочь разбитой ходовой – в ней погиб механ, но башнер и командир машины сумели вовремя потушить «бэтэшку»…
Третьей порвали гусеницы связкой гранат, повредив ведущее колесо, а обездвиженный танк поймал болванку в сочленение башни и корпуса, после чего башня перестала поворачиваться… Экипаж машины не иначе в рубашке родился: танк не сгорел после прямого попадания, и никто не добил обездвиженную машину. Более того, застрявшую болванку после удалось выбить кувалдой, а гусеницу натянуть за счет траков с разбитых танков.
Увы, в отсутствие рембригады худо-бедно удалось починить еще лишь две машины – силами самих танкистов. То есть справились там, где ремонт ограничивался натяжением гусениц… А так в драке за вторую высоту накрылись еще один пушечный броневик и «реношка», неизвестное число польских танкеток.
Уцелевшие машины с бронедрезин с пеной у рта забрал командир «Смелого»… Зато в качестве трофеев нам перешли три противотанковые пушки. Правда, только одна с уцелевшей панорамой, но целиться наши могут и через ствол, по трассеру… За неимением другого оружия «безлошадным» артиллеристам сгодятся и трофейные «колотушки».
И все же большую часть машин с разбитой ходовой и неисправным мотором можно использовать в качестве неподвижных огневых точек. Мы отбуксировали их в капониры. Корпус скрыли землей, над поверхностью теперь торчит лишь башня, для верности обвешанная мешками с грунтом… Такие огневые точки с башнями от Т-26 вовсю устанавливаются на старой границе, так называемой линии Сталина. А мешки с землей на танке – это ноу-хау янки, они так защищали свои «шерманы» от фаустпатронов. У немцев кумулятивных снарядов пока вроде нет (слава богу!), но чуется мне, что такой мешочек все равно способен чуток погасить удар бронебойной болванки калибра 37 миллиметров. А там и осколок авиабомбы остановит…
Так вот, неподвижных огневых точек мы оборудовали пять штук: четыре пулеметно-пушечных и одну пулеметную (ствол танкового орудия на ней повредил крупный осколок). Плюс вырыли еще десять капониров для исправных танков, оборудовали позиции для взвода трофейных немецких ПТО, а заодно и для противотанковой батареи из шести шведских «бофорсов», что я выцыганил у поляков.
С учетом же того, что капониры с танками и батареи ПТО на флангах мы максимально замаскировали (чему способствует парковая зона на Кортумовой горе), завтра, как я надеюсь, врага встретят двадцать четыре исправных орудия. Хорошо еще, что бронебойные болванки практически не растратили, хотя осколочных гранат к танковым сорокапяткам кот наплакал… Но плюс трофейные мины, уложенные с северного, танкоопасного направления, плюс с десяток противотанковых ружей, переданных моим кавалеристам. Есть чем встретить панцеры! Если такие появятся… Но, по данным польской разведки, на Львов как раз идет Восемнадцатый армейский корпус, включая Вторую танковую…
Кавалеристы и танкисты мои пока отдыхают – ночь, а на рассвете выйдут на подготовленные ляхами позиции. Помимо охраны временного госпиталя (один взвод кавалеристов и пушечный БА-10) и моего КП (еще один взвод и экипаж геройского пулеметного броневика) высоту будут защищать порядка трехсот бойцов 5-й кавдивизии. Полноценный батальон. А там при случае на помощь подойдет и резерв польской пехоты…
По моему настоянию Сикорский сейчас также спешно крепит оборону второй высоты, так называемого Взгорья. В свое время немцы довольно легко захватили обе высоты – ключевые над городом! – обороняемые незначительными силами ляхов. К примеру, на нашей, 374-й, дралась лишь рота солдат и действовала пара орудий… Серьезное упущение Сикорского!
Но именно защиту высот я постарался максимально обеспечить. Так, Кортумову гору заняли мои танкисты и кавалеристы, 324-ю – две полнокровные батареи модернизированных царских трехдюймовок, взвод зениток «Бофорс» и два батальона польской пехоты. Оставили мы ляхам также и единственную трофейную гаубицу…
Оборона наша построена таким образом, что гарнизон 374-й защищает поляков от прямого вражеского штурма, а их артиллерия прикрывает подступы к нашей обороне с севера, для чего к нам проложена телефонная связь и приставлены корректировщики… Кроме того, обученная кадровая пехота польского пограничного корпуса выступает в качестве нашего резерва. Наконец, в самом крайнем случае остатки моего гарнизона могут отступить к 324-й, а отступление наше прикроет огонь «Смелого»…
Раненые. Я проводил в полевой госпиталь полковника Дубянского, радуясь тому, что наши раненые так быстро получат необходимую квалифицированную помощь. Когда-то читал, что достаточно высокий процент потерь Великой Отечественной – это раненые, слишком поздно получившие необходимую медицинскую помощь… А тут госпиталь сразу после боя!
Реальность же оказалась довольно жесткой. Я сперва просто опешил, зайдя в тускло освещенное помещение (ну как же, светомаскировка), наполненное криками, стонами, горячечным бредом… И стойким запахом медикаментов, все одно неспособным заглушить тяжелые запахи крови, гноя, нечистот… Есть раненые в брюшную полость. Я старался не смотреть на них, а потом уткнулся взглядом в какой-то бордовый цветок на ноге одного из бойцов. Крупный такой, насыщенного мясного цвета… Подумалось на мгновение, что кто-то из поваров так неудачно выложил мясо на ужин рядом с раненым. И только потом понял, что это мясо есть рваная рана, оставленная парой крупных осколков… Неужели человек с такой раной еще жив и находится в сознании?
Честно скажу, раньше я думал, что стоек к виду крови, больше десяти раз сдавал ее в качестве донора. Но тут меня откровенно замутило. Удержал на ногах лишь острый страх, пронзивший вдруг сознание: что обо мне подумают подчиненные, если я вот так вот грохнусь в обморок? Мысль вроде иррациональная, но удержала на плаву.
Второй раз чуть ли не спекся, увидев обожженных танкистов. Там, где дикий жар коснулся тела раненых, их комбезы буквально вплавились в кожу. А одному танкисту пламя лизнуло лицо, и вместо привычных черт на нем застыла какая-то спекшаяся маска… И это все я! Я своими руками толкнул этих людей в бой, погнал под пули и снаряды!
Зараза, после таких «экскурсий» можно в одночасье стать убежденным пацифистом, если психика не подведет и с ходу умом не тронешься. Но мне везет, у меня послезнание, а там и трагедия на станции Лычково, где фрицы разбомбили эвакуационный поезд с детьми, и подвешенные на колючей проволоке младенцы, и раздавленные танками гражданские… Фотокарточки, врезавшиеся в память, что не дают теплохладно рассуждать о страшной статистике Великой Отечественной.
Миллионы убитых, замученных, изнасилованных женщин и детей – такова цена германской оккупации. И если началом войны в 39-м я сумею хотя бы на треть, на четверть, да даже на десятую часть сократить гражданские потери русского и прочих советских народов… Все это не зря, ведь и десять процентов от пятнадцати миллионов убитых немцами гражданских – это еще целых полтора миллиона спасенных человеческих жизней. И тогда любые жертвы простых бойцов и командиров не напрасны…
– Господин генерал! Я прошу вас обеспечить раненых красноармейцев и советских командиров квалифицированной медицинской помощью наравне с польскими солдатами и офицерами. Мои люди дрались вместе с вашими плечом к плечу, и остаточный принцип оказания им помощи неприемлем! Однако если моих раненых – всех, кого возможно, – поставят на ноги, то это будет наиболее наглядный и показательный пример союзнической верности. И я гарантирую, что мое командование учтет этот факт при назначении нового командующего польской армией!
Я обратился к сопровождающему меня в госпитале Сикорскому через переводчика. Лицо генерала осталось непроницаемым, но он согласно кивнул:
– Мы заверяем вас, что русским солдатам будет оказана соответствующая медицинская помощь наравне с польскими воинами. Однако и вы, пан генерал, должны пройти перевязку.
– Да куда там! Вон какие тяжелые, куда мне с моей царапиной!
Однако Сикорский уже подозвал одного из врачей. Меня быстро, но довольно умело перевязали, заодно удалив из раны несколько нитей, вбитых пулей. А ведь если остались бы, то и воспаление неминуемо накрыло бы – и как бороться с ним без пенициллина и прочих антибиотиков? Впрочем, большинство моих раненых с этой проблемой еще столкнутся…
Вместо обезболивающего дали кружку разбавленного медицинского спирта. Дома я честно не употреблял – алкоголь мне просто не нравился. К тому же я всесторонне разделял позицию Саши Шлеменко, прославленного русского рукопашника, убежденного в том, что русскую нацию сознательно спаивают. Однако теперь в качестве анестезии махнул не глядя, даже не почуяв градуса… И тут же встрепенулся, услышав в городе пару одиночных винтовочных выстрелов, а затем густые очереди вдруг замолотившего пулемета.
– Не бойтесь, пан генерал. Мы учли ваше возмущение действиями украинских националистов в нашем тылу в период осады города и приняли необходимые меры.
Тут лицо переводчика кровожадно скривилось. Ну что же… Что сеете, то и пожнете, верно?
Вообще, как мне успели уже объяснить, польская жандармерия не так чтобы совсем уж не ловила мух, и перед самой войной прошли масштабные аресты среди оуновцев и сочувствующих мазепинцам (старый термин Первой мировой, просто бандеровцами они стать еще не успели). Однако жандармам не хватало ни людей, ни полномочий в условно мирное время, да и командование явно недооценивало угрозу со стороны местных националистов.
Что же, теперь оценили! Оказалось, кстати, что это было не первое нападение: 14 сентября польских солдат уже разок обстреляли оуновцы, но из-за немцев не до них было… А тут у Сикорского появились и время, и мотивация, и возможность выделить пару батальонов, чтобы раздавить «пятую колонну», и на сей раз он ее не упустил.
Хотя бы одной проблемой меньше. Более всего я боялся, что оуновцы могут напасть на госпиталь с моими ранеными. Охрану я все равно не убрал – мало ли что? Но на сердце стало спокойнее…
После госпиталя мы убыли на высоту, где я принялся руководить фортификационными работами. Без верного помощника в лице начальника штаба сперва даже растерялся, но, быстро сориентировавшись, вызвал к себе обоих уцелевших ротных и комбата Акименко. С ними мы поделили сектора обороны, распределили уцелевшие машины между ротными, выбрали места для танковых капониров…
Не знаю, удалось ли мне пройти по грани между «комбриг молодец, прислушивается к подчиненным, учитывает их мнение» и «комбриг ни хрена без нас не соображает и не может принять решение самостоятельно» или я все-таки уронил авторитет в глазах подчиненных. Но даже если и так, куда важнее было правильно выбрать позиции и грамотно распределить танки, чем продемонстрировать окружающим вопиющую некомпетентность начальника-самодура.
А комбата, кстати, я решил оставить на КП – без него бой мне просто не вытащить… Ничего, с оставшимся десятком исправных танков ротные как-нибудь справятся, а экипажи неподвижных огневых точек вообще сами по себе. Им, ежели что, из капониров уже не выехать, маневренный бой на встречных курсах с немцами не провести…
И вот я распоряжаюсь польскими запасниками, занимающимися саперными работами на высоте. Дико хочется спать, вновь начала ныть раненая рука, но малый запас спирта во фляжке лучше не транжирить… Одновременно с тем напряжение и ощущение того, что без моего контроля и догляда укрепления просто не будут готовы к утру, меня не покидают.
Есть и еще одна важная проблема – вражеские пикировщики. Батарея зенитных «бофорсов» и парочка крупнокалиберных зенитных пулеметов «гочкис» на высоте 324 – это, конечно, очень хорошо. Они должны прикрыть нас, когда «юнкерсы» обрушатся на Кортумову гору… Но я абсолютно уверен в том, что, как только с воздуха ударят по Взгорью, ляхи будут защищать лишь себя.
Выход напрашивается один-единственный – утром нужно будет срочно сформировать пулеметно-зенитные расчеты, выдав им трофейные МГ-34 и «зброевки». Мы захватили одиннадцать пулеметов – семь «машиненгеверов» и четыре поделки братьев-славян. К МГ-34 нам досталась даже пара исправных станков с зенитными прицелами в комплекте… Надо только заранее снарядить ленты бронебойно-зажигательными и бронебойно-трассирующими пополам, ну а заодно и разобраться с зарядкой и сменой стволов. Ну и с предохранителями…
Так-то в свое время я из чистого любопытства смотрел ролики, как это все делалось. Кроме того, в армии довелось как-то зарядить, а там и пострелять из ПКМ… Осталось теперь только вспомнить, что к чему!
И конечно, в грядущем бою кавалеристы-зенитчики вряд ли кого-то смогут сбить. Но густой пучок трассеров прямо в лицо вполне способен напугать немецкого пилота, заставив уйти с курса при штурмовке, сбросить бомбы в стороне. А нам большего и не надо…
Ну вот, считай, занятие себе на остаток ночи нашел. Еще бы хоть пару часов урвать на сон перед рассветом, иначе завтра совсем никакой буду… Точнее, уже сегодня, потому вернее сказать просто «утром». До рассвета осталось всего-то около четырех часов…
Внезапная догадка вдруг осенила меня, заставив ненадолго взбодриться: нужно обязательно предупредить Сикорского, чтобы с госпиталя и прочих лазаретов сняли всякие указательные знаки и обозначения вроде красных крестов! При бомбардировке Варшавы последние служили фрицам лишь в качестве целеуказателей, не оберегая раненых, а лишь обрекая их на мучения и смерть.
Уже рванув в сторону только-только оборудованного командного пункта, я успел мельком подумать еще о двух вещах. Первое и печальное: похоже, Шарабурко так и не пришлет мне подкрепления из Тарнополя, моих же танкистов. Хотя какие могут быть подкрепления командиру, проигнорировавшему приказ командующего армией освободить должность и приготовиться вывести личный состав из Львова?
Но вторая мысль оказалась еще более грустной. Я вдруг понял, что у меня совсем нет времени рефлексировать по семье. И вот сама эта мысль ожидаемо пронзила сердце острой болью…
Ладно, нужно скорее предупредить Сикорского, а затем еще понять принцип действия трофейных пулеметов… И под занавес хотя бы немного поспать, как бы странно это ни звучало. Но если все пойдет как надо, завтра нас ждет очень тяжелый бой. А затем и еще тяжелее! Пока немцы не выбьют нас из Львова или пока мы не разгромим все идущие к городу части Восемнадцатого армейского корпуса…
