Глава 12
– Братцы, все понимаю, страшно. Пикировщики когда на цель заходят, вой стоит – словно из иерихонской трубы! Но ведь когда немец на цель заходит, его и достать можно, особенно если поняли, куда бомбу метит. Пикирует «лаптежник» под углом градусов в шестьдесят, курс держит – вот тут-то его бронебойно-трассирующими и зажигательными встретить, посылая очереди встречным курсом! Второй момент. Когда «юнкерс» бомбу сбросил, он из пикирования выходит и набирает высоту, подставив пузо. Секунд пять у вас есть, он ведь практически неподвижно зависает… Главное – не теряться, а вести по врагу ответный огонь, мешая прицельно бомбы метать.
Бойцы, определенные в зенитчики, смотрят на меня собранно и сосредоточенно, внимательно слушают, согласно кивают. Но я вроде бы уже все рассказал, что когда-то сам слышал и читал.
– Ну, коли так, братцы, у кого еще есть вопросы по немецким пулеметам? Нет? Тогда получить оружие и разойтись по огневым точкам!
– Вопросов нет, товарищ комбриг. И страха нет! Врежем немцам, долго нас помнить будут! – ответил мне рослый белокурый малый в лихо заломленной кубанке, а остальные кавалеристы горячо поддержали товарища:
– Да!
– Петро верно говорит!
– Вломим фрицам, забудут сюда дорогу!
– Ну коли так, хвалю, орлы!
Огневая точка зенитчиков – все та же стрелковая ячейка, соединенная с прочими траншеями ходами сообщений. Была мысль оборудовать ее персональной «лисьей норой», но от этой идеи отказались, уж слишком велик будет соблазн забиться в нее во время налета, вместо того чтобы стрелять в самолеты, сбивая им курс! Нет, подразделение живо, пока оно воюет, а если перестают люди драться, все вместе выполняя единую боевую задачу, тогда уже гибель неминуема. И для подразделения, и для самих бойцов…
Однако же польские зенитчики подали хорошую идею – разнести огневые точки моих пулеметчиков по позициям кавалеристов так, чтобы те прикрывали каждый свой сектор неба над высотой. Вроде разумно… Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги! Посмотрим, как пойдет…
Вернувшись на КП, переоборудованный поляками из уцелевшего немецкого блиндажа, я тяжело, устало вздохнул. Пока провозился с «машиненгевером», пробуя зарядить ленту, снять с двухпозиционного предохранителя, поменять ствол, прошло куда больше времени, чем рассчитывал. В итоге поспать толком не удалось, и, покемарив с полчаса, я поднялся уже на рассвете, чтобы инструктировать зенитчиков.
Одновременно с тем вскрылась и другая, совершенно неожиданная для меня проблема. Как выяснилось, у моих бойцов не было с собой никакого НЗ – сухого пайка из стандартной тушенки, галет, концентрированных гороховых супов или пшенных каш. Какую-то еду мужики прихватили с собой из Тарнополя – хлеб, сухари, колбасы, но этой провизии хватило подкрепиться только утром прошлого дня, незадолго до боя на вокзале.
Вечером же подкреплялись трофеями: у немцев имелся какой-никакой остаток консервов и галет в ранцах, часть которых к тому же утекла к полякам… А я, провозившись на высоте и с ранеными, совершенно упустил из виду столь очевидный и необходимый для бойцов фактор, как элементарное питание, горячая пища. И, к своему стыду, задумался об этом, лишь когда польский посыльный передал мне гостинец от Сикорского – пару бутербродов с мягким пшеничным хлебом, маслом и краковской колбасой, а также флягу с крепким таким, рьяным кофе. Последний, впрочем, густо посахарили, так что пить все же можно. Пары глотков хватило, чтобы взбодриться, а вот бутерброды я отдал экипажу броневика, выручившего нас с оуновцами… Посыльного же мы с Акименко отправили назад с настоятельной просьбой к Сикорскому не жмотиться и обеспечить наших людей горячим.
При этом, однако, у меня чуть от сердца отлегло – опытный комбат ведь тоже не вспомнил про питание людей после боя! Хотя, по совести сказать, ему простительно – капитан чудом уцелел в драке, потеряв большую часть роты, сгоревшей на его глазах… А сравнивать ожесточенную схватку за высоту со стычкой с оуновцами ну просто некорректно.
– Несут поляки горячее. Вон, тянут уже полевую кухню.
Капитан указал на подножие склона высоты, откуда еще вчера начинался штурм Кортумовой горы. Взяв бинокль, я действительно рассмотрел две полевые кухни. Вот только хватит ли двух штук и на танкистов, и на спешенную кавалерию?
– Товарищ комбриг, немцы!
– Товарищ старший лейтенант, немцы!
Федор Вячеславович Чуфаров, начавший было писать письмо родителям, быстро отложил в сторону химический карандаш и клочок бумаги, где только и успел вывести «Здравствуйте, папка и мама!», после чего встал к панораме. Востроглазый наблюдатель Васька Филимонов вовремя разглядел вражеский дозор. Довернув перископ, отправленный в боевое охранение разведчик и сам рассмотрел четыре мотоцикла, небольшой броневик с открытой башней и полугусеничный бронетранспортер. В десантном отделении последнего старлей разглядел трубу миномета, самый ее верх, но Чуфаров и так понял немецкую задумку. Броневик радийный, задача экипажа – передать командованию доклад о результатах разведки. Мотоциклисты – это и неплохое прикрытие с их пулеметами в колясках, и подобраться поближе могут, посмотреть, что к чему… А если обнаружат что подозрительное, так минометчики из БТР отстреляются, провоцируя противника открыть ответный огонь. Ну или дымовую завесу поставят, прикрывая отступление.
– Михалыч, по моей команде заводи машину! Вася, осколочный, на фугас!
Две «бэтэшки» Чуфарова (третью, обстрелянную вчера из противотанкового ружья, решили с собой не брать: еще неизвестно, как поведет себя ходовая) схоронились в небольшой, да и не сильно густой рощице чуть в стороне от северного склона Кортумовой горы. Позиция наиболее подходящая, чтобы спрятать машины от воздушной разведки противника, но наземная разведка, конечно же, обнаружит танки… Однако в этом ведь и вся соль – ударить первыми, не дав врагу выявить замаскированные капониры с танками и батареи ПТО! К тому же немецкая разведка вроде не представляет для советских танкистов значимой угрозы…
Старлей расчетливо подпустил уже свернувших с дороги и двинувшихся в сторону высоты фрицев метров на пятьсот. Первая цель – радийный броневик. Его подбил – немец, считай, без связи остался! Но когда Чуфаров уже приготовился нажать на спусковую педаль, взяв небольшое упреждение на движение вражеской машины, немецкий наблюдатель, торчащий из открытой башни броневика, словно что-то почуял, принявшись внимательно всматриваться в сторону рощи из отличного цейсовского бинокля. А как только он заметил что-то подозрительное, тотчас дал сигнал, и германский бронеавтомобиль «Хорьх» резко свернул в сторону. Дал газку и водитель мотоцикла «Цундапп», двинувшийся было в сторону засады, а теперь спешно разворачивавшийся полукругом… Одновременно с этим Чуфаров, опоздав всего на мгновение, нажал на педаль спуска, но его граната пролетела рядом, лишь задев броневик тугой волной сжатого воздуха, и рванула метрах в пятидесяти позади.
– Михалыч, давай!
Обе «бэтэшки» стремительно вылетели навстречу немцам, причем второй экипаж удачно вложил фугас буквально под люльку разворачивающегося мотоцикла! Взрыв подбросил оторванную люльку в воздух, разбросав посеченных осколками разведчиков в стороны… В ответ ударила автоматическая пушка «хорьха», хлестнув бронебойными по командирскому танку. Ударила из мелкой автоматической пушки KwK 38, за пятьсот метров способной взять лишь четырнадцать миллиметров брони, но очередь словно зубилом хлестнула по лобовой броне «бэтэшки», здорово тряхнув машину! А экипаж БТР уже выпустил первый дымовой снаряд, рассчитывая поставить завесу на пути советских танкистов.
– Бежишь, тварь… Вася, давай еще фугас!
– Гусеницу порвало, командир!
Мехвод без команды остановил странно дернувшуюся в сторону машину, верно угадав разрыв трака. Башнер же, болезненно шипя от боли, загнал снаряд в звонко лязгнувший казенник орудия. Лобовая броня танка выдержала удар с внешней стороны, но отскочивший изнутри осколок рассек лоб заряжающего, что, впрочем, только подстегнуло Чуфарова.
Старший лейтенант мгновенно взял упреждение по курсу рванувшей назад машины – немецкий мехвод спешил увести броневик из-под огня, выжав максимум из семидесяти пяти лошадок германского движка! Но, уповая на скорость, уже побывавший под польским огнем и прекрасно знавший, что происходит с экипажем сгоревшей бронетехники, он пренебрег маневром и гнал по прямой, не пытаясь вилять, пока офицер спешно вызывал штаб дивизии… Фугас старшего лейтенанта рванул под брюхом «хорьха», подбросив броневик в воздух и вырвав заднее левое колесо. А следующий проломил тонкое днище толщиной всего в пяток миллиметров…
Вторую «бэтэшку» боевого охранения вел в бой младший лейтенант Малютин. Наводчик-снайпер, он за два дня принял уже третий экипаж; его предшественник во время боя на высоте стрелял в немцев из нагана, но и сам поймал случайную пулю в руку… Впрочем, дурная слава Малютина выровнялась тем фактом, что прежние экипажи, дравшиеся под его началом, уцелели в бою. Так что и новый принял его куда радушнее, тем более свой же, разведчик!
Теперь же танкист-снайпер упрямо погнал танк в обход, параллельно уходящей немецкой разведке, оставляя слева столбы быстро густеющего дыма. И пусть толщина брони на «бэтэшках» оставляет желать лучшего, но быстрый и маневренный танк вскоре догнал «ганомаг» с минометом в открытой рубке.
– Короткая!
БТ-7 младшего лейтенанта резко остановился на месте, но успевший вчера разбить нос Малютин устоял на ногах, разминувшись лицом с панорамой. Пара секунд доводки, и вот уже мамлей поймал в перекрестье прицела двери десантного отсека «ганомага».
– Выстрел!
Фугас ожидаемо проломил тонкую кормовую броню, рванув внутри рубки, а следом еще взрыв, яркая вспышка пламени! И дым, много дыма – детонировал боезапас миномета-восьмидесятки, не оставив экипажу ни единого шанса…
Мамлей уже не стал преследовать резво уходящих по дороге мотоциклистов. Те наверняка не успели рассмотреть расположение советских танков и батарей на высоте, а уж что она занята большевиками или поляками, никто из немцев и так не сомневался! Но Малютин видел, что танк командира не смог продолжить преследование, и решил подъехать, посмотреть, требуется ли ему помощь. Ведь если вскоре начнется вражеский авианалет, то обездвиженный советский танк будет буквально обречен…
Короткая схватка боевого охранения с вражеской разведкой оставила двоякое впечатление. С одной стороны, Чуфаров и Малютин неплохо выступили против немцев, с ходу разбив две боевые машины. И собрать разведданные фрицы точно не успели… Но с другой – неожиданными были повреждения на танке Чуфарова, который едва добрался до высоты, с трудом заехав в капонир. Бронебойные снаряды немецкой автоматической пушки калибра двадцать миллиметров не только гусеницу порвали, но и ведущее колесо танка повредили. А один из снарядов едва не влетел в смотровую щель мехвода… Выходит, мои танкисты вполне себе уязвимы в драке даже с немецкими «двойками», особенно если маневренный бой случится накоротке.
За недолгой схваткой я наблюдал в бинокль с небывалым напряжением – с высоты открывался отличный обзор, и какой-то частью себя я мог бы подумать даже, что смотрю очень правдоподобный фильм о войне. Еще бы не переживать так за своих по ходу «фильма»… Напряжение бешеное. А что будет, когда фрицы начнут полноценный штурм высоты? Ведь не зря же разведка их с ходу поперлась именно к Кортумовой горе…
Тем не менее и танк Чуфарова успели загнать в капонир, и людей мы покормили. Я с аппетитом навернул теплой еще гороховой каши, приправленной мелкими кусочками растопленного сала и еще более мелкими кусочками мяса. Тем не менее в моем котелке оно было – следовательно, имелось и в прочих солдатских котелках. Вполне себе съедобно, если не сказать вкусно, и точно очень нажористо.
Я отправился к солдатской полевой кухне по двум причинам: во-первых, реально очень хотелось есть! Во-вторых, когда командир делит с бойцами трапезу, ест с ними из одного котла, это как-то подбадривает подчиненных, сближает их с офицером. Хотя, с другой стороны, прочим командирам ведь никто бутерброды не присылал, оставшиеся ротные также потянулись к котлам с кашей и чаем… Но ведь я мог отправить за кашей и посыльного. Верно? Как сделал Акименко.
И вот когда по кружкам уже начали разливать сладкий крепкий чай, я вдруг услышал пока еще неясный гул с севера – гул моторов в небе.
– Во-о-озду-ух!!!
Наблюдатели упредили родившийся в моей груди крик, уже готовый сорваться с губ, и я, выплеснув остатки чая на примятую траву, быстро оглянулся: до КП, расположенного ближе к южному скату высоты, осталось метров четыреста, а полевую кухню вывезли к самым траншеям. Осилю оставшееся до командного пункта расстояние, прежде чем налетят бомберы? Ой сомнительно…
– Не паниковать! Разойтись по окопам, занять огневые позиции! Пулеметчики, бронебойщики, по приближении самолетов противника открыть огонь по врагу! Остальным бойцам залечь в «лисьих норах»!
Кричу я на пределе возможностей голосовых связок и, собственно, легких. Впрочем, как таковой особой паники не наблюдается. Разве что польские солдаты с бледными от напряжения лицами принялись готовить полевую кухню к транспортировке, бестолково суетясь вокруг нее, на что я махнул тыловикам рукой:
– Не успеете убежать! Прячьтесь со всеми в окопах!
Поняли, закивали, поспешили к траншеям… К последним бодрой рысью устремились и кавалеристы, спеша занять закрепленные за каждым взводом позиции. Следом быстрым шагом двинул и я, взволнованно поглядывая на небо… А потом, сбившись, замер на месте, просто не веря своим глазам: на горизонте одна за другой проявляются стремительно приближающиеся точки, принимающие очертания самолетов. Не один, не два и не три – десятки! Как на картине В. Ф. Папко «Даже не снилось. 22 июня 1941 года»… Я, как та бабушка с ведром во дворе, замер, с отчаянием наблюдая за тем, как идут в нашу сторону бомберы – не меньше полка.
Не знаю, сколько я так простоял. Секунд десять, двадцать?.. Минуту? Понимание того, что немцы такими силами не оставят на Кортумовой горе ничего живого, лишило меня всякой воли и душевных сил. Польские тыловики, спустившиеся было в окопы, со всех ног побежали назад! За ними потянулись уже и первые бойцы, и по-человечески я их прекрасно понимаю: налет врага такими силами сродни десятиметровому цунами, неудержимо приближающемуся к берегу… Но ведь если цунами гарантированно смоет на берегу все живое без всяких шансов, и ничего ты ему не сделаешь, бессильно принимая конец, то в самолеты можно стрелять, их можно сбивать! Хотя бы парочку, чтобы счет открыть, чтобы хоть как-то за себя отомстить… Все равно ведь «лаптежники» долетят до высоты раньше, чем бойцы успеют эвакуироваться. А в траншеях хоть какие-то шансы на выживание, хоть кто-то уцелеет!
Вид начавших в панике бежать кавалеристов привел меня в чувство, и, рванув «тэтэшник» из кобуры, я трижды выстрелил в небо.
– Отставить бегство! На склоне вас из пулеметов посекут гарантированно, бомбами закидают без шансов! Занять позиции, по приближающемуся врагу открыть огонь!
Пара трусов, потерявших способность трезво мыслить и совершенно переставших соображать, все равно пробежали мимо… Стрелять им в спины я не стал – просто не смог бы шмальнуть в своих. Только плюнул вслед да громко выкрикнул:
– Трусов ждет трибунал! А все настоящие мужики будут за себя драться!
Как ни странно, мой крик остановил порыв большинства, бойцы чуть пришли в себя. Я же спустился в траншеи, мысленно похвалив себя за решение сходить к полевой кухне… И с удивлением отметил, что самолеты немецкие вроде как следуют мимо города, взяв курс на юго-восток – не иначе как в сторону шоссе Тарнополь – Львов.
И хотя я с ходу догадался, куда и зачем летит армада «юнкерсов», все же на сердце стало чуть легче – не нас, выходит, прямо сейчас будут без шансов ровнять с землей. Не нас… Еще успел подумать, что перед каждым авианалетом немцы посылали вперед воздушный разведчик – «раму», а мы ничего такого в небе не замечали. Или «Фокке-Вульф-189» еще не приняли на вооружение? Впрочем, все равно какой-нибудь другой разведчик появился бы в небе, тот же сорок пятый «хейнкель».
Однако в этот же миг от воздушной армады бомберов отделились два звена «лаптежников», двинувших в сторону нашей высоты, напрочь оборвав мои рассуждения. Ох рановато все же я расслабился…
– Бронебои, пулеметчики, к бою!
