Пространство коммунизма
Глава 37
Безмолвные города
Только из-за своего роста Биленкин не сразу сообразил, что транспортное колесо не предназначено под габариты землян. Оно больше. Гораздо больше.
Вслед за муками управления диском пришли муки совести. И если с первыми Игорь Рассоховатович кое-как, но все же справился, старательно отгоняя от себя даже малейший намек на представление – как же он выглядит со стороны, подвешенный за руки и за ноги в управляющей сбруе, то со вторым он справиться не мог.
Строго говоря, вопрос был один: правильно ли он, Игорь Рассоховатович Биленкин, поступил, оставив на произвол судьбы своего товарища Романа Михайловича Варшавянского? Учитывая, что опыт в управлении марсоходом у доброго доктора Айболита примерно такой же, как у сказочного Айболита в укрощении орлов, а потому Роману Михайловичу придется больше полагаться на добрую волю машины, как его сказочному альтер эго – на добрую волю птиц, уносящих доктора к реке Лимпопо.
Но с другой стороны… ах, как же это хорошо, когда есть другая сторона! У всего есть другая сторона, даже у ноющей за судьбу товарища совести. Он, Биленкин, был вынужден принять решение отправиться в погоню за Царицей, потому что от этого может зависеть судьба человечества. И вполне вероятно, что именно Игорю Рассоховатовичу досталась доля спасти человечество от Уничтожителя.
Гипотетически. Да, гипотетически. Но всякая гипотеза основана на фактах. А факт – вот он, впереди. Катит по колее и не сворачивает. Интересно, заметили они преследование? Кто знает… Как бы то ни было, а упускать их нельзя. Ни в коем случае. И получается, никто, кроме Биленкина, этого сделать не смог бы. Потому что у него, Биленкина, чутье, нюх на машины. Талант, без ложной скромности. Стоит ему увидеть хоть какую сложную машину, и он освоит ее управление без всякой подсказки. Хоть космическим кораблем, хоть шагающим экскаватором. Хоть марсианским диском. Точнее – не марсианским, а фаэтонским. Это сколько же ему лет? Тысячелетий? Сотен тысячелетий? И ничего – катится себе, даже скрип исчез. Вот это техника! Вот это надежность! Можно только восхищаться. И учиться.
Освещение в туннеле отсутствовало. Да и сам туннель нисколько не сужался, как можно было ожидать после того, как станция осталась далеко позади. Его стеклянный, или из чего он там сделан, верх выступал наружу, и внутрь струился свет, скудный, но достаточный, чтобы рассмотреть устройство этой гигантской транспортной системы.
Но вот путь, по которому катилось колесо, изменился. Желоб теперь шел между лежащими странными образованиями, похожими то ли на насекомых, то ли на птиц, с длинными клювами и заостренными брюшками, некоторые торчали вверх, словно собираясь изогнуться и ужалить проносящееся мимо колесо. По бокам от этих устройств из гармошек амортизаторов торчали заостренные железные штыри. Назначение всех этих сложных устройств трудно было себе представить. Возможно, они управляли движением дисков либо снабжали транспортные средства необходимой энергией.
Игорь Рассоховатович попытался посчитать количество желобов, но сбился, тем более они часто разветвлялись, сходились, пересекали друг друга. Кое-где стояли и лежали транспортные диски, подобные тому, на котором ехал Биленкин. Он поначалу боялся, что его диск может столкнуться с таким же стоящим или лежащим, но, видимо, система управления функционировала и направляла движущийся диск по свободным от препятствий желобам. Во всяком случае, Игорь Рассоховатович так и не смог понять – можно ли с помощью ремней свернуть с одного пути на другой. Особенно его беспокоила возможность, что так сделает диск, который он преследует.
Если ты родился и живешь в мире, в котором все создано для людей более крупного, чем ты, размера, то привыкаешь к этому настолько, что твое чувство масштаба ослабляется. Тебя не удивляет, что на обычный стул нужно не садиться, а взбираться. Что обычный стол достает тебе до переносицы, и даже если ты взгромоздишься на стул, то локти на столешницу поставить не сможешь. Это, в общем-то, и хорошо с точки зрения этикета, но не слишком удобно, если тебе предстоит всего-то выхлебать суп или съесть тарелку каши.
И каждый раз обращать внимание на несовпадение своих размеров и размеров мира, что чревато самой черной меланхолией, особенно если тебе все же повезло вырваться за пределы гравитационного колодца, ибо в космосе, несмотря на невесомость или меньшую силу тяжести, проблема Гулливера в стране великанов удесятеряется. И особенно если ты не просто Гулливер-путешественник, всего-то ведущий бортовой журнал, куда вписываешь впечатления об удивительном мире иных масштабов, а, например, прикидываешься, а точнее – делаешь вид, что точно такой же великан, как и все остальные. Только очень маленького роста.
Скорее всего, именно вышеуказанные причины и особенности Игоря Рассоховатовича Биленкина, пилота экстра-класса, и стали результатом того, что он далеко не сразу обратил внимание: мир фаэтонцев – мир великанов и для вполне обычного по своему росту и размеру землянина.
Даже этот диск, в котором он катился вслед за Царицей и ее клевретом, гораздо более велик и для Бориса Сергеевича, окажись он здесь, на месте Биленкина. Что же говорить о самом метро! Его циклопические размеры все больше и больше поражали воображение Игоря Рассоховатовича. Но даже они не смогли подготовить его к тому, что он увидел, когда труба вдруг полностью вышла из марсианских недр и пролегла над тем, что, наверное, являлось марсианским городом. Первым марсианским городом, который видел человек.
Ему показалось, будто опора под диском провалилась, исчезла, разрушенная невообразимым промежутком времени, и диск лишь по инерции продолжает нестись вперед, но сейчас неумолимая сила гравитации сдернет его вниз, туда, где в невозможной глубине раскинулось нечто, чему и слово трудно подобрать.
Город.
Да, пожалуй, – город.
Огромный город раскинулся в кратере, чей иззубренный край бросал на часть его густую тень, в которой что-то светилось, поблескивало, переливалось, указывая на то, что город еще не окончательно мертв и что там, возможно, теплится жизнь. В нем отсутствовали генеральные линии направлений, придававшие даже самым безалаберно возведенным земным городам хоть какую-то упорядоченность и регулярность. Здесь словно имелось гораздо больше измерений, чем три фундаментальных. Глаз, а точнее – мозг не мог воспринять это добавочное измерение, он лишь интуитивно чувствовал его присутствие за хаосом городских построек, вздыбливающихся, лежащих на боку, склонившихся под углами, а то и вовсе свисающих вниз, словно сталактиты. И все это безумие архитектуры опутывали тончайшие нити, словно паутина – мумифицированное тельце мухи. Лишь приглядевшись, Игорь Рассоховатович понял, что это не паутина, а прозрачные трубы метро, по одной из которых и двигался его диск.
И только поняв это, он смог в полной мере осознать циклопичность марсианского города. У него захватило дух. Ему вдруг захотелось широко открыть рот и завопить – то ли от восхищения, то ли от ужаса. А может, от того и другого одновременно.
Затем труба стала ветвиться во всех трех измерениях, будто корневище дерева, глубоко и мощно проросшего в мертвую марсианскую почву. Стеклянные корни расходились и вновь срастались, образовывали спутанные клубки, чтобы затем распутаться в сложнейший лабиринт. Мозг тщился представить его топологию, но это было невозможно сделать, и Биленкин казался себе счетно-аналитической машиной или скорее педальным арифмометром, которому дали исполнить программу по решению сложнейшей эвристической задачи, к тому же решения не имеющей.
И когда он уже изнемогал от нагрузки на восприятие, труба вонзилась в край циклопического кратера, нырнула глубоко вниз, так, что скудное естественное освещение сменилось еще более скудным свечением самой трубы, но затем вновь вышла на поверхность, чтобы опять влиться в то, что Биленкин про себя назвал пересадочной станцией. Главной пересадочной станцией, куда сходились сотни и сотни подобных труб, а диски громоздились в желобах с такой густотой, что казались эритроцитами в рассматриваемой под микроскопом капельке крови.
Как он вообще мог надеяться на то, что не потеряется в хаотическом переплетении труб и желобов? Его диск мчался вперед, выбирая по какой-то собственной прихоти нужные ему поворот, подъем или спуск, и единственное, чем себя мог утешать Игорь Рассоховатович, – то, что в этом мертвом метрополитене Царица активировала лишь одну нужную ей линию, по которой и мчится, как гончая по следу, его диск. Слабое, но все-таки утешение.
Биленкин давно оставил надежду рассмотреть впереди себя преследуемый диск. Но это и к лучшему – зачем Царице раньше времени знать, что за ней по пятам идет тот, кто разрушит ее зловещие планы? А то, что он их разрушит, Игорь Рассоховатович не сомневался. Вернее, усилием воли не допускал в себя ни капли сомнения. Ибо в противном случае все, что он делал и сделал, напрасно.
Труба метро шла по поверхности Марса, и, посмотрев направо, Биленкин увидел канал. Один из тех легендарных каналов, которые издавна будоражили воображение астрономов, начиная от Скиапарелли, который первым догадался, что правильные линии, которые он разглядел на диске Красной планеты, не естественные трещины в ее коре, а остатки колоссальной ирригационной системы, возведенной жителями этой планеты в невообразимо далекие времена. Открытие даже самому итальянцу показалось чересчур скандальным, поэтому он и слово подобрал двойственное по своему значению: canali, по-итальянски вполне пристойно означающее в том числе и естественное русло, оставленное в земле вполне банальным речным потоком. И кто виноват в том, что американец Персиваль Ловелл, вдохновленный сочинениями Скиапарелли, подобрал в качестве эквивалента термин «канал», что на английском однозначно указывало на рукотворность.
Но даже после того, как тот же Ловелл на основе карт итальянского ученого и собственных наблюдений создал подробнейшую карту марсианских каналов, которая в современных источниках признается как одна из наиболее точных, ученые продолжали ломать копья вокруг того – естественные эти каналы или рукотворные? Хотя некоторые скептики доходили до того, что утверждали, будто никаких каналов на Марсе вообще нет, а имеется специфическая зрительная иллюзия, усугубленная почти столетним психозом на почве поисков марсианской цивилизации. Позднейшие спутниковые съемки марсианской поверхности их не убеждали.
И вот Игорь Рассоховатович мог воочию видеть, что представлял собой один из марсианских каналов.
Канал был пуст, а его стены и дно представляли собой плотное переплетение тонких и толстых волокон, словно какое-то огромное растение за сотни тысяч лет, что ирригационные сооружения пустовали, пустило здесь корни и разрослось, отчего теперь сотни, тысячи километров тянулся и тянулся красно-коричневый ковер, испятнанный зеленоватыми и бурыми вкраплениями. Кое-где корни сплетались в странные образования, напоминавшие чудовищно увеличенный духовой инструмент со множеством трубок, клапанов, перемычек. Можно было представить, что во время регулярных пылевых бурь ветер извлекает из них тягучую, жуткую, нечеловеческую мелодию, от которой невольного слушателя должен продирать мороз.
Если бы не дыхательная маска, то Игорь Рассоховатович взирал на это очередное чудо с раскрытым ртом. Ему вспомнились утверждения Лоуэлла, что он несколько раз наблюдал удвоение русла каналов. Будь каналы всего лишь вырытыми в земле углублениями для воды, вряд ли подобное можно было себе представить, но то, что видел Биленкин, полностью опровергало устоявшиеся гипотезы.
Каналы были гораздо сложнее, чем просто ирригационные сооружения для переброски воды из полярной шапки в засушливые районы экватора и южного марсианского полушария. Это – машины. Колоссальные, планетарного масштаба машины, назначение которых оставалось пока неясным, но их размеры и сложность в очередной раз ставили вопрос – насколько же превосходил современный человеческий уровень тот разум, который все это создал? Метро? Подземные города? Каналы? А вполне вероятно, что этим дело не исчерпывалось и древняя планета еще скрывала в себе другие чудеса фаэтонской цивилизации.
Но вот желоб вновь нырнул под землю, поверхность Марса скрылась из виду. Биленкину показалось, что спуск становится еще круче, почти отвесным, и диск не катится, а падает вниз. Возникло ощущение катания на горках – далекое воспоминание детства, когда маленького (по возрасту) Игоря впервые привели в парк Горького и усадили на паровозик, который весело мчался по игрушечным рельсам, взбирался, отчаянно гудя, на горку и скатывался с нее под веселый гомон маленьких пассажиров.
Кромешная тьма не позволяла ничего рассмотреть, диск падал или несся вниз, и вот там, куда он направлялся, постепенно разгоралось багровое свечение, будто кипела лава, хотя на давно остывшем Марсе не могло быть никакой лавы, но иллюзия оказалась настолько сильна, что Игорь Рассоховатович почти ощутил на лице слабые токи жара глубин. И уже видно в рассеявшемся мраке – диск действительно падал без всякой поддержки, а глубоко внизу, под ним падал еще один – наверняка тот, который Биленкин преследовал.
Брызнул свет, заставив зажмуриться, а когда Игорь Рассоховатович открыл глаза, то понял – все, что он до сих пор видел, являлось лишь слабым приготовлением к главному зрелищу. Легким аперитивом перед основным блюдом.
Это наверняка была столица Марса.
Это должно было быть столицей Марса.
Внутри коры планеты располагалась колоссальная полость. Изнутри ее густо покрывали тончайшие сооружения, словно кто-то взял и вывернул наизнанку ежа. Или, лучше сказать, целую планету, сплошь покрытую супергородом.
Разнообразные иглы, усеянные темными и светлыми отверстиями, тянулись к центру полости, почти сходились там, где бушевало нечто, похожее на огромную чернильную кляксу. Клякса брызгалась, и ее брызги, попадая на иглы, заставляли их вспыхивать, и волны света прокатывались от острия до основания и обратно.
Разглядывая все это и пытаясь подобрать увиденному хоть какую-то земную аналогию, Игорь Рассоховатович назвал бы иглы небоскребами, подобными тем, что в изобилии строились в лагере капитализма, где земля настолько не по карману, что капиталистам приходилось возводить все более и более высотные здания. Но и самый высокий небоскреб выглядел жалкой лачугой по сравнению с циклопическими марсианскими тысячеэтажниками. Биленкин не мог представить себе – что за сила удерживает их строго перпендикулярно к стенам полости? Управляемая гравитация? Скорее всего, иначе как жить в столице, если твой дом висит вверх тормашками?
Он почти забыл о преследуемом диске, но тут его машина резко замедлила падение, приближаясь к острию одного из тысячеэтажников, который все увеличивался и увеличивался в размерах, а крошечная площадка на его вершине растянулась до размеров космодрома, на ней проступили полосы и линии, наверняка имеющие смысл при пилотируемом полете, но сейчас диск не подчинялся ни единому рывку ремня, опускался все медленнее и медленнее, пока под ним не распахнулась щель, и он наполовину вошел в нее, будто монетка в приемную щель телефона-автомата.
– Тпру, приехали, – сказал Игорь Рассоховатович, с трудом высвобождая затекшие члены из упряжи и ощущая себя не как наездник, а как лошадь, на которой проскакали бог весть сколько верст.
Он вылез из гондолы и осмотрелся. Вдалеке виднелось множество торчащих из щелей дисков, но какой из них диск с Царицей, Игорь Рассоховатович не знал.
– Разберемся, – утешил он самого себя и зашагал, разгоняя кровь в ногах, а затем и побежал к дискам, опасаясь упустить преследуемых, ведь в этом чудовищном лабиринте отыскать их вновь у него не имелось никаких шансов.
Глава 38
Мытарства души
Тот, кто говорит, что после смерти нет ничего – ни путешествия, ни приключения, – ничего не знает о смерти.
И уж тем более о смерти ничего не знает тот, которому остались последние мгновения перед окончательным погружением в небытие. Словно в последний момент вспоминаешь – сейчас начнется самый важный экзамен в твоей жизни, а ты про него забыл и растратил драгоценное время на пустяки, но только не на подготовку к нему.
– Помощь близка, – сказал Паганель. – Марсоход едет. Осталось совсем немного. Надо дождаться. Надо дождаться. Надо дождаться…
Робот монотонно повторяет эти слова, как зацикленное счетно-решающее устройство, которому небрежный оператор подсунул перфокарту с ошибочно составленной программой.
Скажи что-нибудь другое, хотела попросить Зоя. Не надо утешений. Помощи ждать неоткуда. Каждый умирает в одиночку. И герой. И предатель. И в этом они равны перед нею, перед смертью.
Буря терзала ткань палатки, проверяла на крепость каждый шов, каждую застежку и, казалось, еще больше бесилась от собственного бессилия порвать углеродные нити, чья крепость не уступала лучшим сортам стали и даже превосходила их. Пыталась просунуть песчаные пальцы под основание палатки, чтобы сдернуть ее с места, раз не удается порвать, швырнуть о скалы, поднять в невообразимую высь, как птицу, себе на погибель влетевшую в ураган. Но Паганель тщательно обложил края камнями, да и его собственный вес не оставлял буре никаких шансов. Она выла и неистовствовала, уходя все дальше, вслед за Деймосом, который тащил за собой по поверхности Марса пыльную мантию.
Эфир взрывался оглушающими помехами, поэтому Паганель решил выбраться наружу и запустить несколько сигнальных ракет – вдруг марсоход совсем рядом? Когда он потянул магнитную застежку, на него обрушился красный поток песка, который, к счастью, быстро иссяк, до половины заполнив тамбур палатки и не проникнув дальше внутрь.
Ветер с силой бросал о стальное тело робота горсти песка вперемешку с мелкими камешками, отчего корпус Паганеля глухо гудел. Он обошел полузасыпанную палатку – работы не слишком много, чтобы освободить ее от песка, но нужно повозиться, так как у него не имелось даже самой обычной лопаты. Придется пользоваться тем, что имелось, – собственными ладонями.
Но прежде – марсоход. Лунный робот, по понятным причинам, не имел чувствительных звукоуловителей – кому бы пришло в голову на безвоздушной поверхности земного спутника голосом звать Паганеля?
Поэтому он выбрал валун повыше и с неожиданной для стального тела ловкостью забрался на его плоскую вершину, будто заправский альпинист. Его внимание сразу привлекла крохотная точка, медленно ползущая между скал. Она часто останавливалась, словно в неуверенности, что выбрала правильный проход, подавала назад, объезжала валуны, выбирала новый путь между скал. Паганель настроил окуляры и убедился – марсоход! Будь он в полной мере человеком, он наверняка бы запрыгал, замахал руками, что-нибудь крикнул, словно все это хоть в малейшей степени могло привлечь внимание экипажа машины, но робот всего лишь достал из внутренней полости две сигнальные ракеты и запустил их в марсианское небо с десятисекундным интервалом.
На марсоходе заметили сигнал. Машина прибавила ходу, пошла более уверенно по направлению к палатке и Паганелю. Однако все равно ощущалось – за рычагами сидит кто-то, кто не слишком уверенно владеет тонкостями управления.
Спрыгнув на песок, Паганель сначала пошел, а потом побежал к марсоходу, продолжая вызывать экипаж по радиоканалу. Но те, кто находился внутри, то ли не слышали его сквозь помехи, то ли вообще не обращали внимания на сигнал вызова. Робот наращивал скорость бега, легко перескакивая с камня на камень, благо пониженная сила тяжести позволяла Паганелю делать огромные для его стального тела прыжки, а не вязнуть ногами в наметенном бурей рыхлом песке.
Подоспел Паганель вовремя – неопытный водитель марсохода в спешке пытался взять чересчур крутой подъем на ступенчатое плато, отчего машина встала под опасным градусом, ее передние гусеницы грозили потерять контакт с почвой, и тогда бы марсоход сел на брюхо, без всякой надежды без посторонней помощи сползти назад.
Робот выскочил перед марсоходом и замахал руками. Машина дернулась и остановилась.
Откинулся люк, и наружу выбрался Варшавянский – в дохе, кислородной маске и с огромным хирургическим баулом.
– Как она? – первым делом спросил доктор, передавая баул Паганелю.
– Пока держится, Роман Михайлович. А кто с вами?
– Никого, пришлось самому управляться с этим, – Варшавянский в сердцах пнул носком унта по гусенице. – Где палатка? – Он завертел головой.
– До нее еще несколько километров, – объяснил Паганель. – Я побежал вас встретить, чтобы вы не заблудились. Это было правильным решением.
– Правильным, правильным, – пробурчал через маску Роман Михайлович. – Пойдемте скорее, а то на этой колымаге гораздо дольше получится.
Паганель вдруг встал на одно колено и наклонился к врачу:
– Забирайтесь ко мне на плечи.
– Еще чего! – возмутился Варшавянский. – Я и сам могу…
– Так будет быстрее, Роман Михайлович. – Паганель похлопал стальной ладонью по стальному плечу. – Я побегу. Мощности двигателя хватит.
Варшавянский перестал спорить и вскарабкался на робота. Тот поднял спрятанные локаторы, за которые доктор ухватился, словно за поручни. Паганель подхватил баул и тяжело затопал к палатке. Лишние два центнера давали о себе знать даже на Марсе.
Окажись поблизости посторонний наблюдатель марсианского, а тем более земного происхождения, он наверняка оторопел бы от зрелища, которое иначе как феерическим трудно назвать. Среди черных скал по песку цвета свернувшейся крови огромными шагами, а порой и прыжками мчался огромный робот, даже в лучах скудного марсианского солнца посверкивая стальными сочленениями, держа в одной руке огромный чемодан, в который уместится и человек, а, собственно, для этого он и предназначался, а другой придерживая взгромоздившегося ему на шею человека, облаченного в мохнатую доху, с надвинутым на голову глубоким капюшоном, из которого торчал лишь шланг кислородной маски. Гулкий, тяжелый топот разгонял тишину мертвой планеты, новорожденное эхо бродило средь камней, которые не знали, что с ним делать, и перебрасывались эхом, словно горячей картофелиной.
– Быстрее, быстрее, голубчик, – шептал Варшавянский, морщась от нарастающей боли в седалище и пояснице, в затекших ногах и руках, но он боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не нарушить равновесие бегущего Паганеля. – Нужно успеть, обязательно нужно успеть…
И когда робот внезапно остановился и резко опустился, почти упал на колени, Роман Михайлович решил было, что все – у робота кончилась энергия и дальше придется идти одному, но Паганель принялся копать, разгребая в стороны песок, освобождая вход в походный герметичный купол.
Варшавянский, еле-еле успев скинуть доху, бросился к распростертой на термоодеяле Зое, но вдруг резко остановился, словно наткнувшись на стену, а затем медленно опустился рядом с телом на колени. Взял похолодевшее запястье, потрогал шею, провел ладонью по щеке.
– Роман Михайлович, что делать с реаниматором? – Паганель уместил громоздкий чемодан на полу.
– Уже… ничего… – через силу выговорил Варшавянский. – Я опоздал, Паганель. Намного опоздал…
Робот наклонился огромным стальным телом над Зоей.
– Она была жива, когда я уходил вас встречать, – сказал Паганель так, как может сказать только человек, которому не хочется верить в смерть близкого и он пытается убедить врача, что допущена трагическая ошибка, что не нужно опускать руки, что нужно что-то предпринять, сотворить обычное медицинское чудо – сделать неживое вновь живым. – Она была жива. Она говорила. Она обещала дождаться.
– Паганель, она не могла быть живой, когда вы пошли меня встречать, – сказал Варшавянский, не зная – облегчает ли он тем вину робота или, наоборот, усугубляет. – Она умерла тогда, когда из нее… вылупилось то чудовище. Там, еще на Олимпе. Много часов назад.
– Вы ошибаетесь, доктор, – прогудел Паганель. – Мы с ней разговаривали. Я могу воспроизвести запись… вот, это происходило два часа пятнадцать минут назад… вы слышите? Слышите? Вот ее голос.
Из динамиков Паганеля не доносилось ничего, кроме сухого потрескивания, и, вслушиваясь в эту тишину, Варшавянский ощутил знобкий страх.
Даже у него, врача и человека, далекого от тектотехники, не оставалось сомнений – Паганель повредился позитронным мозгом. И он, Варшавянский, ничего с этим сделать не мог. И никто не мог на целой планете. На целой мертвой планете под названием Марс.
Когда за Паганелем закрылась герметизирующая ширма, Зоя ощутила, как внутри что-то лопнуло, будто перетянутая струна. И ей стало легко. Невероятно легко, словно она выползла из тяжелого противорадиационного пустолазного костюма, оставшись только в маечке и трусиках. Слегка взопревшая от духоты, но ужасно счастливая от хорошо выполненной работы. Даже отсутствие гравитации нисколько не раздражало и уж тем более не мешало. Наоборот, позволяло в полной мере насладиться свободой движений, не скованных громоздким сооружением, собранном из массивных, плотно соединенных друг с другом колец.
Ухватившись за страховочный леер, Зоя ловко оттолкнулась и пролетела сквозь распахнутый люк шлюзовой камеры, даже не задавшись вопросом – что за разгильдяй оставил его открытым, хотя на выпуклой стальной поверхности несмываемой краской через трафарет выведено: «Соблюдай герметичность!», и уж тем более она не оглянулась назад, на сброшенный, будто скорлупа разбитого яйца, пустолазный костюм, который тоже, по всем правилам, требовалось аккуратно уместить в стойке, рядом с еще такими же неуклюжими оболочками.
В коридоре станции, а Зоя была уверена, что это именно станция, скорее всего Лагранж-1 или брат-близнец – Лагранж-2, было темно, и лишь далеко впереди, где коридор слегка изгибался, повторяя форму жилого тороида, светился еще один распахнутый люк, еще одно вопиющее нарушение бортового устава несения космистской службы. Увидь подобное вахтенный, он бы костьми лег, но выяснил имя и должность разгильдяя из разгильдяев, создающего угрозу живучести станции, и наказал бы его, опять же – невзирая на имя и должность.
Однако Зою это нисколько не волновало.
Свет все ближе и ближе, ярче и ярче. Казалось, что там, за распахнутым люком, не приглушенное освещение каюты орбитальной станции, а настоящий полдень летнего жаркого дня. И сейчас Зоя, перевернувшись лицом вверх, – хотя где в условиях невесомости верх, а где низ? – ухватится за леер, сделает небольшое усилие, вполне достаточное, чтобы бросить легкое, как пушинка, тело дальше – в заливающий все вокруг свет.
Зоя заставила себя все же открыть глаза и увидела глубоко внизу Биленкина. Почему именно его? Маленький пилот стоял в напряженной позе перед восседавшей на стуле женщиной, за спиной которой возвышался робот незнакомой конструкции – вороненый, как пистолет, с гладким лицом, без единого выступа или отверстия, и длинным-предлинным затылком, который уходил далеко за плечи, загибался вниз, почти касаясь середины спины машины. Женщина казалась неуловимо знакомой, но Зоя не могла вспомнить – где и когда она ее видела. Нужное воспоминание находилось рядом, но ускользало, вызывая легкие уколы раздражения.
Больше в кают-компании орбитальной станции Лагранж-1 или Лагранж-2 никого не было.
– Игорь Рассоховатович! – позвала Зоя маленького пилота, но тот, скорее всего, ее не расслышал, хотя вроде бы как-то шевельнул плечами, будто какой-то звук до него все же донесся. – Игорь Рассоховатович, посмотри вверх!
Но неожиданно для нее самой ее зов услышала женщина, восседавшая перед Биленкиным. И ее странный вороненый помощник. Они как по команде задрали головы, даже робот, у которого и объективов на лице не имелось, и Зоя ощутила, как ее обхватывают нити, тончайшие, но вместе с тем крепкие как сталь, из которых сделана Башня Цандера – чудо советской космистской инженерии, оплетают ее, лишают свободы движения, а затем тянут вниз, к женщине и роботу.
Что-то опасное в них чудится Зое, из-за чего она всеми силами пытается противостоять, сопротивляться, сохранить возможность вот так парить и видеть мир сверху. Хватит! Довольно! Она больше не желает напяливать на себя неуклюжий пустолазный костюм, по сравнению с которым облачение водолаза – всего лишь легкий акваланг Жак-Ива Кусто.
Но Зою, несмотря на ее трепыхания, продолжает тянуть вниз, а точнее – к женщине, незнакомой, грозной, настолько грозной, что не понять – красива она или ужасна. Ужасная красота или красивый ужас. Зоя напрасно напрягает связанные невидимыми нитями руки и ноги, дергается всем телом, но женщина все ближе и ближе, и когда кажется, что они сейчас столкнутся, происходит невероятное.
Женщина широко разевает рот. Так широко, что он превращается в огромный черный зев, чудовищную пасть, в которую Зою втягивает полностью. Она ощущает, как глотка женщины совершает глотательное движение, проталкивая добычу вглубь, но Зоя отказывается, сопротивляется, тем более нити ослабли, давая возможность упереться коленями и локтями в нечто мягкое и осклизлое, а затем, собрав все силы, рвануть вверх.
Биленкину показалось, что он сходит с ума, когда чудовищное создание как-то нервно дернулось, дрожь прокатилась по членистоногому телу, оно распахнуло пасть, шевельнуло боковыми хватательными клешнями и произнесло по-русски:
– Здрав-ствуй-те… Игорь… Би-лен-кин…
И маленькому пилоту немедленно пришла в голову странная догадка, что Царица не смогла выговорить его сложное отчество – Рас-со-хо-ва-то-вич.
– Кто ты? – Звуковые преобразователи, встроенные в дыхательную маску, придали вопросу, как показалось Биленкину, необходимую грозность.
– Разве ты меня не узнаешь? – с каждым словом Царица говорила лучше и лучше. Она не растягивала слова, не коверкала, произносила четко и ясно. – Попробуй угадать, Игорь… Рассоховатович… – и она издала звук, который Биленкин определил как легкое хихиканье.
Чудовищный клеврет сделал навстречу пилоту шаг, другой.
Биленкин попятился, наставил походный лазерный нож, единственное оружие, которым он располагал, на чудовище с восседавшей на нем Царицей, но тот остановился, наклонился так низко, что маска Царицы оказалась вровень с лицом пилота. Игорь Рассоховатович с отвращением разглядывал то, что и лицом нельзя назвать – какое у насекомого может быть лицо? Ему больше всего хотелось попятиться, отвернуться, а что еще лучше – полоснуть ножом по этим тварям, чтобы на куски, чтобы в клочья. И он бы не испытал никаких угрызений совести, особенно учитывая, каким путем они вообще появились на этот марсианский свет. Паразиты. Вредные паразиты.
– Отойди, – процедил сквозь зубы Биленкин. – Отойди.
Но внезапно маска Царицы изменилась. В ней мгновенно произошли изменения, настолько быстрые и радикальные, что Игорь Рассоховатович решил, что бредит.
Маски насекомого больше не было.
На него смотрело лицо.
Человеческое лицо.
Лицо Зои Громовой.
Глава 39
Полюс Фердинатович сердится
– И ты, Брут? – спросил Борис Сергеевич, выслушав Полюса Фердинатовича и отодвинув в некотором раздражении принесенные им бумаги и карты.
– Я не Брут, – с достоинством возразил Полюс Фердинатович, – я, если хочешь знать, Цезарь. Которого ты режешь без ножа.
Мартынов устало прикрыл глаза, потер воспаленные от бессонницы веки.
– Полюс, дорогой, давай не будем сейчас это обсуждать. У нас на борту осталось только три члена экипажа – я, ты и Гор. Каждая пара рук и каждая голова на счету. А ты требуешь, чтобы я согласился выпустить тебя на поверхность для каких-то там исследований…
– Каких-то?! – немедленно вскипел Полюс Фердинатович. – Каких-то?!
В общем, они крупно поругались. Лишь вернувшись в свой закуток, в келью, как любезно обзывал академик свое пристанище на корабле, и мысленно прокручивая состоявшийся разговор, Полюс Фердинатович все же решил, что командир в чем-то прав, а именно – каждый должен заниматься собственным делом. И какого рожна он, академик Гансовский, научный руководитель безнадежно проваленной экспедиции на Марс, пошел к командиру за благословением? С каких пор он, академик, профессор, лауреат и прочая, прочая, стал нуждаться в благословении людей, которые к науке не имеют прямого отношения?
– Не позволю! – опять же самому себе заявил Полюс Фердинатович, хлопнул по груде книг, отчего та покачнулась и обрушилась на пол.
Пока на борту есть хоть один настоящий ученый, программа исследований будет выполняться. Несмотря на. Он отправится в экспедицию пешком.
Полюс Фердинатович очень тщательно подошел к отбору снаряжения – походная экспресс-лаборатория, упрятанная в небольшой чемоданчик, емкости для проб воздуха и почвы, хотя говорить «воздух» и «почва» применительно к скудной атмосфере Марса и еще более безжизненным пескам – чересчур оптимистично, но чем черт не шутит? Авось какая-нибудь бактерия сыщется. Хорошо бы взять климат-анализатор, но ящик чересчур громоздкий, и Полюс Фердинатович решил потом установить его неподалеку от корабля.
Несмотря на тщательность отбора, получилось чересчур много. Чтобы все это взять с собой, пришлось бы прихватить и тачку, но поскольку тачек на корабле не имелось, то Полюс Фердинатович уполовинил оборудование, а затем оставшееся уполовинил еще раз.
Перетащив оборудование в шлюзовой отсек, академик облачился в доху, унты, нацепил баллоны и кислородную маску. Постоял перед люком, за которым его ждал Марс, а затем решительно вдавил кнопку. В полутьму шлюза проник багровый отсвет чужой планеты.
Полюс Фердинатович ощутил волнение. Нет, он не первый человек, которому предстояло ступить на пески Марса. И даже не второй, но уж точно он первый ученый, который сделает первый шаг по поверхности этой планеты.
Такой маленький шаг и, возможно, большой шаг для науки и для всего человечества. Полюс Фердинатович не стал тянуть торжественный момент, тем более что единственный свидетель ему – он сам. Академик спрыгнул на песок и осмотрелся. Легкая взвесь песка казалась туманом, окутывающим корабль и не дающим простора для зрения. Выступы плоских камней под ногами не позволяли унтам проваливаться в песок, и Гансовский с удовольствием прошелся вдоль корабля туда-сюда, разминая, как ему казалось, стесненные и затекшие от долгого космического путешествия сочленения.
Пески Марса. Они оказались совершенно не такими, как на Земле. В них не было ничего от той сыпучей субстанции, что лежала на просторах еще не озелененных пустынь и на морских побережьях. Здешний песок казался какой-то промежуточной фазой между жидкостью и сыпучестью. Он не лежал неподвижно, а постоянно двигался, переливался, менял форму, тем не менее оставаясь вполне упругим, чтобы по нему ходить. В песке возникали и гасли волны, образовывались и более сложные структуры, как будто невидимый скульптор пытался вылепить из глины заготовку странной статуи, но бросал ее, и она оплывала, медленно погружалась в песок и исчезала без следа. Эти странные движения, фигуры, переливы завораживали, притягивали взгляд, и Полюсу Фердинатовичу с трудом удалось стряхнуть с себя гипнотическое оцепенение, наведенное окружающим пейзажем.
Доха прекрасно защищала от холода, и тому, кто придумал, что на Марсе не имеет смысла оставаться в тяжелых пустолазных костюмах, а вполне можно обойтись прозаическими шубой, унтами и термобельем, следовало сказать огромное спасибо. Даже психологически это сглаживало вполне понятное волнение от пребывания на другой планете – казалось, будто ты всего лишь на крайнем юге, в Антарктиде.
Если бы еще не нужно было таскать кислородную маску и баллоны, то стало бы совсем легко и как-то по-земному. Но чего нельзя, того нельзя – марсианская атмосфера не позволяла без них обойтись.
Воткнув рядом со шлюзом радиомаячок, Полюс Фердинатович смело пошел по намеченному маршруту, сверяясь с компасом, шагомером и старой доброй планшеткой, которая сохранилась у него еще с войны, когда он командовал разведротой и с бойцами часто переходил линию фронта, по заданию командования захватывая и доставляя в штаб ценных «языков». По сравнению с ночным лесом, звуками стрельбы, уханьем взрывов, когда малейшая ошибка в маскировке могла вызвать ураганный огонь противника, прогулка по Марсу выглядела действительно как прогулка – легкая и необременительная.
Насвистывая под нос, насколько это можно сделать в кислородной маске, Полюс Фердинатович расставлял и включал мини-лаборатории, проверял их работоспособность, задавал программу для анализаторов, с удовольствием распрямлял затекшую за этой рутиной спину и двигался дальше.
Поэтому когда перед ним вдруг выросла огромная тень, он всего лишь подумал, что наткнулся на незамеченную ранее скалу и теперь придется ее обходить, чтобы продолжить установку мини-лабораторий. Но когда Полюс Фердинатович подошел ближе, его внезапно озадачила чрезмерная правильность очертаний возникшей преграды.
Больше всего мнимая скала походила на два асимметричных рога, соединенных в основании толстой изогнутой перемычкой, в центре которой имелось ребристое вздутие, напоминавшее настроечный диск педального вычислителя. Один из рогов оканчивался чем-то смахивающим на оперение эстакадных ракет, а другой – серпообразным наконечником, ниже которого располагался сигарообразный нарост. Похожий нарост, но гораздо большего размера, имелся и на другом роге. Как ни удивительно, но странное сооружение что-то напоминало Полюсу Фердинатовичу, но он никак не мог вспомнить – что именно?
И вот он стоит у подножия первого рога, вблизи оказавшегося необъятным столпом, далеко уходящим вверх. Поверхность словно сложена из камней. По крайней мере, Полюсу Фердинатовичу так поначалу показалось, причем кладка ему очень живо напомнила загадочную полигональную кладку заброшенных перуанских городов, которую некоторые безответственные шарлатаны от науки объявляли то ли наследием Древней Атлантиды, то ли неопровержимым свидетельством палеоконтактов, будто гипотетическим пришельцам со звезд больше заняться нечем было, кроме как учить местных дикарей правильно класть камни.
Впрочем, первое впечатление оказалось ошибочным – по краям камней обнаружилась клепка, а сами камни отливали металлическим блеском. Кое-где их покрывала окалина, будто поверхность сооружения подвергалась воздействию температуры. Причем совсем недавно: Полюс Фердинатович направил на находку раструб термоизмерителя и стрелка быстро доползла до отметки в шестьдесят градусов по Цельсию.
– А слона-то мы и не заметили, – пробурчал самому себе академик и ему, по старой привычке, захотелось почесать затылок, который сейчас прикрывала не академическая ермолка, а шапка и капюшон дохи.
Не откладывая дело на потом, он тут же решил подробнее осмотреть странное сооружение и двинулся вдоль его основания, но не прошел и десятка метров, как металлическая кладка дрогнула и разошлась, приглашая Полюса Фердинатовича войти.
Мгновение поколебавшись, Полюс Фердинатович поднялся к отверстию по выехавшему пандусу и вошел внутрь. Какая-то полузабытая мысль свербела, скреблась, но академик тут же о ней забыл, схватил фотокамеру и сделал первый снимок.
Это был самый настоящий фаэтонский космический корабль.
Полюс Фердинатович узнал эти текучие обводы, бурую гамму внутреннего обустройства, словно бы неевклидову геометрию лекал, по которым кроили корабль и которые соответствовали тому, что академик видел на Фобосе. Работа того же конструкторского гения или одной конструкторской школы.
Отсеки ничем не напоминали узкие емкости земных кораблей, сделанные не столько для комфорта экипажа, сколько для обеспечения живучести корабля в случае внезапной разгерметизации. Здесь же – огромные сводчатые залы, более подходящие мрачным замкам. Людоедов. Овальные проходы, к которым поднимались широкие пандусы, вели из одного зала в другой, словно создатели корабля и не подозревали о необходимости герметизации помещений. И везде проступала странная клепка, будто космический корабль собирали как какой-нибудь броненосец по архаичной клепочно-заклепочной технологии.
В масштабах этого корабля Полюс Фердинатович ощущал себя маленьким ребенком, который случайно забрел во дворец. И еще корабль не подавал никаких признаков жизни, как это происходило на любом космическом корабле с Земли. Непонятно даже, откуда шел свет, казалось, что странная, клубящаяся внутренняя атмосфера порождала хоть и скудное, но достаточное для передвижения освещение. Пришлось выставлять вспышку на максимум, но даже при этом Гансовский не был уверен, что снимки получатся достаточно четкими.
Через несколько переходов из зала в зал Полюс Фердинатович вдруг попал в округлое помещение с уходящим вниз пандусом. Перегнувшись через ограждение, так смахивающее на самые обычные перила вполне, что удивительно, человеческих размеров, Гансовский попытался рассмотреть – что же там, в трюме (как он это про себя назвал), находилось. Ничего толком не разобрав – ему показалось, что там лежат округлые валуны, – Полюс Фердинатович решительно направился вниз.
Трюм корабля напоминал внутренности сложного духового инструмента, органа например. Сплетения труб, хаотичное расположение отверстий, клапанов. И все это словно собрано из потемневшей от времени меди. Полюсу Фердинатовичу даже почудилось, что он чувствует на лице исходящее из труб дуновение, будто где-то там, снаружи, музыкант уже занял свое место на кафедре, сдвинул вытяжные рычаги и занес руки над мануалами, чтобы извлечь из гигантского устройства первые ноты.
То, что академик поначалу принял за валуны, вблизи больше походило на кожистые яйца рептилий. Огромных рептилий, так как по своим размерам яйца доходили Полюсу Фердинатовичу до пояса. Бурые, бугристые, покрытые густой слизью, они производили отталкивающее впечатление, но в то же время словно притягивали к себе своим безобразием. На их вершинах пульсировали крестообразные разрезы, откуда тонкими струйками и поднимался голубоватый пар, порождающий свечение.
Полюс Фердинатович поколебался, но все же сошел с пандуса и обнаружил, что стоит на слое песка, который, наверное, сюда принесли специально для яиц. Подняв фотоаппарат, академик сделал несколько снимков, и, когда глаза вновь привыкли к полутьме, ему вдруг показалось, что в ближайшем к нему яйце разгорается багровый огонь.
Глава 40
Трубка контакта
Стоя перед странным предметом, похожим на огромное яйцо рептилии, внутри которого разгоралось багровое свечение, Полюс Фердинатович ни за что бы не поверил, если бы кто-то ему сказал, что от возможной гибели его отделяет всего пара шагов! Он смотрел завороженно на медленно расходящиеся, будто лепестки растения, края яйца, между которыми натягивались и рвались тонкие нити слизи, затем в просвете показалось что-то бурое, пронизанное множеством красных прожилок, до отвращения похожее на кусок парного мяса, но живое, подрагивающее. Из отверстия резко вытянулись многосуставчатые лапы, похожие на длинные, мосластые пальцы. От неожиданности Полюс Фердинатович отпрянул назад, споткнулся и со всего маху сел на песок.
Не поднимаясь, Полюс Фердинатович медленно отползал к спиральному пандусу, не отрывая взгляда от яйца, которое дергалось и раскачивалось из стороны в сторону, рождая кошмарную тварь – безголовую, с плоским ребристым телом, из которого торчали длиннющие лапы со множеством сочленений и огромными когтями на концах, похожие на серпы. За телом тянулся такой же ребристый хвост, настолько длинный, что, когда тварь сползла по скорлупе на песок, он все продолжал вытягиваться из отверстия на вершине яйца.
Тварь, похожая на кисть руки, чье запястье оканчивалось хвостом, ощущала присутствие рядом Полюса Фердинатовича, потому что поползла к нему, неловко переставляя нелепые лапы, а затем вдруг остановилась, присела, длинный хвост свернулся спиралью, продолжая соединять ее с покинутой утробой, и прыгнула. Академик смотрел на взвившееся тело с растопыренными во все стороны лапами-пальцами, на бледное брюхо твари, в котором вдруг раскрылся зев со множеством похожих на иглы зубов, на падающее, как при замедленной съемке, яйцо, из которого выплескивается черная жижа, и думал…
Нет, ничего он не думал. А точнее, ничего не успел подумать, так как прыгнувшего пальценога вдруг перехватила невесть откуда возникшая огромная рука, стиснула ее, смяла так, что тварь лопнула, разбрызгивая всю ту же черную жижу, что вытекала из опрокинутого яйца.
«Ну, надо же, – промелькнула у академика очень одинокая мысль. – Ну, надо же».
Огромные толстые пальцы тщательно перетерли остатки пальценога и брезгливым движением стряхнули ее на песок.
Полюс Фердинатович одним рывком вскочил на ноги, развернулся и оторопел.
Ему вдруг показалось, что пальценогая тварь вовсе не превратилась в жалкие ошметки, а прилепилась к лицу возвышающегося над ним башней существа, обхватив того пальцами так, что открытыми оставались только глаза и свод огромного лысого черепа.
Длинный хвост твари несколько раз оборачивался вокруг шеи гиганта и свисал вниз, как хобот, дергаясь из стороны в сторону, судорожно сжимая и разжимая находящееся на его конце отверстие, густо поросшее жесткой на вид щетиной. От шеи до плоских ступней, непропорционально больших даже для столь огромного тела, гигант был закован в стальное облачение, напоминающее латы средневекового рыцаря.
Выглядел он настолько нелепо, что Полюс Фердинатович вдруг вспомнил, как смотрел с внучкой по телевизору какой-то мультфильм, в котором злой волшебник при помощи магического порошка превращал животных в людей. Одним из таких превращенных оказался слон. Непонятно каким образом, но мультипликатор явно вдохновлялся видом стоящего перед Гансовским существа. Слона, злым волшебством превращенного в некое подобие человека. Да еще с кошмарной тварью, присосавшейся к его… гм, все же – лицу. Ибо глаза у существа были самыми что ни на есть человеческими. Во всяком случае, очень на них похожими.
Но самое поразительное произошло потом.
Гигант протянул к Полюсу Фердинатовичу руку с зажатой в ней коробкой, в которой академик вполне мог бы поместиться, отчего у Гансовского мелькнула странная мысль: его сейчас в нее и упрячут, как забавного жучка, которого ребенок сует в спичечный коробок, чтобы затем прижимать к уху и слушать его шуршание внутри. Коробка завибрировала, на ее поверхности зажглись красные огоньки.
Гигант поднес коробку к глазам, словно бы желая еще раз убедиться в правильности полученного результата, затем наклонился к Полюсу Фердинатовичу и спросил по-русски:
– Вы коммунист?
Как только фантасты не представляли себе первый контакт! Да что там фантасты! Полюс Фердинатович, как и всякий ученый, космист, отнюдь не чурался сам отдавать дань искусству сочинительства рассказов и повестей о том, чего не было, и о том, что, возможно, будет. Писал он и о контактах с другим разумом, не только инопланетным, но и вполне земным, а точнее – подводным, где в качестве разумных существ у него выступали головоногие моллюски.
Но скорее можно вообразить себе головоногого моллюска, вопрошающего контактирующего с ним аквалангиста о последних успехах мелиоративного осушения болот Среднерусской полосы, нежели слонообразного гиганта, интересующегося партийной принадлежностью Полюса Фердинатовича. Да еще на родном для академика языке.
– Я – коммунист, – сказал Полюс Фердинатович. – С одна тысяча девятьсот сорок третьего года, – добавил он, хотя, очевидно, указание даты земного счисления мало что могло объяснить гиганту.
– Очень хорошо, – сказал гигант, непонятно к чему относя свою похвалу – к факту членства в Коммунистической партии Советского Союза или к вступлению в ряды коммунистов в самое трудное для страны время. – Ваше поле коммунизма очень сильное.
И только теперь Полюс Фердинатович сообразил, что имел в виду инопланетянин. Конечно же! Поле коммунизма!
– Пойдемте отсюда, – сказал гигант. – Здесь неуютно для вас.
Стены круглого и сводчатого отсека, куда гигант привел Гансовского, морщинились и ребрились, как будто под внешней, лишенной кожи мускулатурой живого существа проступали невидимые жилы, вены и кости. Как и все помещения корабля, данное неприятно напоминало внутренности вполне себе живого, дышащего и функционирующего существа.
Посредине стояло то, что академик Гансовский уже видел. Огромное, под стать гиганту, устройство, напоминающее помесь зубоврачебного кресла и микроскопа, где на месте приборного столика для образцов располагалось нечто вроде люльки, собранной из отливающих металлом сегментов, а на массивной дуге крепился тубус то ли микроскопа колоссальных размеров, то ли телескопа размеров хоть и не маленьких, но уступающих пятиметровому телескопу САО, на котором Полюсу Фердинатовичу приходилось в свое время проводить наблюдения.
Гигант подошел к сооружению и что-то сделал, отчего рубка наполнилась слабым дыханием. Оглядевшись, Полюс Фердинатович обнаружил, что в стенах во множестве открылись пульсирующие дыхальца, испускающие еле заметный синеватый пар, пронизанный обрывками светящейся паутины.
– Сейчас здесь можно будет дышать, уважаемый, – сказал гигант, и только теперь Полюс Фердинатович сообразил – чей же голос он слышит.
Ну, конечно!
Свой собственный!
– Вы разговариваете со мной телепатически? – Полюс Фердинатович мысленно сформулировал вопрос, но гигант ничего не ответил. Пришлось повторить вслух.
– Нет, я не умею передавать мысли существу иной расы, – ответил слон. – Я говорю с вами на изначальном языке, который извлекает из вашей вербальной способности необходимые вторичные формы, наиболее близкие по аналогии к сказанному. Вы понимаете?
– Понимаю, – кивнул академик, хотя понял он чересчур мало, примерно столько же, сколько нерадивый студент, в первый раз в ночь перед экзаменом открывший толстенный том теории акустики.
– Сейчас здесь установится пригодная для дыхания атмосфера, – продолжил гигант, – и тогда можно будет обойтись без этих приспособлений, – гигант показал толстым пальцем на трехпалой руке на существо, присосавшееся к его лицу, а затем на кислородную маску Полюса Фердинатовича.
Но как только Гансовский хотел поинтересоваться, когда же может наступить это «сейчас», гигант вдруг ухватился за то ли хобот, то ли хвост присосавшегося к нему существа, ловко размотал его с шеи и потянул вперед с видимым усилием, отчего на кремовой коже проступили синеватые жилы. Раздался громкий чмокающий звук, пальценог повис, шевеля членистыми лапами, неприятно дергаясь и роняя на пол черные капли. Слон подошел к сооружению, держа тварь на вытянутой руке, а она продолжала извиваться, словно стараясь вернуться на то место, откуда ее отодрали. Там инопланетянин ее спрятал и повернулся к Полюсу Фердинатовичу.
Не дожидаясь приглашения, академик тоже отцепил маску и с некоторой опаской сделал вдох. Дышать вполне можно, если не обращать внимания на тяжелый дух, похожий на запах на скотобойне. Пахло кровью и сырым мясом.
Полюс Фердинатович с любопытством разглядывал лицо инопланетянина, а тот занимался ровно тем же. Гансовскому немедленно пришел на память научно-фантастический рассказ Антипина, где тот попытался смоделировать первый контакт землян с инопланетянами. И в одном из эпизодов, по мере того как экипажи повстречавшихся в бездне космоса звездолетов знакомились друг с другом, наступил этап, когда необходимо было продемонстрировать друг другу свои обнаженные тела. Как всегда у Ефрема Ивановича, очарованного эллинизмом, тела землян и инопланетян являли образцы совершенства, ведь каноны красоты, по мысли покойного академика, сродни космическим – фундаментальны и универсальны для любой точки Вселенной. Но это в фантазии. А вот вам самая вопиющая реальность: Полюс Фердинатович, человек в возрасте и по фигуре далеко не то что Аполлон, но и не самый завалящий атлет, и инопланетянин, соответствующий канонам земной красоты примерно так же, как человек-слон соответствовал канонам красоты викторианской Англии.
Надеюсь, раздеваться не придется, мелькнула у Полюса Фердинатовича почти юмористическая мысль. Он сунул руку в карман комбинезона под распахнутой дохой и достал оттуда неизменную трубочку. Сунул ее в рот, пососал и с необыкновенной за последние месяцы остротой вдруг подумал, что неплохо бы табачку.
– Прикурить не найдется? – улыбнулся Полюс Фердинатович и показал инопланетянину трубочку.
– Найдется, – к удивлению академика, сказал слон, протопал к стене рубки, буквально разодрал ее руками, неприятно при этом напомнив какого-нибудь хищника, раздирающего плоть своей жертвы, и извлек оттуда полупрозрачный студенистый мешок, покрытый мелкими черными крючками.
Мешок подрагивал, как живой. А может, он и был живым. Пальцы слона погрузились в желеобразную массу и извлекли наружу странный агрегат, похожий на туго свернувшуюся змею, и ворох сероватой бумаги. Слон измял бумагу и запихнул огромный, неопрятный комок в пасть свернувшейся змеи.
На конце его пальца вспыхнул яркий шарик, которым гигант и запалил ворох бумаги. По отсеку распространился запах, который Полюс Фердинатович не мог не узнать.
Табак!
Табак, неведомо каким чудом оказавшийся на Марсе, в руках, а вернее, в трубке – это же трубка! – инопланетянина, за миллионы километров от земных плантаций этой человеческой слабости и, в общем-то, дурной привычки. Курение являлось, пожалуй, одной из тех редких слабостей, на которое коммунистическое общество если не полностью закрывало глаза, то, во всяком случае, смотрело с неодобрением, впрочем, нисколько не препятствуя отечественной табачной промышленности выпускать широкий ассортимент папиросно-сигаретной продукции, начиная от папирос «Казбек» и «Лайка» до сигарет «Союз-Аполлон». Но в космосе на все это великолепие, включая и поставляемое из братских стран коммунизма и даже с острова Свободы, был наложен строжайший запрет, что и заставляло космических волков обходиться исключительно паллиативным решением – сосать пустые трубочки, воображая самые свои любимые сорта табачных смесей.
Гигант тем временем приложился к мундштуку огромной трубки, вдохнул и выдохнул дым, протянул трубку Полюсу Фердинатовичу, который с некоторой опаской принял ее, опасаясь, что не удержит столь могучее сооружение. Гигант с прищуром смотрел, как академик неловко поднес к губам огромный мундштук, примерился и так, и эдак, но затем все же решился, вытянул губы трубочкой и сделал первую после стольких месяцев воздержания затяжку.
Табак оказался великолепен. Полюс Фердинатович затруднился бы точно определить географическую точку произрастания, но отнес бы его к лучшим карибским сортам. С легким вишневым привкусом и горчинкой табак словно вдохнул в академика заряд бодрости и силы.
– Трубка контакта! – воскликнул академик, передавая ее обратно гиганту. – У нас, на Земле, еще в давние времена индейские племена, заключавшие друг с другом союз, обязательно скрепляли договор курением трубки мира. – Полюс Фердинатович показал на агрегат, к которому теперь приложился гигант. – А у нас с вами – трубка первого контакта!
– На моей планете… Фаэтоне, – уточнил инопланетянин, – когда-то считалось, что эта трава, должным образом приготовленная, может подарить бессмертие. Однако рецепт изготовления, увы, был утерян.
Так они передавали друг другу трубку контакта и беседовали о вещах, в общем-то, не столько важных, сколько помогающих найти общие точки соприкосновения между двумя столь различными цивилизациями.
Внимание Полюса Фердинатовича привлекли стоявшие там и тут металлические амфоры, которые они неоднократно встречали в коридорах Фобоса. Из таких же амфор, если верить рассказу Багряка и Зои, вылезли неведомые чудовища, с которыми они вступили в схватку в один из первых дней обследования мертвого ковчега.
– Скажите, уважаемый, для чего предназначены эти сосуды? – Академик неловко ткнул мундштуком трубки мира в сторону ближайшего скопления металлических амфор.
– Вычислительные устройства, – ответил инопланетянин. – Если подбирать наиболее близкую для вас аналогию. Они содержат специальную жидкость, которая является программирующей субстанцией для более сложных думающих машин. Но простые расчеты могут выполнять автономно. Мы их также используем для развлечений.
– Для развлечений? – недоуменно переспросил Полюс Фердинатович. – Видите ли, уважаемый, по рассказам наших товарищей, они стали свидетелями, как из подобных… хм… устройств вылезли какие-то ужасные чудовища, с которыми они якобы вступили в схватку. Нам, конечно, не было причин им не поверить, но мы так и не смогли отыскать подтверждений их рассказу…
– Это и была игра, видимо, по неосторожности запущенная вашими товарищами, – сказал инопланетянин. – Субстанция амфор воспроизводит объемные образы чудовищ, с которыми вам надлежит сражаться. Мы когда-то очень увлекались подобными играми.
Полюс Фердинатович, присматриваясь к инопланетянину, ловил себя на странном чувстве, будто лицо его ужасно ему знакомо. Эти глаза, этот взгляд, этот прищур. Но Гансовский никак не мог вспомнить – кого же он ему напоминал. Вполне возможно, что это всего лишь игра воображения, некий психологический эффект, когда в совершенно чуждом, но симпатичном нам существе мы пытаемся отыскать знакомые черты.
И вдруг, в очередной раз передавая трубку гиганту, Полюс Фердинатович внезапно сообразил, что они так и не представились друг другу, не назвали свои имена, выступая в ритуале воскурения трубки первого контакта не столько индивидуумами, сколько представителями двух разных народов, планет, миров, цивилизаций, продуктами двух разных путей эволюционного и исторического развития. Все это хорошо и даже правильно, но кто сказал, что общественное и индивидуальное противоречат друг другу? Отнюдь! Диалектически они друг друга дополняют! Поэтому Полюс Фердинатович встал, церемонно поклонился и представился, четко выговорив не только свои имя, отчество и фамилию, но и перечислив регалии, не хвастовства ради, конечно же, а лишь для того, чтобы продемонстрировать высокий уровень представительства человеческой цивилизации на этой первой встрече, хоть и неназначенной, но долгожданной и весьма важной для всех разумных существ доброй воли.
Гигант выслушал, кивая и вежливо прекратив курить, а когда Полюс Фердинатович закончил представление, немного подумал, опять прищурился и сказал нечто, что прозвучало для академика Гансовского как:
– Первый коммунист.
И только теперь, словно пораженный молнией, Полюс Фердинатович понял, чей взгляд напоминал взгляд инопланетянина. Это казалось еще более невероятным, чем встреча на Марсе! Но, похоже, Красная планета неистощима на сюрпризы – на академика Гансовского смотрели глаза самого человечного из всех людей.
Глава 41
Марш энтузиастов
– Это я, Игорь Рассоховатович, – сказала Зоя. – Я, Зоя.
Она понимала, что у нее почти нет шансов убедить Биленкина, что в теле Царицы Фаэтона находится личность Зои Громовой, равно так же как у Биленкина не имелось никаких шансов даже с лазерным резаком противостоять клеврету, готовому в клочья разорвать маленького человека.
Имитация, вот что она такое в его глазах. Возьмите чудовище, раздробите его на части и вновь составьте в нечто, похожее на человека. Сложенное неряшливо из хитиновых пластин лицо, так что видны трещины и нестыковки. Волосы из жестких хитиновых выростов, больше похожих на оплетку проводов. Крошечный рот, скрывающий внутри жвала из острейших пластин-лезвий. Кошмарная помесь насекомого и человека. Злобная карикатура. Мерзкая фантазия одного из художников из лагеря капитализма, где ценятся подобные пасквили на сущность человека.
– Зоя? – В голосе Биленкина прозвучала нотка узнавания. Ну, хоть что-то. Тонкая ниточка. Очень тонкая ниточка. – Это ты, Зоя?
– Я! В это невозможно поверить, но это я, Игорь Рассоховатович!
– Значит, твое тело… ты… – он силился произнести это слово, но все же не осмелился. – Варшавянский не успел?
– Думаю, что нет… я его не видела… там… перед… – Зоя тоже не произнесла этого слова.
Биленкин бессильно опустил резак, плечи его обвисли, он словно бы оплыл, как догорающая свеча:
– Это моя вина… нужно было довезти его до места, а не отправляться в погоню.
– Он бы мне не помог. – Зоя потянулась погладить Биленкина по плечу, но он отскочил назад, вскинул резак. – Прости, я забываю, как теперь выгляжу.
– Но… как же теперь? Что делать?
– Тебе нужно возвращаться, Игорь Рассоховатович. А мне… мне оставаться здесь и надеяться, что некрополе поглотит меня не так скоро, как ему этого хотелось бы.
Биленкин покачал головой.
– Так надо, – сказала Зоя. – Где наша не пропадала? Уходи, Игорь Рассоховатович, уходи.
Биленкин попятился и пятился до тех пор, пока не уперся спиной в транспортный диск. Не отрывая взгляда от Зои, он вцепился в поручень и залез в гондолу, путаясь в полах дохи и не выпуская резак.
А Зоя… Зоя еле сдерживалась, чтобы не кинуться на него.
И при этом где-то глубоко в душе мучительно рвались нити, связующие ее с Биленкиным, с экипажем, с кораблем, а возможно – и со всем человечеством. Трынь-трынь-трынь. Одна за одной, одна за одной. Зое хотелось ослабить напряжение, которое не могли выдержать эти тончайшие нити, но она полностью находилась во власти черного водоворота, который увлекал все глубже и глубже, как увлекает за собой пловца сильное течение, и как бы тот ни старался выплыть на поверхность, глотнуть воздуха, он не мог преодолеть этой, казалось бы, мягкой, текучей силы.
Не дай ему уйти! Сожри его! Раздери в клочья! Разве ты не чувствуешь?!
Словно подчиняясь этим воплям, что издавало безмозглое тело Царицы, пустая оболочка, вместившая Зою и желавшая окончательно овладеть ею, клеврет делал мелкие шажки вслед за Биленкиным, а тот все еще возился со сбруей, подлаживая ее под себя.
«Ну, что же ты?! – Зое хотелось кричать на Игоря Рассоховатовича. – Разве ты не понимаешь?! Разве ты не видишь?! Быстрее! Быстрее! У тебя нет времени, а у меня – сил! Я чересчур слаба, чтобы противостоять некрополю!»
Но вот Биленкин повис на ремнях нелепой и смешной марионеткой. Зоя поймала его взгляд – прощальный во всех смыслах, и проклятый транспортный диск наконец-то сорвался с места, а она, урча и воя, одним прыжком оказалась там, где он только что стоял, клацая челюстями и брызгая едкой кислотой слюны.
Славный, славный Биленкин, брат-пилот, друг, ты все же успел. Ввел в искушение, но успел избежать того, что Зоя, доведись ей это все же сделать, никогда не простила бы себе.
Тессеракт сиял. Он возвышался перед Зоей и клевретом, значительно увеличившись в размерах, так похожий на символ церковников-мракобесов, на котором, по их сказкам, распяли живого бога. Свет притягивал, звал. Не понимая, что нужно делать, как ответить на исходящий от тессеракта призыв, Зоя сделала к нему шаг, другой, ей наперерез внезапно бросился клеврет, будто почувствовав грозящую ей опасность, вытянул лапы, чтобы схватить, удержать ее, но не успел.
Из распахнутой тессерактом бездны пришел зов, на который Зоя ответила. Рванулась изо всех сил навстречу, окончательно разрывая последние связующие с прошлым нити.
Страшный, гниющий человек скорчился в командирском кресле. И Зоя не сразу узнала его. Так несвежий труп теряет сходство, даже если при жизни он был тебе самым дорогим человеком. Смерть умеет обезображивать с такой издевкой, что взгляд отказывается признать даже хоть одну знакомую черточку.
Но она сразу узнала рубку загоризонтного корабля «Шрам». Проклятое место проклятого корабля.
– Помоги… мне…
Не сразу она отыскала источник прозвучавших слов. Зое на мгновение почудилось, будто сама смерть взывает к ней о помощи – раз уж они так близко сошлись, почти сроднились, то почему бы и нет? Но жутко распухшее тело шевельнулось в кресле, грузно перевалилось на другой бок, неловко повернуло к ней покрытое трупными пятнами лицо:
– Зоя… помоги…
Как?
Чем?
Она всего лишь пилот. Еще один мертвый пилот, обретший бессмертие. Не бессмертие живых, но бессмертие мертвых.
– Управление… возьми на себя… я скажу, что делать…
Взять на себя управление? Кораблем? Что же, это она может. У нее достаточно рук, лап, сочленений, чтобы в одиночку управлять любым кораблем в Солнечной системе. Хоть на что-то должно сгодиться это жуткое, членистолапое и жукоглазое тело? Вот и проверим.
И Зоя склоняется над пультом. Схема в общих чертах понятна. Направляющие тумблеры. Командные кнопки. Сигнальные индикаторы. Поясняющие таблички. А что на экране? Где кнопка включения экрана? Вот.
Экран осветился.
И Зоя увидела.
«Шрам» двигался навстречу распахнутой бездне. Бездна имела очертания колоссального креста, тессеракта, теперь уже не в трехмерной, а двумерной проекции, фоном для которой служила оранжевая подложка с полосами облаков и багровым завихрением Красного пятна. Юпитер! Вот где находился собрат тессеракта, который когда-то располагался на Луне, пока Ганеши не извлекли его из грунта и не переправили на Фаэтон!
Крест втягивал «Шрам». И внутри его бездны постепенно проявлялись мириады огней, различного размера и цвета. Будто в глубинах океана вспыхивали тела живущих там существ. Но то был не планктон, конечно же. Звезды. Множество звезд.
Как это не походило на уход за горизонт! Но Зоя, никогда не уходившая за горизонт, об этом и не подозревала. Она была уверена – так и должно быть, их должен встречать свет мириад звезд, а не всепоглощающая тьма, вязкая, жуткая, словно погружаешься в бочку с нефтью, хотя в этом сравнении больше истины, нежели метафоры, – ведь что такое нефть, как не овеществленное некрополе миллиардов и миллиардов тел, сброшенных эволюцией со счетов развития.
Свет звезд заполнял рубку корабля. Казалось, тысячи пылающих солнц вплыли внутрь, преодолев мембрану обзорного экрана. Зоя ощущала их тепло, когда они скользили мимо или сквозь. Ни боли, ни страха, только тепло и радушие. Красные и голубые гиганты, оранжевые карлики, между которыми умещались соразмерные шары белого, желтого, зеленоватого цветов. Вокруг многих вращались планеты – газовые гиганты, так и не доросшие до того, чтобы самим стать звездами, каменистые шарики, покрытые кратерами, и каменистые шарики, укутанные одеялом атмосферы.
Пространство коммунизма.
Если есть поле коммунизма, то почему не быть и пространству? Кто сказал, что космос враждебен человеку? Великий Циолковский утверждал: Земля – всего лишь колыбель, из которой человечество должно выйти. И как ребенок, покинув колыбель для того, чтобы научиться ходить, попадает не в дикий лес с кровожадными зверями, а в дом, где его любят, где ему помогают сделать первые шаги, где его окружают лаской и заботой, так и человечество, выйдя в космос, вовсе не должно было оказаться один на один с холодной и безжизненной стихией.
И если оно там все же оказалось, то виновата, конечно же, не только стихия, которая всего лишь остаток миллионов и миллионов лет слепой эволюции, приносящей в жертву и пожирающей миллиарды и миллиарды жизней, чтобы в игре генов нащупать крохотный шажок вперед, к вершине, к человеку. А затем – тысячелетия развития самого человека, не менее кровожадные, чем эволюция, а может быть, и более, ведь человек не слеп, он прекрасно видит, какие мучения причиняет своим собратьям.
И все эти смерти, муки, страдания вязкой черной лужей расплывались в пространстве Солнечной системы. Накапливались не только в почве, превращаясь в месторождения угля и нефти, но и изрыгались вне Земли, порождая космическое некрополе. Древние считали, что их жизнь – отражение жизни небесных светил, но на самом деле жизнь светил управлялась страданиями самих людей.
Первым, кто вышел на схватку с этим страшным врагом – мертвым космосом, пронизанным эманациями некрополя, – оказался простой советский человек с открытым лицом и широкой улыбкой.
А вслед за ним пришли и другие советские люди.
И пройдя через тессеракт, «Шрам» вырвался за пределы ядовитого облака, что окутывал Землю и Солнечную систему холодом и смертью космического пространства.
И преобразился в «Марш».
Потому что нельзя оказаться в пространстве коммунизма и не стать другими.
Зоя и Армстронг почти не покидали рубку, лишь наскоро, подменяя друг друга, что-то готовили на судовом камбузе, благо киберкухня отлично справлялась с заложенными в нее программами, а если хотелось чего-то этакого, а не борща и пельменей, то в их распоряжении имелся набор перфокарт «Кухня народов мира». Они даже спали в рубке, в креслах, если легкую дрему, которая иногда все же охватывала их, можно назвать сном. Уходить в каюты, где каждого ждала уютная койка, не хотелось. Не хотелось пропустить и толики того, что появлялось на обзорных экранах «Марша» за время его полета.
Вселенная великих коммунистических цивилизаций, объединенных в то, что Антипин прозорливо назвал Великим Кольцом, словно бы приняв своим фантастическим слухом из космоса благую весть, чудом прорвавшуюся сквозь почти неодолимый барьер некрополя, – космос полон жизни, космос полон разума, человек космический и человек коммунистический на самом деле – синонимы! И в этом добровольном союзе космических республик нет старших и нет младших, нет главных и нет подчиненных. Есть союз равных, занимающих свои места в Великом Кольце.
И этот космос так же кипит великими стройками, преобразующими костную природу мироздания, как кипит стройками любая страна коммунизма. Коммунизму присуща масштабность деяний. И лишь злобные порождения некрополя привычно клевещут, что коммунизм сродни тоталитарным царствам древности, возводившим пирамиды единственно во славу своих фараонов, не считаясь с интересами простых людей и уж тем более – рабов. Клевещут, не понимая, что сама природа человека – космических масштабов, и не антропность Вселенной сделала возможным достижение эволюцией вершины развития через слепой перебор вариантов и мучительное усекновение тупиковых и опасных ветвей – вершины человека, который есть ее универсальное порождение, на какой бы планете ни зарождалась жизнь. Наоборот, именно человек эманацией поля коммунизма, фундаментальной величиной, без которой невозможен ни разум, ни человек, обеспечивает тот космологический фактор, что ставил в тупик мыслителей прошлого, ломающих голову над феноменом соразмерности человека и Вселенной.
Расширение Вселенной под влиянием загадочного лямбда-фактора, который прозорливо ввел в своих уравнениях гениальный Эйнштейн, – есть приуготовление к тем недалеким по масштабам космоса временам, когда, реализовав планетарные инженерные проекты, превращающие колыбели жизни в стартовые площадки в околопланетное пространство, пройдя этап инженерии своих солнечных систем, а затем включая в проекты переустройства и ближайшие звездные системы, астроинженеры перейдут к галактическим и метагалактическим масштабам строительства, поспевая, а может, кто знает, и обгоняя скорость расширения границ мироздания.
«Марш» словно взбирался по космоисторической спирали развития цивилизаций, пролетая мимо колоссальных сооружений, назначение которых ни Зое, ни Армстронгу было неведомо, ибо цивилизации, их создавшие, столь далеко ушли в своем развитии от цивилизации Земли, что понадобятся сотни лет ученичества, прежде чем достигнутся понимание и возможность равноправного сотрудничества.
Но это – не приговор отставшим! Это – вызов и это – дружеская рука, которую Великое Кольцо протягивали каждому, кто хотел в него войти. Ведь в ученичестве нет ничего постыдного, унижающего.
Зоя и Армстронг ломали голову, спорили, убеждая друг друга в своих гипотезах, для чего вокруг этих звезд возведена странная ажурная сеть, в чем назначение похожего на ощетинившегося иглами стального ежа, сплетенного из мириад труб, чей размер превосходил Солнечную систему, зачем невероятной силой сотни звезд превращены в пылающие и пульсирующие веретена, между которыми протянуты пучки плазмы, будто это и в самом деле ткацкий станок, на котором неведомые колоссы ткут полотно из звездной пряжи.
– Выставка достижений вселенского хозяйства, – смеясь называла Зоя увиденное, а Армстронг, никогда в Москве не бывавший, не понимал – что она имеет в виду. И тогда она рассказывала ему про ВДНХ, про павильоны, в которых можно было увидеть все, что являлось высшим результатом труда рабочих, крестьян, инженеров, ученых СССР.
– Похоже, – кивал головой Армстронг. Жаль только, что никто из создателей этих чудес так и не вышел с нами на связь.
– Мы всего лишь посетители, посетители выставки. Наша задача – увидеть и рассказать. Понимаешь? Нас пригласили ее устроители, но кто сказал, что мы именно те, с кем и через кого должен налаживаться контакт? Вслед за нами по нашему пути придут самые достойные представители Земли. А мы… мы только разведчики, разведчики будущего, которым разрешено увидеть то, каким мы будем. Точнее, какими мы можем стать.
– А можем и не стать, – сказал Армстронг, вспомнив родную страну и представив, что бы подумал, оказавшись на его месте какой-нибудь бравый вояка, увидев мощь иных цивилизаций, которым ничего не стоило играть звездными системами.
– Станем, обязательно станем! – упрямо встряхивала кудрями Зоя, и в этом движении в ней, как никогда проявлялся тот стальной стержень воли, который восхищал Армстронга. – Не можем не стать, не можем не быть. Меня всегда поражала своей провидческой силой ленинская идея о развитии человечества по спирали – от первобытного коммунизма, который вовсе не был ни диким, ни примитивным, как доказывают работы Гирина по изучению наследственной памяти, к коммунизму на совершенно ином технологическом уровне. Человек начал свое развитие с коммунизма – потому что труд порождал поле коммунизма, которое, в свою очередь, влияло на человека и его социальную самоорганизацию. Так неужели мы, коммунисты, допустим, чтобы великая спираль исторического развития пресеклась взаимным уничтожением?!
– Вспомни Фаэтон, – сказал Армстронг. – Никакие достижения не смогли спасти его цивилизацию от разрушения собственной планеты. Заряд злобы оказался настолько огромен, что до сих пор угрожает нам, людям. Некрополе порождает иллюзию вседозволенности и соблазн этой вседозволенностью воспользоваться.
Зоя кивнула, а когда, подчинившись приказу командира отправиться отдыхать, вошла в каюту, то оторопела от неожиданности. Ей вдруг показалось, что огромный человек заполняет все скромное пространство от койки до столика, от бортового окна до двери. Огромный стальной человек.
– Паганель! – Зоя бросилась к гостю, и тот осторожно обнял ее стальными руками. – Откуда ты? Как здесь оказался?! Ты видел? Видел?!
– Сейчас я не Паганель, – проурчал робот, слегка отодвигая от себя Зою. – Сейчас я – робот для особых поручений. И у меня для вас – особое поручение.
Он достал плотный конверт и протянул его Зое.
«Экипажу корабля „Марш“ в собственные руки. Экстренно!»
– Если экстренно, то я могу его вскрыть? – Зоя подняла глаза на Паганеля.
– Да.
Зоя разорвала конверт и достала тонкий листик бумаги в клеточку, на котором было отпечатано: «Не пора ли на Землю?»
Она вновь посмотрела на Паганеля, но все вокруг внезапно изменилось. Исчезла рубка, исчез «Марш», Зоя висела в пустоте без всякой эфемерной оболочки скафандра или одежды. Она казалась сама себе каким-то космическим объектом, дрейфующим в потоках света, гравитации, излучения. Но это нисколько не пугало. Наоборот, Зоя чувствовала, что приближается к чему-то, где ее ждет великолепное, прекрасное, неописуемое. Конечный пункт ее долгого путешествия через сомнения, страдания, ужас. Золотистый свет заливал пространство, вибрировал как мириады натянутых струн, порождая музыку. Если гармония небесных сфер действительно существовала, то звучала она именно так.
«Кто ты? Что ты?» – не спросила, а вплела собственную мелодию, пусть и неумелую, Зоя.
«Есть кое-что еще, что ты должна знать и сделать, Зоя, – золотой перелив струн, преображенный в понятные ей слова. – Слушай».
