Глава 42
Первый коммунист
Меньше всего Биленкин желал, чтобы хоть кто-то увидел его внутри колеса – дергающего за управляющие поводья, точно монах на звоннице, – нелепо подпрыгивая и чуть ли не повисая на особо тугих. Как оказалось, колесо отвратительно катилось по бездорожью, то есть по песку марсианской пустыни. Будь его, Биленкина, воля, он бы вернулся тем же путем, каким попал в город, но колесо решило по-своему – в какой-то из развилок оно свернуло не туда, куда следовало, а когда Игорь Рассоховатович сообразил, что мимо тянутся совсем уже невиданные им пейзажи, было поздно что-либо предпринимать.
Да и что он мог сделать? Самая невыносимая для пилота ситуация – неизвестный маршрут. Ни карты, ни опорных точек, только странные марсианские, а точнее – фаэтонские сооружения, похожие на внутренности часового механизма. Колесо ныряло из трубы в трубу, проносилось по пересадочным станциям, а один раз даже прокатилось по, как показалось Биленкину, тончайшей проволоке, натянутой над кромешной бездной, в черноте которой лишь изредка вспыхивали искорки. Там, в недрах планеты, работал какой-то колоссальный древний механизм. Может быть, буравил Марс насквозь, кто его и его создателей знает?
И когда Биленкин был готов остановить колесо, чтобы попытаться сориентироваться в лабиринте метро, труба внезапно кончилась, и вокруг потянулся более знакомый пейзаж каменистой красной пустыни. Сразу же заработал наручный маячок, указуя азимут движения к «Красному космосу». Игорь Рассоховатович облегченно вздохнул, и совершенно зря – удержать колесо в равновесии оказалось задачей, посильной только циркачу.
Наверное, поэтому, поглощенный удержанием равновесия, он не сразу заметил показавшиеся слева по курсу колеса фигурки.
– Напрасно вы не соглашаетесь, Роман Михайлович, – гудел Паганель, но врач упрямо продолжал шагать по песку, изредка спотыкаясь о камни. – Это нисколько меня не обременит. Запаса энергии вполне достаточно. Тем более вы уже передвигались подобным образом.
– Прекратите, Паганель, – устало ответил Варшавянский. – То был исключительный случай, когда все средства хороши. А теперь… теперь я просто хочу пройтись. Размять ноги… черт! – Доктор споткнулся так, что чуть не упал, благо робот поддержал его под руку. – Понабросали тут булыжников…
– Я могу понять ваше состояние, Роман Михайлович…
– Вот и прекрасно, что даже робот может понять мое состояние… – резко бросил Варшавянский, но тут же устыдился: – Простите, Паганель… право, вы ни в чем не виноваты. Вы сделали гораздо больше, чем я…
– У нее не оставалось шансов.
– Умом это понимаешь. У пациента нет шансов. А вот сердцем… у сердца собственные счеты, логикой его не убедишь.
– Хотелось бы мне иметь сердце. Кстати, Роман Михайлович, к нам приближается один из тех дисков, которые вы наблюдали в марсианском метро.
Роман Михайлович остановился и живо осмотрелся:
– Где? Где?
Робот ткнул в точку на горизонте. Близился вечер. Небо в той стороне загустело до темно-фиолетового цвета, и необходимо было иметь объективы робота, чтобы разглядеть там хоть что-то.
Варшавянский с некоторым облегчением опустил на песок медицинский чемоданчик, уселся на него. Несмотря на пониженную силу тяжести, ноги гудели.
– Подождем, – сказал Роман Михайлович. – Вдруг нам по пути.
Паганель включил налобный фонарь в режим маяка. Сквозь тишину все громче раздавался шелест приближающейся машины. Колесо прокатилось мимо них, замедлило ход и остановилось в метрах двухстах.
– Ау! – раздалось оттуда. – Вы, случайно, не к «Красному космосу» топаете, уважаемые?
– Туда, любезный, – Варшавянский встал, подхватил чемоданчик.
Игорь Рассоховатович свесился из гондолы и помог Роману Михайловичу забраться внутрь. Для робота места не оставалось.
– Я побегу, – сказал Паганель.
– Тогда поехали… и побежали. – Биленкин вновь повис на ремнях, вцепившись в них руками и ногами, слегка покосившись на Варшавянского, но под кислородной маской выражения его лица нельзя было разобрать. Но вряд ли он улыбался.
Колесо покатилось, робот побежал. Бежал он совершенно по-человечески – согнув в локтях руки, наклонив корпус, фиксируя фазу отрыва огромных ступней от грунта. А сзади их нагоняла быстрая марсианская ночь, будто расползалась капнувшая на промокашку чернильная капля. В ней просверкивали звезды – такие же яркие, как на Луне.
– Роман Михайлович, – раздался в наушниках голос Паганеля. – Вижу «Красный космос». Азимут – двенадцать градусов севернее оси движения. Прошу сделать корректировку.
Колесо по широкой дуге взяло указанное направление, и через короткое время они увидели сигнальные огни корабля, которыми он был изукрашен, как новогодняя елка. Мартынов приказал включить всю иллюминацию, чтобы путешественники не сбились с курса, и теперь «Красный космос» сиял теплым светом, как светятся окошки московской пятиэтажки, за которыми тебя любят и ждут.
Внутри корабля Первому коммунисту пришлось пробираться чуть ли не на четвереньках, следуя за Борисом Сергеевичем, который, смущенный столь непривычной позой гостя, провел его по тем отсекам и модулям, куда позволяли заглянуть габариты инопланетянина. Отдельной песней стало то, как фаэтонец вообще попал на корабль, ибо оказалось, что ни один люк его не вмещает. Пришлось освобождать грузовую палубу, но даже там Первый коммунист свернулся чуть ли не клубком, чтобы пройти шлюзование и оказаться внутри «Красного космоса».
После мучительной экскурсии по узким проходам корабля высокие договаривающиеся стороны добрались до кают-компании, где Первому коммунисту вновь пришлось расположиться на полу. Борис Сергеевич поглядывал на полуразобранную переборку, и все в его душе протестовало против столь вопиющего нарушения внутренней герметизации корабля. Однако на что не пойдешь ради первого контакта с инопланетянином!
– Цивилизацию Фаэтона погубило некрополе, – сказал Первый коммунист. – К сожалению, таков универсальный путь любой цивилизации – разум является результатом воздействия на… – он слегка запнулся, подыскивая слово, – на подходящего носителя поля коммунизма, ибо только поле коммунизма позволяет первобытной стае осознать потребность в целенаправленных коллективных действиях иного порядка, чем просто охота и защита от хищников. Первая искра разума, зажженная полем коммунизма, переходит в самоподдерживающийся режим, индуцируя поле коммунизма второго порядка и все сильнее раздувая пламя подлинного коллективизма и коммунизма. Я думаю, что человеческие гоминиды тоже проходили этап первобытного коммунизма?
– Это так, – подтвердил Полюс Фердинатович. – Но только недавно мы стали понимать, что именно в те времена были достигнуты высоты, для того уровня развития, конечно же, альтруизма, взаимовыручки. И парадоксальным образом развитие цивилизации разрушало эти достижения, заменяло их некрополем. Но такова диалектика развития – единство и борьба этих фундаментальных основ бытия сформировали спираль подъема человечества от коммунизма первобытного к коммунизму технологическому.
– Насколько я могу судить, – продолжил гигант, – на Земле сформировалась уникальная ситуация сосуществования двух типов цивилизаций – цивилизации коммунизма и некроцивилизации. Это так? На Фаэтоне носители поля коммунизма, наоборот, стали изгоями общества, отщепенцами. Возможно, на это повлияло и то, что у нас носители того или иного вида поля изменялись физически и физиологически, тогда как на Земле вы остаетесь единым видом.
– Вы хотите сказать, что на представителей вашей цивилизации поле коммунизма и некрополе влияли как мутагенный фактор? – озадаченно спросил Полюс Фердинатович. – Изменение наследственных характеристик?
– Нет, изменения оказывались более значительными, – сказал Первый коммунист. – Носители некрополя являлись, если подбирать аналогию из вашего животного мира, насекомыми, тогда как воздействие поля коммунизма превращало их в млекопитающих.
Борис Сергеевич спросил:
– Правильно я понимаю, что вы просите нашей помощи… точнее сказать, помощи нашей цивилизации, чтобы изменить зародыши фаэтонцев? Сделать основой их развития не некрополе, а поле коммунизма? Но насколько допустимо такое насильственное изменение? Распространение поля коммунизма на Земле явилось сознательным выбором большей части человечества жить по иным принципам, нежели те, которые ему навязывались некрополем. Результатом такого выбора стала сначала Великая Октябрьская Социалистическая революция, а затем и создание первого в мире социалистического государства СССР. Его успехи, а затем и победа над жестоким и страшным врагом, порожденным самыми низкими модами некрополя, стали примером для других стран. Их народы опять же сознательно выбирали путь не буржуазных, а народных демократий. Здесь же речь идет о насильственном изменении?
– Я осознаю специфику вашего развития, – сказал гигант. – Вы развиваетесь на базе социальных трансформаций, а не биологических. В результате ваш прогресс оказался гораздо более быстрым. Тот путь, который вы пробежали за десятки тысяч лет… нам для этого понадобились сотни тысяч… Для нас характерен путь именно биологической трансформации. Там, где вы изменяли свой образ жизни с помощью социальной революции, мы шли путем целенаправленной биологической эволюции.
– Простите, уважаемый Первый коммунист, вы хотите сказать, что… что фаэтонцы меняли свою биологическую сущность?! Но зачем?! – Полюс Фердинатович был поражен. – У нас опыты над человеческой природой относятся к запрещенным и противоречащим нашей морали.
– Возможно, причиной тому было близкое расположение нашей планеты к газовому гиганту, который вы называете Юпитер. Его приливное действие на Фаэтон влияло и на скорость биологической эволюции. Она была быстрой по сравнению с темпами эволюции на Земле. На протяжении нескольких поколений фаэтонцев появлялись и исчезали новые виды животного и растительного миров. Поэтому мы воспринимали подобные изменения не только как естественный, но и единственный путь развития цивилизации. Да и наша наследственность, как я уже говорил, оказалась очень восприимчива к воздействию поля коммунизма и некрополя.
– Бытие определяет сознание, – задумчиво сказал Гор.
– Что вы имеете в виду, Аркадий Владимирович? – Мартынов посмотрел на навигатора.
– На Фаэтоне, насколько я понимаю, было иначе – там сознание определяло бытие, – сказал Гор. – Представляете, как это выглядело бы на Земле? Стоит вам изменить собственные убеждения, и у вас тут же отрастает хвост. Или вы покрываетесь шерстью. Что-то в этом есть… наглядное, что ли…
– Нечто подобное капиталисты пытаются сделать, – заметил Роман Михайлович. – Вспомните нашего друга Армстронга, других заг-астронавтов. Буржуазия уже ступила на скользкий путь изменения биологической природы человека. Вспомните все эти теории постчеловечества и трансгуманизма.
– И все же это не наш путь, – сказал Борис Сергеевич. – Есть здесь какая-то… какая-то неправда. Все равно что под гипнозом внушать денежному мешку идеалы коммунизма.
– Мы мыслим категориями нашей, человеческой, цивилизации, – сказал Гор. – И пытаемся их примерить к цивилизации с совершенно иными принципами существования и развития. Насколько такое допустимо?
– Их миллиарды, – сказал вдруг Первый коммунист.
– Что? – повернулся к нему Мартынов, собиравшийся было возразить навигатору.
– На Фобосе содержатся миллиарды зерен фаэтонцев. Каким образом их можно в чем-то убедить?
– Да уж, агитацией здесь не обойтись, – согласился Борис Сергеевич. – Но ведь никто не заставляет нас инициировать их одновременное пробуждение. Небольшими группами… – но он замолчал, понимая, что и в этом случае земляне ничего не смогут добиться своими методами воспитания, которые ориентированы на воспитание человека, а не фаэтонцев, существ с иным мышлением и иной биологической природой.
– Не забывайте про Уничтожитель, – негромко сказал Гор, но сказал так, что у всех присутствующих озноб прошел по коже. – Земля находится в смертельной опасности, пока мы дискутируем о судьбе цивилизации, которая и послала Уничтожитель к нам. А это, как ни крути, акт прямой агрессии.
– Я очень сожалею о произошедшем, – сказал Первый коммунист. – Я не смог помешать старту Уничтожителя к вашей планете…
Странно, но Мартынов в очередной раз ощутил укол стыда, какой он обычно чувствовал, когда слышал от кого-то неправду. Будто стыдился за человека, которому приходилось говорить ложь. Неужели инопланетянин лжет? Или не открывает им всей истины? Но зачем? Зачем ему вводить их в заблуждение? И что именно он недоговаривает?
– Товарищи, – Биленкин не выдержал и вскочил со стула, – товарищи, давайте решать те проблемы, которые мы можем и должны решать, а все остальное отдадим тем, кто способен с ними справиться. Я уверен, наши товарищи, коммунисты Земли, справятся с Уничтожителем, но вот будущее фаэтонцев сейчас зависит от нас с вами…
– Ничего от нас не зависит, – буркнул Гор. – Или ты предлагаешь для них выпуск «Искры» организовать? Так на фаэтонцев агитация не действует, тебе же сказали.
– Не верю, – упрямо тряхнул головой маленький пилот. – Любое разумное существо способно на осознанный разумный выбор. Особенно если оно услышит и увидит все аргументы в пользу этого выбора.
– Ты так говоришь, будто на Земле окончательно победил коммунизм, – сказал Гор. – Половина разумных существ на нашей планете, как ты изволил выразиться, постоянно имеет перед глазами пример коммунистических стран, но это не очень-то их убеждает в необходимости скинуть со своих шей дармоедов-капиталистов.
– Есть еще один вариант, – вдруг сказал Первый коммунист. – Вариант, который вы не упомянули.
– О чем вы говорите? – Борис Сергеевич вытащил трубочку изо рта и машинально постучал ею по столу, словно выбивая пепел.
– Уничтожение, – и в кают-компании воцарилась гробовая тишина.
Первый коммунист первый ее нарушил, тяжело поменяв положение – нахождение в тесном помещении приносило ему почти физическую боль.
– Земляне могут уничтожить зародыши фаэтонцев и сами воспользоваться всем тем, что создано на Марсе. Восстановить и приспособить для себя города, транспорт, энергостанции, каналы. Освоить наши технологии, заимствовать лучшее у цивилизации, которая давным-давно погибла. Стать нашими полноправными наследниками. Вот еще один путь для вас.
– Да-а-а, – протянул пораженный Игорь Рассоховатович.
А Полюс Фердинатович и слов не нашел, а только хлопнул ладонью по столу, затем еще раз, и еще, будто призывая студентов к тишине. От возмущения он даже вспотел.
И лишь Роман Михайлович спокойно сказал:
– Мы не можем на это пойти. Это не наш путь, не путь коммунистов.
– Не пугайтесь, – вдруг сказал Первый коммунист, и экипаж «Красного космоса» не сразу понял – чего ему не пугаться, но тут в кают-компании щелкнуло, и рядом с гигантом возник белесый шар, так хорошо знакомый Игорю Рассоховатовичу.
Биленкина продрал ужас, он немедленно вспомнил, как эта тварь приняла его облик, да так, что и сам не отличил бы – где он настоящий, а где подделка.
Белесый шар сморщился, по нему прошли глубокие складки, намечая линии развертки, словно бы на глазах космистов развивался с неимоверной скоростью зародыш. Вот ручки, вот ножки, вот голова. Затем скорченное тело стремительно развернулось, расправилось, напоминая уже не зародыш, а надуваемую резиновую игрушку, и вот рядом с Первым коммунистом встал хищник во всей своей жути, оглядывая из-под низкого лба сидящих людей и шевеля жвалами, словно выбирая того, кого ему растерзать в первую очередь. Затем он повернулся к гиганту, и они обменялись быстрой серией щелчков и свистов, будто птицы.
– Скверное известие, – сказал космистам Первый коммунист. – Все зерна совершили первое деление. Решение нужно принять немедленно. Окончательно уничтожить цивилизацию Фаэтона или помочь ей возродиться. С непредсказуемыми для человечества последствиями.
Глава 43
Человек в железной маске
В незапамятные времена, когда фаэтонцы возводили на Марсе города и общепланетную ирригационную систему, известную землянам как марсианские каналы, в глубокой тайне в ключевых точках Красной планеты были размещены полностью автоматизированные боевые системы, предназначенные дать отпор любому, кто решит вторгнуться в околопланетное пространство.
Время и стихии не пощадили эти станции, привели их почти в полную негодность. Только кое-где в боеголовках мощных ракет еще тлели искорки некрополя, словно нашептывая боевым машинам: «Не спать! Бдеть! Враг коварен!» И враг действительно оказался настолько коварен, что ему удалось безнаказанно сесть на поверхность планеты. Однако так же безнаказанно ее покинуть ему не удастся. Последняя ракета пробудилась от тысячелетнего забытья.
– Зерна перешли в стадию активации, – повторил Первый коммунист. – Если вы считаете, что цивилизация Фаэтона недостойна возрождения, то я не буду вам мешать.
Мартынов оглядел находящихся рядом людей – Аркадий Владимирович меланхолично посасывал трубочку, Полюс Фердинатович сидел, подперев голову ладонью, и по лбу его пролегли могучие складки, Биленкин поглядывал украдкой на хищника, Роман Михайлович выстукивал по столу что-то бодрящее, Паганель стоял около демонтированной переборки, словно ожидая команды как можно быстрее заделать импровизированный проход для Гулливера.
– Мы – коммунисты, – сказал Борис Сергеевич. – Мы твердо верим, что разум в силах преодолеть даже некрополе, ибо наша способность мыслить рождена полем коммунизма. Разум способен менять реальность, а не только ее переделывать, как считали наши предки. В этом и заключается смысл коммунизма – браться за решение неразрешимых задач и решать их. Сейчас главный вопрос – какими ресурсами мы обладаем?
– План колонизации предусматривал несколько волн, – сказал Первый коммунист. – Первая волна включает десять миллионов особей, в основном – рабочих, которые должны проверить и отладить все системы жизнеобеспечения. Затем должны последовать волны два, три и так далее – до десятой. К сожалению, разладка произошла на глубинном уровне управления, поэтому я пока не готов сказать, по какому сценарию развернется колонизация.
Первый коммунист щелкнул пальцами, и хищник претерпел очередную трансформацию – вновь свернулся в белесый шар, вытянулся, превратившись в серпообразную поверхность, повисшую перед гигантом. На ней выросло множество округлых выступов, из-под панели потянулся свиток извивающихся нитей.
– Я напрямую подключусь к информационной сфере, – то ли предупредил, то ли пояснил гигант, перехватил пучок нитей и сунул их в хобот. По телу его прошла дрожь. Руки легли на выступы консоли, принялись их передвигать, словно Первый коммунист начал какую-то сложную настольную игру. – Проверяю ядро плана… проверяю периферийные системы… проверяю вспомогательные системы… – он говорил монотонно, будто робот. – Формирую запрос… устанавливаю каналы обратной связи…
Космисты во все глаза смотрели на работающего гиганта и, наверное, только теперь в полной мере осознавали тот технологический и научный разрыв, который разделял их цивилизации. Если цивилизацию Земли можно назвать преимущественно технологической, использующей для своего развития объекты неживой природы, преобразуя их в инструменты, орудия труда, физического и интеллектуального, то цивилизация Фаэтона брала за основу прогресса биологические объекты. Мичуринско-лысенковская генная инженерия на Земле еще делала первые робкие шаги, а потому растущие на березах арбузы выглядели скорее селекционной причудой, нежели чем-то серьезным. Но очевидно, что трансформация живого организма в машину управления лежала с этими березовыми арбузиками в близких плоскостях научного развития. И как знать, может, через несколько десятилетий именно этот путь станет магистральным для Земли.
Через некоторое время Первый коммунист снял руки с консоли, вытянул из хобота нити, которые все еще извивались, как змеи, и каким-то усталым движением оттолкнул от себя серповидную панель.
– Все мертво, все обесточено, – сказал гигант. – Я подозревал, что все плохо, но не знал, что настолько.
Он помолчал, наморщил лоб, и вдруг каждый человек в кают-компании вздрогнул от внезапного узнавания. Это казалось невозможным! Не может возникнуть подобного сходства между представителем иной цивилизации и человеком, чей портрет известен с детства каждому советскому человеку. Высокий лоб, прищур, очертания лица, в котором чудится даже что-то восточное, почти монгольское, глаза…
Команда переглядывалась друг с другом, ощущая даже нечто вроде облегчения, облегчения оттого, что рядом с ними оказался тот, кого называли гением, самым человечным из людей, кто разбудил великую преобразующую силу поля коммунизма, хотя тогда никто и не подозревал, что такое поле действительно существует и в нем нет никакой метафизики.
– Я проверил главные энергетические узлы системы колонизации и попытался их активировать, но… ничего не получилось. Работают только вспомогательные контуры на энергии распада, но их мощности хватает лишь на такую вот проверку. Города, системы транспортировки, кислородовыделения, водяного синтеза, насосы, трубопроводы, в общем, все, что смогло бы поддержать в рабочем состоянии хотя бы десяток тысяч особей, все лишено энергии. Но это… это даже к лучшему.
– Почему?! – воскликнул Полюс Фердинатович. – Это… это приговор вашим сопланетникам!
– Вы не учитываете, что вся энергия генерируется за счет некрополевых преобразователей, – сказал Первый коммунист. – Именно поэтому Уничтожитель и направлен к Земле. Осуществить принудительный выброс некрополя и запасти его для включения энергосистем колонизации.
– Как насчет альтернативных систем энергообеспечения? – спросил Борис Сергеевич. – Наверняка должен иметься и дублирующий контур. Не может быть, чтобы ваши инженеры оказались настолько… настолько беспечны.
– Ну почему, – казалось, гигант усмехнулся. – Они не предусмотрели резервной системы, потому что им в мозг не пришла мысль о том, что некрополе окажется в недостатке. Зато они продумали схему уничтожения Марса.
– Каким образом?! – воскликнул пораженный Полюс Фердинатович, которому и в голову не могло прийти, впрочем, как и остальным членам экипажа, что можно не только на полном серьезе думать об уничтожении планеты, на которой живешь, но и создать действующую систему такого уничтожения.
– Система сверхглубоких шахт, ведущих к заснувшему ядру планеты, в которых расположены аналогичные Уничтожителю излучатели. Плотные пучки некрополя смогут пробудить и дестабилизировать ядро Марса. Конечно, катастрофы, подобной распаду Фаэтона, здесь не получится в силу геологических причин, но верхняя кора планеты будет смята, города, каналы и тоннели уничтожены. Этого вполне достаточно, чтобы агрессору ничего не досталось.
Гигант говорил тихо, почти бесстрастно, но от его слов бывалых космистов продирала почти космическая стужа. Конечно, и на Земле замышлялись жуткие злодеяния, развязывались мировые войны ради наживы и захвата чужих территорий, но даже в подобных преступлениях против человечности безумцы еще не заходили так далеко, чтобы холодно замышлять убийство всей планеты. Здесь коренилось еще одно различие земной и фаэтонской цивилизаций. Первая никогда не тяготела к самоубийству, и если подобное все же случилось, то лишь из-за преступной жажды власти. Вторая рассматривала самоубийство как вполне допустимый вариант, причем не как результат внутренних противоречий, а как последний аргумент в противостоянии с внешним врагом.
– Сколько всего таких колодцев? – вдруг спросил кто-то, и члены экипажа, не узнав голос, стали переглядываться друг с другом, словно молчаливо интересуясь: это ты спросил? Или ты?
– Шесть основных колодцев и несколько вспомогательных, – ответил Первый коммунист. – Я проверил их состояние, они функционируют… нормально. Подобные системы создаются с большим запасом прочности, – в его голосе прозвучали нотки горечи.
– Если это так, у нас появляется шанс запустить систему колонизации Марса, – сказал все тот же голос, и Полюсу Фердинатовичу он показался ужасно знакомым.
Полюс Фердинатович пристально осматривал каждого находящегося в кают-компании, пытаясь отыскать того, кто столь знакомо говорил, слегка растягивая слова, с легким намеком на преодоленные трудности с произношением буквы «р» – результат долгих занятий с логопедом уже в довольно солидном возрасте, вознамерившись сделать свою речь безупречной. Взгляд академика несколько раз скользнул по тому, кто задавал эти и другие вопросы, уточняя ситуацию с системой самоуничтожения планеты, но именно что скользнул, не задерживаясь, ибо невозможно было вообразить, что это говорит он.
Невозможно представить.
Невозможно поверить.
Но Паганель продолжал:
– Мы можем воспользоваться этими колодцами для разогрева ядра Марса до уровня, достаточного, чтобы за счет внутреннего тепла включились основные системы колонизации. Как только они выйдут на нормальный режим, начнут подключаться системы второй и третьей очередей. Я правильно понимаю?
Изменился не только голос, но и само построение фраз, которое больше не напоминало то, как совсем недавно говорил лунный робот. Казалось, кто-то неведомый вдохнул в железное создание человеческую жизнь, которой вдруг стало тесно в сложных, но жестких алгоритмах позитронного мозга, надоело прикидываться стальным болваном, и она сбросила с себя маску притворства.
– Ефрем? – прошептал Полюс Фердинатович, близоруко вглядываясь в Паганеля, будто силясь разглядеть в его стальных сочленениях знакомую фигуру закадычного друга. – Ефрем Иванович?
В это невозможно поверить. Скорее можно вообразить, что Паганель из-за какого-то сбоя в программе вдруг принялся синтезировать особенности речи безвременно почившего ученого, писателя, мыслителя, не понимая, какую душевную травму наносит этим лицедейством тем, кто знал и любил Антипина.
– Да кто вы такой?! – не выдержал и взвился со своего места Гансовский, сжав кулаки и бешено глядя на Паганеля, который, услышав его выкрик, тоже поднялся и сделал шаг к столу, за которым сидел экипаж.
– Успокойся, Полюс, – сказал Паганель. – Извини, что так получилось…
Мартынов, Гор, Биленкин непонимающе смотрели на вскочившего Полюса Фердинатовича, на робота, который внезапно заговорил другим голосом.
– И вы извините меня, товарищи, что столь долго держал вас в неведении, – сказал Паганель остальным. – На это имелись причины. Причины психологического свойства, ибо и мне самому стоило немалых трудов привыкнуть к столь… необычному виду.
Первым пришел в себя Борис Сергеевич:
– Объясните… объясните, пожалуйста…
– Я не лунный робот, не Паганель. Я – Ефрем Иванович Антипин, которому пришлось принять участие в экспедиции в подобном теле, ибо мое человеческое тело, увы, пришло в полную негодность. Эксперимент по переносу сознания в позитронный мозг разрабатывали я и академик Казанский. Разрабатывали в глубокой тайне, ибо… ибо было много неизвестного, непонятного. Но когда со мной… случилось то, что случилось… Петр Александрович, согласно нашей обоюдной договоренности, проделал всю процедуру. Я потерял человеческое тело, но обрел железное. – Паганель вдруг издал смешок, так хорошо известный многочисленным друзьям и ученикам академика.
Слезы катились из глаз Полюса Фердинатовича.
– Ефрем, Ефрем, дружище, – только и мог выговорить он.
Гигант переводил взгляд с Паганеля на Гансовского, не понимая, что происходит.
Полюс Фердинатович выбрался из-за стола, раскинул руки и обнял огромное стальное тело – новое тело академика Антипина:
– Дружище… дружище…
– Предлагаю все же вернуться к обсуждению более животрепещущей проблемы, нежели мое воскрешение, – сказал Ефрем Иванович. – Нет-нет, уважаемый Полюс Фердинатович, на стул садиться не собираюсь, ибо я как тот Буратино, что проткнул своим носом нарисованный очаг, – оттого, что вновь стал Антипиным, отнюдь не перестал быть стальным.
– У вас имеется какой-то план… Ефрем Иванович? – Обращаться так к тому, кого привык называть и воспринимать Паганелем, для Бориса Сергеевича пока еще было трудно.
Сверхглубокие шахты, которые вели к остывшему ядру Марса, представляли собой сверхпроводящие волноводы, которые улавливали, усиливали и направляли некрополе в центр планеты.
– К счастью, у них недостаточно некрополя, чтобы включить самоуничтожение, – сказал Антипин. – Я правильно понимаю ситуацию, уважаемый товарищ Первый коммунист?
– Да.
– Но ничто не запрещает нам использовать эту систему для передачи и усиления поля коммунизма, тем самым мы не только избежим катаклизма, но и подогреем ядро до уровня, необходимого для запуска механизма колонизации.
– Ефрем… э-э-э… Иванович, – Гору пока с трудом давалось называть Паганеля по-новому, – но… откуда мы возьмем поле коммунизма? Здесь, на Марсе?
– Я вижу перед собой целых семь источников нужного нам поля, – сказал Антипин и стальной рукой обвел присутствующих. – Вы понимаете? Каждый из нас разместится в ключевых шахтах и превратит эту колоссальную машину уничтожения в машину возрождения Марса!
Все молчали словно громом пораженные. Действительно, они как-то отвыкли воспринимать себя неотъемлемыми частичками той грандиозной преобразующей силы, которая после тысячелетий человеческой истории, когда ее искры то вспыхивали, то почти полностью угасали во мраке алчности, властолюбия и мракобесия, в начале этого, двадцатого века наконец-то возгорелась в долгожданное пламя. И мощь этого пламени имелась в каждом из них, в каждом члене экипажа «Красного космоса». Нужно только воспользоваться ею.
– Это возможно? – спросил Борис Сергеевич у гиганта, и тот склонился над консолью.
– Да, такое возможно, – Первый коммунист поднял голову. – Если только вы действительно готовы к такому… во имя тех, кто не сделал вам ничего хорошего…
– Ничего плохого они нам тоже не сделали, голубчик, хм… – Роман Михайлович слегка смутился вырвавшегося у него по привычке обращения. К гиганту оно мало подходило.
– Я оставлю вам координаты шахт, а сам вернусь на Деймос, чтобы провести перенастройку систем, – гигант зашевелился, будто уже прямо сейчас собираясь встать и отправиться на свой корабль.
– Добро, – Мартынов встал со стула, одернул форменную куртку. – На том и порешим. У кого какие предложения, возражения, товарищи? Тогда все по местам.
Спустя два часа Первый коммунист связался с «Красным космосом» и сообщил, что готов к старту на Деймос. В рубке находились Мартынов, Антипин и Биленкин. Маленький пилот настроил объективы внешних камер так, чтобы они передавали на обзорный экран изображение корабля Первого коммуниста.
– Вот он, – удовлетворенно сказал Игорь Рассоховатович, с некоторой завистью наблюдая странные очертания инопланетного корабля. Дорого он дал бы, чтобы сесть за его штурвал. Интересно, каковы его летные качества? Хорошо ли слушается рычагов управления? Да и есть ли в нем рычаги?! Может, там ни рычагов, ни кнопок, одна лишь сила мысли, как любят изображать в научной и малонаучной фантастике. Вот недавно он прочел рассказик на эту тему, где телепатические возможности человека усиливались потоками нейтрино. А что? Ему бы такое как раз подошло.
– Стартую, – прозвучал в динамиках голос Первого коммуниста, и его корабль устремился в небо.
Ни огня, ни дыма, лишь легкая дымка взметнувшейся пыли. Биленкин аж губу прикусил от зависти.
– Выхожу на орбиту, – вскоре вновь возник голос Первого коммуниста. – Выхо…
Связь прервалась.
Глава 44
В бой идут «старики»
Они еще долго смотрели на опустевший экран и не могли поверить в случившееся. Однако мигавшая на пульте красная лампочка сигнализировала – связь с Первым коммунистом отсутствовала. И первая мысль – ничего страшного не произошло. Всего лишь связь. Мало ли из-за чего она могла прерваться!
– Спутники слежения на орбите зафиксировали сильную вспышку, – горло у Игоря Рассоховатовича пересохло. Глотнуть бы водички из графина, мелькнуло у него. Вот он, на расстоянии вытянутой руки. Глоточек. Всего лишь глоточек.
– Первый коммунист, Первый коммунист, вас вызывает «Красный космос»! Ответьте! В вашем квадрате зафиксирована сильная вспышка, прошу вас ответить! – Однако Борис Сергеевич взывал напрасно. Канал связи оставался пустым. Командир сжал кулаки и ударил по пульту. Но тут же опомнился: – Простите… простите, товарищи…
– Что это могло быть? – спросил Биленкин, хотя и понимал всю бессмысленность вопроса. Какая разница? Шальной метеорит. Неполадки в движителях. Ракета противокосмической обороны… вот черт! Руки пилота забегали по клавишам. Так и есть! – Через десять секунд после старта Первого коммуниста спутником слежения А три зафиксирована вспышка в районе Теплого Сырта, – сказал Игорь Рассоховатович.
– Значит, у них и система противоракетной обороны еще не окончательно сдохла. Гадина, – в сердцах сказал Мартынов. – Сколько же здесь понапичкано смерти! Не разгребешь и за сто лет.
Вдруг красный сигнал погас, ожили динамики дальней связи:
– «Красный космос», «Красный космос», экстренное сообщение! Космический аппарат под кодовым названием «Уничтожитель» после безуспешной попытки нанести тектонический удар по планете совершил маневр ухода в загоризонтное пространство. Попытки перехвата и ликвидации корабля не удались. «Уничтожитель» предположительно вновь направляется к Марсу. Просим принять все усилия для нейтрализации корабля, – голос робота-передатчика стих, а затем вновь начал воспроизводить запись, пока Биленкин не щелкнул тумблером и не вернул тишину в рубку.
– Пришла беда, отворяй ворота, – сказал Антипин.
– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – невольно продолжил Игорь Рассоховатович.
– Нужно что-то более действенное, чем народный фольклор, – поморщился Борис Сергеевич.
– Они нас за господа бога принимают?! – взорвался Биленкин. – Как, черт возьми, мы уничтожим этот «Уничтожитель», если Земле с ее ресурсами это не удалось?!
– Уничтожить «Уничтожитель», – повторил Ефрем Иванович. – Что ж, боевая задача поставлена, осталось ее выполнить.
– Как? – уже тише спросил Биленкин, а затем еще тише, почти шепотом: – Как?
– Была у нас на фронте на это присказка, – горько усмехнулся Борис Сергеевич, – но здесь я ее повторять не буду.
– А может, ничего страшного не произойдет? – с внезапной надеждой спросил Биленкин. – Что, если тварь сдохла? В смысле – «Уничтожитель»? Ведь сколько ему энергии понадобилось на скачок к Земле, на попытку нанести по ней удар, на защиту от наших ракет, а затем еще и на возвращение? Некрополе ведь не бездонная бочка, а?
– Не бездонная, – сказал Антипин, – но надеяться надо на лучшее, а готовиться к худшему. Поэтому задача стоит так: чем сбить корабль с орбиты?
– Нужно перехватить систему ПРО фаэтонцев и направить ее на «Уничтожитель», – предложил Биленкин.
– Мы не знаем, где расположено управление противоракетной обороной, мы не знаем принципы ее управления, мы не знаем, в каком состоянии она находится, – покачал головой Мартынов.
Через порог рубки шагнул Гор с огромной чашкой кофе в руках. Увидев совещавшихся, он остановился, отхлебнул из чашки.
– У меня время вахты, если я ничего не путаю.
– Присаживайся, Аркадий Владимирович, – Мартынов махнул рукой. – Три головы хорошо, а четыре – лучше.
– Не так я себе представлял контакт с братьями по разуму, – сказал Антипин. – Великое Кольцо дружбы, обмен техническими, научными, культурными достижениями… – горечь, прозвучавшая в его словах, резко диссонировала с телом огромного лунного робота.
Мартынов нахмурился, извлек из кармана трубочку, задумчиво повертел в руках. Антипин, конечно, прав – незаметно для самих себя, шаг за шагом экипаж «Красного космоса» оказался в эпицентре событий, которые иначе, кроме как войной, не назовешь. Причем войной даже не с самим врагом, а – вот парадокс! – его планами. Планами, которым сотни тысяч лет, которые были придуманы тогда, когда предки человека еще грелись у огня в пещерах, не подозревая, что вон на той красной звезде их далеким потомкам придется схлестнуться со смертоносной силой.
– У нас есть оружие, – наконец сказал Борис Сергеевич. Все посмотрели на него. – У нас есть КВЗ, который обладает достаточными массой и возможностью маневра в космическом пространстве. Как только «Уничтожитель» появится на орбите, мы приведем их в столкновение.
– Но… но… – Гор не мог даже ничего сказать, однако неожиданно ему на помощь пришел Антипин:
– Борис Сергеевич, КВЗ – неприкосновенен, это наша возможность вернуться на Землю, ты же сам понимаешь.
КВЗ! Комплекс возвращения на Землю! Кавэзэ. Космический челнок, которому предстоит перенести экипаж с «Красного космоса» на орбиту Земли, потому что для самого корабля возвращения на планету и даже в околоземное пространство не предусмотрено. Он полетит дальше и дальше, навсегда расставшись со своим экипажем, чтобы выйти на орбиту Венеры. И превратиться в опорную базу для штурма этой планеты, под плотной пеленой облаков которой скрывались несметные сокровища, так необходимые человечеству.
Да, все сходится. Это лучший вариант, как ни посмотри. Масса, скорость, маневренность. Биленкин закрыл глаза, вспоминая челнок, особенности его управления. Похож на птицу. Большую белую птицу. Выдвижные крылья для маневра в атмосфере… легким движением рычага космический корабль превращается в самолет…
У Игоря Рассоховатовича засосало под ложечкой. Нет, не от страха, не от того, что их шанс возвращения на Землю с потерей КВЗ становится еще более призрачным. Ему внезапно стало жалко эту птицу. Еще одно великолепное творение советских ученых, инженеров, рабочих, которое придется принести в жертву ненасытной планете. Марс, проклятый Марс… что за прозорливый человек назвал тебя именно так? Планета вечной войны, с песком, будто пропитанным кровью.
– На Земле что-нибудь обязательно придумают, – Биленкин почувствовал на плече тяжелую стальную руку Паганеля… то есть Антипина, конечно же.
Краска бросилась в лицо пилота. Они думают, что он испугался!
– Я… я поведу КВЗ на «Уничтожитель», – сказал Игорь Рассоховатович. – Поведу на таран.
– Ну уж нет, молодой человек, – возразил Гор. – В бой идут одни «старики», так что на таран придется идти мне.
Навигатор и маленький пилот сверлили друг друга взглядами, словно подобным поединком пытались решить – кто из них более достоин пожертвовать собственной жизнью? И словно ощущая, что чаша весов склоняется не в его пользу, Аркадий Владимирович сказал:
– У меня больше опыта в таких вещах, Игорь. Я таранил врага еще тогда, когда ты не родился.
Гор только в одном уступил Биленкину – согласился, что Игорь Рассоховатович выведет челнок из ангара. КВЗ можно было снять с катапульты и спустить по рельсам на поверхность планеты. Но времени на подобную расконсервацию не оставалось. Поэтому Биленкин и предложил – использовать катапульту.
Почти весь экипаж вышел из корабля, оставив внутри только кипящего от возмущения Полюса Фердинатовича, который требовал пустить и его, как он выразился, подышать свежим воздухом Марса, но Мартынов уговорил академика остаться на вахте, аргументировав это тем, что присутствие двух академиков на поверхности планеты – перебор.
Игорь Рассоховатович сидел в кабине челнока, больше похожей на кабину истребителя, проводил проверку систем, а Гор, Антипин и Мартынов открывали люк катапульты, что оказалось делом непростым. То ли при посадке произошла деформация, то ли пыль во время бури все же проникла в механизмы, но пришлось изрядно повозиться, прежде чем створки медленно, словно нехотя, распахнулись.
Катапульта сработала безупречно – узкое тело стремительно вырвалось из корпуса материнского корабля, включились двигатели, Игорь Рассоховатович потянул на себя штурвал, одновременно вдавив педаль и выпуская крылья – длинные, широкие, суставчатые, которые и в разреженной атмосфере Марса позволяли уверенно держать челнок и совершать маневры.
– Хорошо летает, – только и смог сказать Игорь Рассоховатович, выбравшись из кабины машины и несколько фамильярно хлопнув по плечу Гора, что свидетельствовало не о неуважении, конечно же, маленького пилота к навигатору, а о том раздрае чувств, что царил в его душе. – Слушается руля… и все такое прочее.
– Угу, – раздалось из-под кислородной маски навигатора. – Спасибо… за помощь. Извини, что так получилось, но тут действительно нужен несколько другой опыт.
– Иногда мне кажется, что нашей главной задачей является воспитание… – Биленкин запнулся, но Гор его внимательно слушал. – Только не смейся… Воспитание космоса, понимаешь? Ну, будто мы не только космисты, хотя и это тоже… но еще и писатели…
– Я пишу рассказы, – сказал Гор.
– Мы все пишем, – нетерпеливо сказал Биленкин. – И вот мы должны силой воображения преобразовать эту враждебную пустоту в пространство коммунизма.
– Пространство коммунизма?
– Ну, да. Что ни говори, а космос остается враждебен нам. Все эти катастрофы, «синее бешенство», «психоз пустоты…» Это ведь не просто так… И наша задача – преобразить космос так, как мы преображаем Землю…
– Писатель, – с чувством сказал Гор. – Писатель-фантаст.
Биленкин был облачен в пустолазный костюм и рядом с Гором, в дохе, унтах и с баллонами на спине, выглядел еще меньше обычного. А когда к ним подошел Антипин, в своем облике лунного робота, то Игорь Рассоховатович вовсе потерялся на их фоне. Они некоторое время смотрели на челнок с распущенными крыльями, похожий на изящный самолет, а точнее, даже на планер, если бы не тяжеловатая для планера задняя часть с отверстиями дюз. Их залог возвращения на Землю, которым они должны пожертвовать.
Не им одним, вдруг обожгла пилота мысль. Ведь за штурвалом будет сидеть Аркадий Владимирович, холодный и язвительный, насмешливый и раздражительный, но все равно – свой до мозга костей человек, космический волк, с которым они налетали по Солнечной системе не одну сотню астрономических единиц. И словно ощутив его чувства, Гор сказал, вроде бы невпопад:
– У меня будет ранец. Перед самым столкновением я смогу покинуть челнок. Как только буду уверен, конечно, на все сто процентов, что… – замолчал.
Сто процентов?! Биленкин набрал было воздуха, чтобы сказать: сто процентов в космосе не гарантирует ни одна счетно-аналитическая машина. Нет и не может быть в холодном, пронизанном некрополем пространстве такой величины – сто процентов. Двадцать – да. Тридцать – да. Шестьдесят – это уже запредельная везучесть. Но сто… Сто процентов может дать только поле коммунизма. А значит, Гору придется держать руки на штурвале до самого конца. Его. Челнока. «Уничтожителя».
Гор еле удержался от того, чтобы сделать над оставшимся внизу «Красным космосом» прощальный круг, и устремил челнок круто в фиолетовое небо. Он вспомнил, какими глазами смотрел на него Биленкин. Маленький пилот понимал. Точнее, убедил себя, что понимает. Хотя ни черта он не мог ни понимать, ни тем более знать.
– «Истребитель», «Истребитель», я – «Красный космос», как меня слышите?
– «Красный космос», я – «Истребитель», слышу вас хорошо. Все системы работают в штатном режиме. Высота – восемьдесят девять. Через две минуты выйду на установленную орбиту.
«Истребитель»… Он сам выбрал этот позывной – в память о войне, о том, как когда-то молодой Гор сидел за штурвалом «Сайбер кобры», какими пополняли по ленд-лизу объединенные авиационные армии американцы. И вот будто история сделала локальный виток – от Гора тогдашнего к Гору сегодняшнему, Гору, из-за которого война чуть не приобрела новый импульс, угрожая растянуться на второе десятилетие, к Гору, на котором теперь лежала ответственность за существование иной цивилизации. Цивилизации, которая не вызывала у него ни капли сочувствия, а даже наоборот – недоверие, отвращение, но которую ему приходилось тем не менее защищать.
– «Истребитель», внимание! В фокальной точке три девять пять зафиксирован сильный всплеск некрополя. Предположительно предваряющий выход цели. Как меня слышите, «Истребитель»?
– Слышу хорошо, командир, – ответил Аркадий Владимирович. – Направляюсь туда.
Ускорение вжало тело в кресло. Красноватый бок планеты ушел наискось вверх. Два серпа – Фобос и Деймос – маячили на периферии зрения. Впереди разверзалась бездна открытого космоса, прошитая блестками звезд. И Гор внезапно вспомнил, что у древних греков звездное небо являлось титаном Аргусом, который тысячами блестящих глаз рассматривал Землю. Миф. Сказка. Но где-то там уже изготовился выйти из загоризонта событий «Уничтожитель».
Неизвестно, какими системами защиты он обладает, но если даже около Земли его не удалось поразить ракетами, можно предположить, что вполне достаточными, дабы отразить удар «Истребителя». А потому счет будет идти на мгновения. На те мгновения, что отделяют корабль, вынырнувший из загоризонта в обычный космос и лишенный ориентации, до того момента, когда счетно-решающие устройства зададут ему новый курс.
Тогда, в небе Британии, юный лейтенант Гор чуть опоздал, но сейчас такого права у него не было. Полет в один конец. Полет в один конец…
Ему показалось, что тьма зашевелилась огромным черным медведем, которого зимой потревожили в берлоге. Темное пятно расплывалось, поглощая звезды и созвездия. И Гор ощутил, как в лицо ему ударил тугой ветер, прокаленный смертью.
Ветер.
В лицо.
Прогорклый от запахов так и не погребенных тел солдат, что тысячами и тысячами лежали на полях сражений, в лесах, болотах, тлея и превращаясь в землю, словно своим прахом пытаясь вернуть плодородие обожженной, напичканной сталью почве.
Это было невозможно – колпак Истребителя и колпак пустолазного костюма надежно изолировали Гора. Да и откуда в космосе ветер?! Но навигатор ничего не мог с собой поделать. Чувства не лгали.
И словно взрыв медленно прорастает над вздрогнувшей от удара землей. Только здесь вздрагивает, взвывает от невыносимой боли и ярости само пространство, не желая впускать в себя ни капли той загоризонтной некроты, что превращается по эту сторону реальности в черную, тягучую жижу. Вот она – висит вокруг Гора тонкой взвесью, как черный дождь, готовый пролиться на Красную планету.
– Врешь, – цедит Гор, – не пройдешь! На этот раз я тебя не боюсь, тварь! Не пройдешь! – Руки до хруста в суставах впиваются в рычаги, нога толкает педаль форсажа, и максимальное ускорение пластает тело по креслу, прокатывается по нему катком троекратной, десятикратной, двадцатикратной тяжести.
Но что это?! Что? Черная капля распадается, цветок распускается и разлетается на множество лепестков, которые уплотняются и обретают цвет. А точнее – цвета. Все цвета и оттенки, которые только могут существовать в мире. Хочется зажмуриться от буйства красок. Но нельзя. Невозможно. Цель потеряна. Скрылась. Опять ускользнула…
И Гора обжигает жуткая мысль: а что, если он сам этого хотел?! Хотел, чтобы «Уничтожитель» и «Истребитель» никогда не встретились в последнем смертельном танце? Хотел, потому что вновь испугался… струсил… сдрейфил… как тот мальчишка, что с полными слез глазами смотрел, как к Земле несется узкое, хищное тело ракеты А-5, начиненной отнюдь не взрывчаткой, а чем-то гораздо более страшным и мощным. Смотрел и не мог себя заставить оттолкнуть штурвал, чтобы отправить и свой самолет в последнее, смертельное пике.
– Врешь… врешь… врешь…
Он шептал себе эти слова, а сам лихорадочно выискивал среди безумия красок затерявшуюся черную тень. Почему-то он был уверен – она черная. Они всегда любили черное. Черная форма. Черная ракета А-5. Черный «Уничтожитель».
Чудо! Мне нужно чудо!
Найти в черном стоге черную иголку и сломать ее, потому что в ее кончике и таится смерть Кощея.
Вот!
Вижу!
Руки на рычагах. Нога на педали. Глаза неотрывно следят за черной искрой. Не уйдешь. На этот раз не уйдешь. Потому что другого раза у тебя не будет, товарищ Гор.
Глава 45
Радуга земного притяжения
1 сентября 1946 года, в седьмую годовщину начала мировой бойни, у воюющих держав Союзников имелся шанс одержать победу над Рейхом. Но этот шанс оказался под угрозой из-за трусости одного человека.
Союзникам как воздух был необходим плацдарм в Британии, к тому времени превращенной Рейхом в неприступную крепость. Вот когда со всей тяжестью проявились последствия проигрыша битвы за Британию в 1940 году!
Невероятными усилиями Советским войскам удалось закрепиться на выступе в районе Па-де-Кале при ураганной огневой поддержке крейсеров Объединенного Атлантического флота, за гордым названием которого скрывались жалкие остатки Тихоокеанской эскадры, окончательно выдавленной рейхсмаринами из Восточного полушария.
И когда казалось, что задача решена, бригады морпехов, закаленные в кровопролитных десантах в Севастополе, буквально вгрызлись в прибрежный клочок, не земли даже, а густой смеси песка, свинца и напалма, и когда требовалась методичная работа авиации, поддерживающей новые волны десанта, чтобы дальше вбивать клин в глотку врага, было перехвачено сообщение о запуске из района Пенемюнде ракеты А-5 с ядерным котлом на борту. Сумрачный тевтонский гений, соединив в своем чудо-оружии ракетные и ядерные достижения, нанес удар возмездия.
По приказу Объединенного командования Союзников на перехват А-5 поднялись сводные эскадрильи реактивных истребителей – все, что в тот момент могли наскрести на оперативных просторах европейской бойни СССР, США и Великобритания, если только правительство в изгнании, драпанувшее до самой Индии, можно было считать Великобританией, а не эфемерным осколком некогда могучей империи. Сверхзвуковую ракету могли перехватить только сверхзвуковые самолеты.
Охотники за А-5. Охотники за самым могучим и неотвратимым оружием, которое только смогли создать нацистские ученые и инженеры. Когда бесноватый фюрер на своих бесконечных парадах кричал, брызгая слюной и закатывая в приступах глаза, о «чудо-оружии», которое-де вот-вот создадут гениальные ученые высочайшей расовой чистоты и которое переломит ход войны Германии, сцепившейся в смертельной хватке со всем остальным миром, ему мало верили те, кто находился по другую сторону фронта. Советская армия, ведя кровопролитные бои, продвигалась к границам Рейха. Около Британии сосредотачивался морской кулак, готовый нанести по острову удар такой силы, который вышибет рейхсвер на другую сторону пролива, а затем и вовсе оттеснит от побережья Франции. Старая добрая Англия и прекрасная Франция будут освобождены. А безумная страна взята в клещи Союзников, чтобы окончить свое существование в бессильных попытках взять реванш этим «чудо-оружием» – порождением воспаленного воображения бесноватого фюрера.
Союзники трагически недооценили способность германской нации к сопротивлению. Нацистский культ, массовые жертвоприношения в концлагерях, когда десятки, сотни тысяч заключенных шли под ножи жрецов СС, затянутых в черную форму с молниями, задыхались в газовых печах, заживо сжигались в огромных ямах, куда непрерывными потоками изливался напалм, а также удушающая атмосфера слежки всех за всеми, доносительства всех на всех – соседей на соседей, родителей на детей, а детей на родителей, вкупе породило некрополе такой мощи, какое не видывало человечество за всю свою историю. В свою очередь, некрополе породило «чудо-оружие» – ракеты серии «А».
Когда первые образцы ракет стартовали с испытательной площадки в Пенемюнде, никто не мог поверить, что эти неповоротливые туши, способные нести мизерный по массе боезаряд, почти переломят ход войны. И если все же чудом и кровью Союзников не переломят, то заронят в мысли американцев и европейцев опасные сомнения в такой уж дьявольской сущности некрополя, которое одаряет своих приспешников столь могучими чудесами.
Об этом и еще много о чем вспоминал Аркадий Владимирович, направляя «Истребитель» в сторону тьмы, выискивая на радаре корабль, который ему предстояло поразить. Все же поразить после десятков лет, которые прошли с тех пор, как отгремели последние залпы войны. Потому что для молодого лейтенанта Аркадия Гора война продолжалась до сих пор. Как не могла кончиться война до тех пор, пока не придано земле последнее тело погибшего солдата, так и для ветерана не могла кончиться война, пока не искуплен акт трусости, который был им допущен на поле сражения. И эту трусость не забыть, не прикрыть никакими медалями и орденами. Она жжет его, как огненное клеймо, поставленное на душу.
И тут раздался голос.
Даже два голоса.
Два предательских голоса, как будто одного недостаточно для того, чтобы вновь посеять в нем сомнение, неуверенность, страх.
– Не надо этого делать, Аркадий Владимирович, – говорит тихий женский знакомый голос.
– Вы не все знаете, товарищ Гор, – мужской, смутно знакомый голос.
– Аркадий Владимирович, вам нужно успокоиться и выслушать нас, – вещает предательский женский голос.
– Товарищ Гор, вы как бывший военный должны понимать… – начинает было мужской голос трусости, но это ошибка, и голос слишком поздно это осознает и затыкается.
Товарищ Гор все прекрасно понимает. Вот – истребитель. Вот – цель. И его успокоение наступит лишь тогда, когда они сойдутся в одной точке пространства-времени. Это всего лишь парадокс, почти эйнштейновский, что они разошлись с целью на десятки лет условно мирной жизни, когда он, товарищ Гор, пытался охладить пылающее клеймо труса, завоевывая для своей страны космическое пространство. Не жалея живота своего. Который он однажды все же пожалел.
– Мы изменили «Уничтожитель», – говорит женский голос трусости. Трусость горазда на придумки. – Он больше не опасен для Марса. Он – ключ к его возрождению.
Для Марса?! При чем тут какой-то Марс! К дьяволу Марс! Вокруг – война. Битва. Смерть, кровь, грязь, страдания. О да! Это – Марс, если вы имеете в виду именно это. Бог войны.
Так он и знал! Чернильная тьма приобретает форму. Сигарообразный силуэт с выступами стабилизаторов. Конечно, а как еще может выглядеть «Уничтожитель»? Чудо-оружие тысячелетнего Рейха, пробудившего к жизни такие чудовищные силы, с которыми, продлись его существование еще несколько лет войны, не смог бы совладать и он сам со своими черноформенными жрецами СС. Сигарообразные тела… они взлетали сотнями со множества стартовых площадок, ведь Пенемюнде был всего лишь испытательным полигоном, колыбелью для А-2, А-3, А-4 – все более совершенных, стремительных и неуловимых. И все более мощных. Последние модификации А-5 вполне могли превратиться в космические ракеты, и реши Рейх, что это ему необходимо, то первым космистом Земли стал бы не Гагарин, а… страшно даже подумать кто. Вполне достаточно, что первой цветной телепередачей, отправленной в космос, стало выступление бесноватого фюрера на грандиозном шабаше, устроенном нацистами в Нюрнберге.
Аркадий Гор прекрасно помнит, как впервые увидел взлетающую стаю ракет. Это были еще А-3 – тяжеловесные, распухшие, почему-то окрашенные в черно-белую шашечку, напоминающую знак такси, будто их действительно кто-то вызвал и ждал, чтобы добраться из дома до вокзала. Такси… если они и могли кого-то перевезти, то исключительно из жизни в смерть. Огромное поле, усеянное торчащими, как странные иглы, телами ракет, к которым тянулись заправочные шланги, перекачивая топливо из подземных емкостей, а между ними снуют люди в полосатой одежде с редкими вкраплениями черных фигур. Заключенные. Смертники. Подлежащие немедленному уничтожению, как только последняя ракета оторвется от земли. Своим страданием усиливая некрополе, которое здесь обретает почти физическую упругость.
Их эскадрилья должна была сопровождать дальние бомбардировщики «летающие крепости», чьей задачей и являлось обрушить на это поле сотни тонн смертоносного огня, превратить ощетинившийся иглами стартовый стол в багровый ад, невзирая на то что в этом аду погибнут и заключенные. Но таково милосердие войны – лучше от рук и бомб своих, чем от пули врага.
– Аркадий Владимирович, это я – Зоя… вы должны мне поверить… вы не должны…
Хочется содрать с себя колпак пустолазного костюма и навсегда заткнуть голос трусости. О, у трусости такой убедительный голос! Только самый смелый может устоять перед ним. Как Одиссей перед голосом сирен. Но даже Одиссея пришлось привязать к мачте корабля. Точно так, как он, Аркадий Гор, отнюдь не греческий герой, да и вообще не герой, пристегнут к креслу пилота, а руки словно приросли к рычагам.
– Товарищ Гор, это я, Армстронг… прошу вас поверить нам… «Уничтожитель» больше не несет никакой угрозы…
Атакующая волна «летающих крепостей» тогда не успела. Слишком тяжелы и медленны дальние бомбардировщики, не чета скоростным истребителям, чья тайна реактивных двигателей была вырвана из глотки Рейха такой ценой, что и страшно представить. Почти так же страшно, как видеть взлетающие А-3, изукрашенные таксистской шашечкой, словно все как один, получившие срочный вызов к опаздывающему в аэропорт человеку. Стартовый стол заволокло плотными клубами огненного дыма, а затем из разверзшегося ада стали подниматься на багровых струях сигарообразные тела – сначала медленно, будто неуверенно, а затем набирая такую скорость, которая недоступна и самым быстрым истребителям.
Страх и ужас.
Фобос и Деймос.
Вот когда они встретились впервые, внезапно понял Гор и машинально попытался отыскать глазами изъязвленные серпики марсианских лун. Вот когда он по-настоящему понял, что такое страх и ужас. Когда из багрового, дышащего, клубящегося ада вдруг поднялись сотни и сотни стальных наконечников стрел на огненных древках. И ты не можешь ничего сделать, потому что бомбардировщики безнадежно отстали, увязли где-то позади в густой пелене облаков. И тогда ты врубаешься в этот огненно-стальной вихрь, бросаешь самолет вверх и начинаешь стрелять, надеясь хоть так не дать одной-двум ракетам не долететь до назначенной цели. Кстати, а какова эта цель? Москва? Нью-Йорк? Свердловск? Может, вот эта ракета должна вонзиться в Кремль? Прямо в Спасскую башню? А вот эта – разрушить мавзолей? А вон та – уничтожить Свердловский танковый завод?
Отчаяние. Вот что самое страшное на войне – отчаяние собственного бессилия.
– Аркадий Владимирович, мы можем помочь… мы изменили «Уничтожитель». Его излучатели поля коммунизма… они подавят некрополе Марса… нейтрализуют… прошу вас, послушайте…
Гор зарычал. По-звериному. Словно надеясь подобным нечеловеческим рыком отогнать от себя жалкого пса по кличке Трус. Был у них такой на одном из полевых аэродромов. Прибился из какой-то сожженной деревушки. Никто из жителей не выжил, только пес по кличке Трус. Трусливая и подлая тварь, живущая котловыми подачками сердобольного повара, с хвостом, поджатым между ног, и таким выражением морды, каким не должна обладать собака. Пес боялся всего. То есть – всего. Шума. Крика. Ветра. Самолетов. Людей. Свиста. Еды. Запахов. Леса. Трудно, почти невозможно было отыскать то, от чего бы Трус не шарахался, не убегал, а то и вовсе падал на брюхо и полз, виновато и трусливо помахивая хвостом. Пес, навсегда испуганный войной. И если бы ему достало смелости издать хоть какой-то звук, он наверняка оказался схож с голосами, звучащими в голове Гора.
Ведь Гор тоже трус. Но, в отличие от пса, он на протяжении нескольких лет войны прикидывался смелым человеком.
Лейтенант ВВС Аркадий Гор имел репутацию смелого, даже – отчаянного летчика. Во многом потому, что был отъявленным трусом. Как же у него тряслись руки, пока он не заставлял себя, закусив губу, ухватиться за штурвал! Его смертельный бой начинался уже тогда, когда на подгибающихся ногах он шел к самолету. До поры до времени он пересиливал свой страх. Но в главный момент его жизни страх все же одолел его.
– Кто… вы? – процедил сквозь стиснутые зубы Гор, надеясь отвлечь проклятые голоса от того, что ему предстоит сделать. Ненамного. На чуть-чуть. Потому что чернильная тьма обрела четкие очертания. Те самые очертания. Той самой ракеты. Той самой А-5, которая разметала в клочья его смелость. Если война идет не только на полях сражений, но и в каждом человеке, то Гор проиграл свою войну в тот момент, когда понял, что ничего не сможет сделать с ракетой, несущей ужасную и невиданную доселе смертельную мощь.
– В это трудно поверить… это я, Аркадий Владимирович, – Зоя… я не умерла… то есть умерла, но… но вновь обрела жизнь… другую жизнь… сложно объяснять… лучше покажу… обернитесь, Аркадий Владимирович…
Тьма кабины вдруг освещается идущим сзади светом. Словно там включили аварийное освещение. Его собственная тень скользит по панели управления, как огромная стрелка, отсчитывающая последние секунды. Он не хочет оборачиваться, но делает это помимо своей воли, которой хватает лишь на то, чтобы этот полуоборот был как можно меньше – бросить взгляд на происходящее и вновь вернуться к цели.
Множество светлячков хаотично носится по кабине челнока, чтобы затем, подчиняясь неслышимой команде, внезапно сбиться в шар, уплотниться, вытянуться, отрастить руки и ноги, голову, будто невидимый скульптор формирует из податливой глины пока еще грубоватую человеческую фигуру. А вылепив тело, принимается за лицо, где его работа становится тоньше, точнее.
– Это действительно я, Аркадий Владимирович, – губы двигаются, но как-то невпопад, то ли опаздывая, то ли опережая говоримое. – Те, кого я… кого мы встретили, дали мне новую сущность… и новые возможности. Конечно, я уже не та самая Зоя, которую вы знали, – сверкающий светлячками рот растягивается в сверкающей светлячками улыбке. – Поверьте…
После войны Аркадий Гор, тогда уже демобилизованный в звании капитана и приехавший в Москву поступать в один из многочисленных институтов, куда ветеранов принимали с распростертыми объятиями, впервые услышал песню о героической обороне Малой Земли. Нет, тогда пели много песен, военных песен. О Москве, о Сталинграде, о Севастополе, даже о Берлине пели, по которому ехали наши казаки. Да мало ли о каких битвах, подвигах, а также горечи потерь товарищей, родных и близких пели и те, кто воевал, и те, кому воевать не довелось! И сам Аркадий Гор пел во время застолий, во время отдыха, во время командировок, но вот песню о Малой Земле не пел никогда. Он бы ее и слушать не стал, уши бы заткнул, выбежал оттуда, где нестройный хор ветеранов затягивал строчки куплета о героической обороне, о братстве презревших смерть, но все же сидел, слушал и не выбегал, старательно сгоняя с лица кривую усмешку. Усмешку над самим собой, над тем, у кого нет никакого права причислять себя к этому братству.
Струсил, когда начиненная расщепляющимися материалами – первая в мире атомная бомба, еще несовершенная, маломощная, но превосходящая по губительной силе любую взрывчатку в обезумевшем мире, величаво, даже как-то неторопливо, что было, конечно же, обманом зрения, падала отвесно на тот клочок суши, в который зубами вцепились герои, герои Малой Земли, а он, лейтенант Аркадий Гор, в бессильной ярости жал на гашетку, понимая, что расстрелял весь боезапас, и единственный боезапас, который он мог использовать, это его собственный сверхзвуковой истребитель. Его тоже следовало отвесно бросить вниз, вслед за падающей А-5, слиться с ней в огненное целое, разметать в клочья тот нелепый атомный котел, в котором завершалось приготовление адского варева, с немецкой педантичностью обязанного достичь критической массы, когда до Малой Земли останутся считаные метры.
В космосе – иные счеты расстояний. И другие скорости. Но трусость и в космосе остается трусостью. Поэтому Аркадий Владимирович Гор криво усмехнулся и толкнул педаль максимального ускорения челнока, направляя его точно в центр темного силуэта «Уничтожителя».
Глава 46
Ганеши и мехбесы
Коренной цивилизацией Фаэтона являлись ганеши – огромные, слоноподобные существа, достигшие высот коммунизма и вышедшие в космическое пространство в те времена, когда волосатые предки человека только пытались слезть с деревьев и поселиться на твердой почве. Корабли ганеш обследовали всю Солнечную систему, побывали на Марсе, Земле, Венере, летали к Юпитеру.
Во время экспедиции на Землю ганеши обнаружили на спутнике Голубой (планеты они называли по преобладающему на них цвету: Земля – Голубая, Марс – Красная, Венера – Белая, Юпитер – Оранжевая) мощный источник магнитного поля. Заинтересовавшись этим явлением, ганеши высадились вблизи источника и сделали удивительное открытие: в толще Луны располагалось то, что впоследствии было названо четырехмерным кубом, тессерактом – артефакт, оставленный здесь неизвестно кем в незапамятные времена.
Во время восхода солнца освещенный его лучами артефакт, к тому времени извлеченный ганешами из-под лунного грунта, внезапно сработал и послал мощный узконаправленный сигнал куда-то в направлении Юпитера. Дальнейшее тщательное обследование уже системы Юпитера позволило ганешам отыскать в точке Лагранжа газового гиганта еще один тессеракт, который периодически открывал червоточину, ведущую за пределы Солнечной системы к далеким звездным системам.
В ходе эволюции жизни от первых примитивных клеток до разумных существ, а затем в процессе уже исторического развития самих разумных существ происходят мощнейшая генерация некрополя и формирование в масштабах планетарной системы, где жизнь и разум зародились, некрополя высокой напряженности. Его источником являются миллионы и миллионы живых существ, которые на протяжении сотен миллионов лет непрестанно борются за свое существование, убивают, пожирают друг друга и погибают. Всякая эволюция есть непрерывная цепь страданий. И как мертвые тела животных и растений затем превращаются в уголь и нефть, так их страдания и гибель вносят свой вклад в усиление некрополя.
В результате вокруг такой планетарной системы формируется некрополевая оболочка, потенциальный барьер, фирмамент, сквозь который, как сквозь пресловутую небесную твердь, не могут пробиться цивилизации, достигшие высот коммунистического развития и объединенные в Великое Кольцо. Поэтому в перспективных с точки зрения развития жизни, а затем и разума звездных системах цивилизации ВК размещали тессеракты, которые отслеживали появление новых цивилизаций, а затем помогали их представителям выйти за пределы потенциального барьера некрополя в пространство коммунизма и вступить в контакт с цивилизациями Великого Кольца. Конечно, если стремление к такому контакту у молодых цивилизаций обнаружится.
Ганеши от контакта уклонились. Такое тоже случалось, поэтому цивилизации Великого Кольца не стали принуждать ганеш, но позволили им свободно перемещаться в пространстве коммунизма, надеясь, что неофиты со временем все же ощутят потребность стать равноправными членами ВК. Такое тоже не раз случалось.
Такое равнодушие к контакту с иными цивилизациями объяснялось тем, что ганеши были одержимы совсем иной страстью, а именно поисками средства для бессмертия. Именно смерть они считали главным источником некрополя. Поэтому для окончательной победы над некрополем необходимо уничтожить смерть каждого отдельного разумного существа, сделать его бессмертным. Червоточина, которая выела ганеш за пределы Солнечной системы в пространство коммунизма, помогла им отыскать такой источник.
Им оказались мехбесы.
Мехбесы являлись искусственными биомашинами, выведенными в незапамятные времена какой-то из цивилизаций Великого Кольца, и представляли собой воплощение абсолютной жизни. Способность выживать в любых условиях делала мехбесов практически бессмертными. Но как у всякого орудия, у мехбесов имелся существенный недостаток. Они были всего лишь биомашинами и не обладали способностью генерировать поле коммунизма. Как хладнокровным животным, которым для существования требовалась определенная температура внешней среды, мехбесам для выполнения заложенных в них функций требовалась определенная напряженность поля коммунизма.
Цикл механизма бессмертия выглядел следующим образом. Яйцо мехбеса содержало в себе диагноста, который при рождении прикреплялся к носителю и погружал его на некоторое время в бессознательное состояние, на протяжении которого сканировалось общее состояние организма и синтезировался геном личинки, помещаемой внутрь носителя. Затем диагност завершал функционирование и откреплялся от носителя, оставляя в нем развивающуюся личинку. Ее задачей являлось максимально полно сохранить генетическую и личностную информацию своего носителя. Затем мехбес из личиночной стадии переходил в стадию так называемого «разрывателя тела», поскольку вылуплялся, вскрывая грудную клетку носителя. И хотя тот при этом погибал, вся его личность и генетическая информация содержалась в новорожденном мехбесе, который вступал в очередную цепь метаморфоз, превращаясь в копию того существа, в котором он развивался. Трансформация завершалась воспроизведением носителя в его полноте и целостности.
Конечно, подобный механизм бессмертия не отличался эстетизмом и был сопряжен с мучительной стадией временной гибели носителя, собственно, именно поэтому цивилизации Великого Кольца мехбесов и не использовали. Но ганеши сочли подобное неудобство вполне приемлемым для достижения вечной жизни. Груженные яйцами мехбесов корабли ганеш устремились в Солнечную систему. Мечта о бессмертии, казалось, вот-вот сбудется.
Однако ганеши не учли некрополя, которое все еще отделяло Солнечную систему от пространства коммунизма. Первым делом ганешам следовало ликвидировать фирмамент, но им не терпелось получить бессмертие с помощью мехбесов. Но мехбесы, оказавшись в Солнечной системе под воздействием сильнейшего некрополя, изменились. В программе воспроизводства бессмертия произошел сбой, и мехбесы стали воспроизводить самих себя, пресекая дальнейший метаморфоз в ганеш.
Абсолютная жизнь обернулась абсолютной смертью.
Ганеши из хозяев мехбесов превратились всего лишь в промежуточных носителей, из которых вылуплялись все новые и новые мехбесы, как мухи-наездницы вылупляются из зараженной их яйцами гусеницы. Смерть носителей являлась окончательной и бесповоротной.
Это стало катастрофой для цивилизации ганеш.
Еще одним обстоятельством, из-за которого ганеши не торопились ликвидировать отделяющий Солнечную систему от пространства коммунизма фирмамент и присоединиться к Великому Кольцу, являлось открытие ими на Голубой разумной жизни. Человечество еще только делало первые шаги по спирали развития собственной цивилизации, и ганеши решили, что им вполне по силам сделать путь людей к вершинам коммунизма и более быстрым, и более легким. Они решили превратить спиральный прогресс человечества в вертикальный.
Вообще-то, весь гигантский опыт Великого Кольца разумов свидетельствовал: подобное вмешательство в развитие новой цивилизации недопустимо; требуется долго и терпеливо ждать такого периода исторического развития, когда разумные существа собственными усилиями доберутся до этапа технологического прогресса, сделают первые робкие попытки выйти в космическое пространство. Ровно тогда и в их общественной эволюции идеи коммунизма получат наиболее широкое распространение, достаточное для того, чтобы приступить к строительству справедливого общества. Победа коммунизма в общественном развитии ознаменовывалась бурной экспансией цивилизации за пределы своей планеты.
Исходя из этих закономерностей тессеракты Великого Кольца устанавливались на естественных спутниках таких планет, либо, если спутники отсутствовали, подвешивались в точках Лагранжа. Как только новая цивилизация обнаруживала тессеракт и приступала к его исследованию, он инициировался и перемещал в пространство коммунизма нескольких представителей новой цивилизации, где они могли собственными глазами увидеть достижения Великого Кольца разумов. После первого знакомства наступал этап официального обмена делегациями, а затем следовало предложение о вступлении новой цивилизации в Великое Кольцо и окончательной ликвидации потенциального барьера некрополя, отделявшего планетарную систему нового члена Великого Кольца от пространства коммунизма.
Но ганеши посчитали, что такой путь чересчур долог, чересчур осторожен. Им захотелось стать богами для пока еще диких землян, перед которыми они сойдут с небес в огне и славе и одарят человечество уже готовыми благами цивилизации – сельским хозяйством, металлургией, архитектурой и всем остальным, что поможет людям добраться до высот коммунизма не за сотни тысяч лет страданий и лишений, а быстрее, гораздо быстрее.
К тому же ганеши являлись великолепными имперсонаторами. Когда-то способность мимикрировать, маскироваться была природным свойством предков ганеш, которое обеспечило им эволюционное преимущество перед другими видами, населявшими Фаэтон. Развитие имперсонации и оказалось тем толчком эволюции, которое привело предков ганеш к обретению разума, ибо столь сложный механизм выживания и борьбы за существование требовал развитого головного мозга.
С первых шагов цивилизации ганеш эта их способность не только не угасла, поскольку уже не требовалась столь остро для выживания вида, но и всячески поддерживалась и развивалась в ходе общественного развития. Так, даже в культуре ганеш преобладающее развитие получили те формы, где имперсонация составляла если не суть, то главный ингредиент. Например, театр, а много позже – кино. С развитием техник выстраивания искусственных реальностей страстью ганеш стали игры, благодаря которым они могли примерять личины различных персонажей.
И если отыскивать некую глубинную суть цивилизации ганеш, то ее можно найти в игре. Ганеши обожали играть. Обожали преображаться в тех, кем они не являлись. Именно поэтому открытие на третьей планете Солнечной системы разумной жизни вызвало отнюдь не только научный интерес ганеш. Ганеши получили новую площадку для игр. Ганеши решили поиграть в богов для отсталых, первобытных человеческих племен.
Нахождение тессеракта и выход в пространство коммунизма инициировал еще одну игру ганеш, где они выступали в роли неразумных детей, каким-то чудом оказавшихся в переполненной диковинами пещере, откуда можно тащить все, что попадало под руку. Что взять с детей, в конце концов?
В каком-то смысле ганеш можно было назвать цивилизацией детей, играющих детей, поэтому все, что требовало от них взрослых поступков, вызывало детскую реакцию отторжения. Оставьте нам наши игры, занимайтесь сами своими взрослыми делами! Присоединение к Великому Кольцу означало если не полный, то существенный отказ от игр и переход на этап взросления, когда требуется не только совершать поступки, но и нести за них всю полноту ответственности. Увы, но подобное претило самой природе ганеш. Они не желали взрослеть, не желали оставлять свои игры во имя присоединения к какому-то там Великому Кольцу. Да, ганеши вышли за пределы своей колыбели, Фаэтона, целиком подтверждая мысль, которую сотни тысячелетий спустя выскажет один из представителей человечества, мысль о том, что невозможно всю жизнь прожить в колыбели. Но вот сделать еще один шаг, шаг за пределы игровой площадки, в качестве которой они рассматривали всю Солнечную систему, ганеши не пожелали.
Возможно, что и завезенных на свою игровую площадку мехбесов ганеши рассматривали как игрушки, либо как домашних питомцев, которые к тому же обладали тем полезным свойством, что обеспечивали своим хозяевам непрерывную цепь все новых и новых перерождений, позволяя, не заботясь о времени, продолжать свои игры. Но мехбесы не были ни домашними питомцами, ни тем более игрушками. Они являлись сложнейшим биологическим устройством, требующим чрезвычайно осторожного с собой обращения. Но ганеши оказались для этого чересчур легкомысленны. Так ребенок дразнит щенка, таскает его за уши и хвост, не понимая, что может причинить тому боль, и щенок в ответ укусит своего мучителя.
И мехбесы укусили. И не только укусили. Они уничтожили цивилизацию ганеш.
Наверное, какой-то выход имелся. Например, обратиться к Великому Кольцу за помощью, которую бы тот, конечно же, оказал. Но для этого ганешам пришлось бы сделать собственными руками то, что уже на тот момент делали мехбесы, – уничтожить привычный образ жизни, отказаться от роли местных божков, что несут свет цивилизации диким человеческим племенам Голубой, вырасти, в конце концов. И вслед за этим очистить Солнечную систему от некрополя, которое не позволяло пространству коммунизма мириадами вакуумных струн проникнуть за фирмамент и избавить всех без исключения разумных существ от его мертвящего воздействия. Если опять подбирать аналогии из быта позднейшей цивилизации Голубой, так расшалившийся ребенок берет без спросу спички и случайно поджигает в квартире занавеску, но вместо того, чтобы звать на помощь взрослых, пытается потушить разгорающийся пожар, плеская на огонь воду из стакана.
Ганеши недооценили мощь мехбесов. Абсолютная жизнь обернулась абсолютной смертью. По злой иронии судьбы на смену гениальным имперсонаторам пришли имперсонаторы еще более изощренные, ибо сложно заподозрить пусть и в весьма сложных биологических машинах хоть какой-то намек на способность самостоятельно построить самобытную цивилизацию. Мехбесы не обладали способностью разумных существ генерировать собственное поле коммунизма, а следовательно, и некрополе. Они всего лишь действовали сообразно тому, что преобладало в окружающей их среде. Некрополю, от которого ганеши столь безответственно не пожелали избавить свой родной дом.
И здесь ганеши сделали еще одну трагическую ошибку. Они попытались вовлечь в противостояние с мехбесами цивилизации Голубой. Но для этого требовалось, чтобы технологический прогресс человечества еще более ускорился. Социальное развитие людей не поспевало за технологическим, подстегиваемым богами, одарявшими поклоняющихся им все новыми и новыми чудесами. Мрачными чудесами, ибо ганешам требовались бойцы, а проще говоря – пушечное мясо, чтобы очистить Фаэтон от вышедших из повиновения мехбесов. В результате во множестве расцветали самые отвратительные культы, в которых добрые боги, дары приносящие, преображались в злобных демонов, требующих неисчислимые кровавые жертвы. Одним из наиболее жестоких и кровавых стал культ Ктулху, получивший благодаря этому широкое распространение среди людей.
Ганеши выделили несколько цивилизационных центров, с которыми работали, ибо на все человечество их сил, изрядно растраченных в войне с мехбесами, уже не хватало. Ганеши и не заметили, что результатом их неосмотрительности стали некроцивилизации, в своей жестокости и злобе не уступавшие мехбесам, а кое в чем и превосходившие их. Трудно сказать – удалось бы эти цивилизации втравить в войну с мехбесами, ибо раньше этого они вступили в войну между собой, применяя все те оружие и технологии, которыми их столь щедро и столь слепо снабдили ганеши.
Война вызвала планетарный катаклизм. Раскалывались и тонули материки. Наступал и отступал океан. Смещалась ось вращения планеты. Гибли цивилизации. Лишь жалкие остатки человечества уцелели в глобальной катастрофе, одичавшие, потерявшие все то, чем их когда-то одарили легкомысленные боги. Сохранились лишь обрывки мрачных и жутких преданий, но самое неприятное – необратимое повреждение получил цивилизационный код человечества, в результате чего на протяжении всей своей дальнейшей истории социальное и духовное развитие людей трагически отставало от технологического, что порождало неисчислимые беды и страдания. Для людей оказалось гораздо труднее бороться с темными силами в собственной душе, нежели совершить космическое путешествие.
И ганеши, вернее, жалкие остатки тех, кто остался до поры в живых после катаклизма на Голубой, не нашли иного решения, кроме как уничтожить собственную планету.
Ганеши решили уничтожить Фаэтон.
Вращаясь по близкой к газовому гиганту Оранжевой траектории, планета на протяжении миллиардов лет испытывала на себе его мощное приливное воздействие, что одновременно разогревало ее недра и позволяло обходиться преимущественно внутренним теплом, а не лучами далекого Солнца. Планета буквально хрустела в те периоды, когда сближение с Юпитером оказывалось максимальным. Некоторые из ученых ганеш даже предсказывали неизбежность распада планеты в ближайшие геологические эпохи и призывали ускорить проект по подготовке Красной к фаэтоноформации. Но цивилизация играющих существ к таким предупреждениям относилась не менее легко, чем к завезенным из глубин космоса мехбесам. На наш век хватит! Похрустит и перестанет!
Подобная безответственность оборачивалась возможностью все же уничтожить Фаэтон. Нужно лишь дождаться Великого Противостояния с Оранжевым и дать встряску коре Фаэтона. Например, взорвав в районе полюса несколько мощных термоядерных зарядов. Но вновь ганеши не учли важного обстоятельства. А точнее – двух обстоятельств. Процесс разрушения планеты и превращения ее в пояс астероидов оказался не столь стремительным, как этого хотелось ганешам. У мехбесов имелось время, чтобы отыскать для себя новое убежище. Собственно, его искать не пришлось – Красная. Красная планета, куда в свое время планировали переселиться с Фаэтона ганеши, вполне подходила и мехбесам, существам с чудовищной приспосабливаемостью к любым внешним условиям. Именно на Красную и устремился, снявшись с орбиты гибнущей планеты, ковчег, опять же когда-то подготовленный самими ганешами для спасения в случае глобального катаклизма.
Но на этот раз природная приспособляемость мехбесов сыграла против них. Редчайший случай для подобных существ. К моменту бегства с гибнущего Фаэтона в их распоряжении не осталось ни одного ганеши, который мог стать носителем для Царицы. Инволюционировав, как того и требовали неблагоприятные условия окружающей среды, до состояния зерен, вновь пробудиться мехбесы могли, только пройдя весь цикл паразитического развития – через организм носителя, который бы выносил личинку и дал рождение полноценной особи. Прервалась связь перерождений. Когда ковчег вышел на орбиту Красной, это был уже мертвый ковчег. Вернее сказать, ковчег заснувших существ, которые ожидали появления подходящего организма, чтобы возродиться к жизни.
И они дождались.
Взошла новая цивилизация Голубой. То, что у самих ганеш заняло сотни тысяч лет, второе человечество промчалось за какие-то десятки тысяч. Но ценой столь быстрого развития стали страдания миллионов людей, что породило чудовищное усиление некрополя, которое еще плотнее отделило Солнечную систему от пространства коммунизма и от Великого Кольца. Чтобы его преодолеть, необходимы были экстраординарные усилия. Ситуация ухудшалась еще и тем, что на Луне больше не находился страж для новой разумной жизни – тессеракт, в незапамятные времена вывезенный ганешами на Фаэтон, а затем помещенный мехбесами в ковчег.
Вторая цивилизация Солнечной системы оказалась заперта в некропространстве без всякой надежды подать о себе сигнал наружу, в пространство коммунизма, где он мог бы быть перехвачен Великим Кольцом Разумов.
Нужен был другой путь.
На орбите Красной, к тому времени уже тысячи лет носящей имя Марс, появился космический корабль.
Глава 47
Главное на Земле
Марс преображался.
Масштаб преобразований оказался таков, что «Красному космосу» пришлось срочно вернуться на орбиту, дабы случайно не оказаться в радиусе действия планетарных механизмов фаэтонцев, невероятными темпами готовящих Марс к принятию возрожденной цивилизации. Только теперь земляне могли воочию представить всю мощь древнего Фаэтона. И, наверное, не только у Мартынова мелькала мысль: сложись обстоятельства по-иному, земная цивилизация мало что могла бы ей противопоставить.
Внутреннее тепло Марса пробудило зародыши механизмов, еще в незапамятные времена изобильно посеянные на красных песках. Подчиняясь созидающей воле поля коммунизма, щедро излучаемого с орбиты кораблем, когда-то называвшимся «Уничтожителем», эти машины восстанавливали города, расчищали транспортные туннели и каналы. Но самым невероятным зрелищем оказались космические лифты.
Впрочем, экипажу оставалось очень немного времени для того, чтобы внимательно рассматривать происходящее там, далеко внизу. Требовалось подготовить корабль к возвращению на Землю, и все трудились не покладая рук.
Посадка на Марс, пребывание там и взлет, который, благодаря мастерству Игоря Рассоховатовича, прошел филигранно, все равно причинили «Красному космосу» тот неизбежный мелкий ущерб, который хоть и можно отнести к пренебрежимо малому, но во время возвращения к Земле мог стать угрозой жизнеобеспечению корабля, а потому требовал тщательного устранения.
Зое редко удавалось бывать в своей каюте. Забегала лишь изредка принять душ, переодеться, а вот так – просто присесть в кресло и осмотреться – уж и забыла когда. Занавески на окне задвинуты, по ним медленно двигались тени, и будь дело на Земле, то можно подумать, что там величаво раскачиваются деревья или едут в плотном потоке машины, но здесь, в открытом космосе, не имелось ни того, ни другого. Это – Марс. Марс, который претерпевает колоссальное преображение. Мертвый, каменистый, пыльный, пропитанный некрополем, Марс становится совершенно другой планетой, которой пора подыскать более мирное название.
Планета меняла цвет. Краснота истончалась, сквозь нее проступали голубые вены многочисленных каналов, и, наблюдай с Земли какой-нибудь современный Скиапарелли, он бы безошибочно определил, что они наполнены водой и что это действительно единая общепланетарная ирригационная система, создание высокоразвитой цивилизации. Вслед за голубым шел зеленый. Крошечные пятнышки зелени сначала робко расползались по берегам каналов, затем бурно разрастались, расширялись, охватывали все большее пространство, отвоевывая у красного все новые территории, где до этого миллионы лет царствовали только песок и камень.
А вслед за этим затуманивалась атмосфера Марса. Густела, набухала, сгущалась в белоснежные облака, поначалу редкие, как и проступавшая зелень, но, становясь многочисленнее, все шире захватывая воздушный океан, словно и не облака то были, а живые существа, вошедшие в период бурного размножения от окружавшего их изобилия. Казалось, еще чуть-чуть, и Марс превратится в двойника Земли. Но такого, конечно, не могло случиться. Фаэтонцы преображали Марс под свою цивилизацию, и у них имелись собственные представления о том, как должна выглядеть пригодная для жизни планета.
Еще одной плотной сетью, стянувшей марсианскую поверхность, было, конечно же, метро, соединявшее города фаэтонцев. Запущенное на полную мощность, оно отсюда, с космической высоты, казалось искристым проводом, гирляндой, какие вешают на новогоднюю елку.
По гирлянде прокатывались яркие огоньки и еле заметные искорки, отмечая наиболее загруженные трассы. Там, где располагались крупные транспортные узлы, в основном в районе экватора, огни и искры сливались в мягкое мерцание, особенно хорошо заметное на ночной стороне планеты.
Но самыми удивительными творениями фаэтонцев оказались, конечно, космические лифты, больше похожие на зеленые стебли растений, как в сказке взметнувшиеся до самого неба. Когда они внезапно начали прорастать, экипаж «Красного космоса» не сразу понял, что происходит. Будто два симметричных смерча взметнулись над поверхностью планеты, захватив в стремительное вращение сотни квадратных километров пустыни, где не пролегало ни одного канала, ни одной транспортной нитки. В телескопы даже при большом увеличении мало что удавалось рассмотреть – казалось, планета терпит геологическую катастрофу, ибо марсианская кора в тех районах ходила ходуном, но сейсмические волны не выходили за четко очерченный радиус этих искусственных катаклизмов.
Наверняка то, что там происходило, по своим принципам было схоже с работой «Уничтожителя», который переименовали в «Созидатель» за филигранную работу по пробуждению к жизни ядра планеты. А затем из этих аномалий внезапно потянулось с невероятной скоростью множество зеленых нитей, которые на высоте двадцати километров сплелись в единые стебли и продолжили свой рост с удвоенной скоростью. Преодолев слой атмосферы, изрядно распухшей за время фаэтоноформирования, стебли раскрылись широкими венчиками, назначение которых поначалу было непонятным. И только когда прямо над этими венчиками оказались Фобос и Деймос, они сомкнулись, будто щупальца, поймавшие в свои объятия крупную добычу.
Две космические глыбы неподвижно замерли на орбите Марса.
Венчики космических лифтов плотно охватили спутники Марса, и невозможно было рассмотреть, что с ними происходило. Можно было только предполагать, что к поверхности планеты устремилось то, что хранилось на корабле-ковчеге и корабле-охраннике, и в первую очередь – зародыши фаэтонцев, основа новой цивилизации.
Зоя часто думала – какой она будет, эта новая цивилизация, которая хоть и является по формальным признакам прямым потомком цивилизации Фаэтона, но теперь заново воссоздается на совершенно иных принципах, принципах коммунизма, а не некротизма. И несмотря на Зоины новые возможности, воображение пасовало. Но это и не страшно. Ведь ждать осталось не так уж долго. «Красному космосу» пора отправляться в обратный путь, да и не может экипаж корабля взять на себя миссию установления первых официальных контактов с возрожденной цивилизацией. Для этого необходимы другие люди, а главное – множество различных специалистов. Экипаж сделал свое дело, отстоял самую сложную вахту на орбите и на поверхности Марса, а теперь пришла пора вахту сдать и отправиться отдыхать. Отдыхать перед новой, может быть, такой же, а может, и еще более трудной космической вахтой.
В дверь постучали.
– Войдите, – сказала Зоя, и через порог шагнул тот, кого она меньше всего ожидала увидеть у себя в каюте.
– Не помешаю? – спросил с несвойственным ему смущением Гор.
– Присаживайтесь, Аркадий Владимирович, – Зоя вскочила, поправляя куртку. – Вот сюда, пожалуйста, здесь очень удобно. Что будете? Чай? Кофе?
– Да, собственно… – Гор поколебался, то ли подумывая отказаться, то ли выбирая. – Кофе, пожалуй… если только не растворимый… а то я, знаете ли, тот еще привереда…
– Знаю, – улыбнулась Зоя и только потом сообразила, что это прозвучало с ненужной двусмысленностью. – Ой, я не то хотела сказать, Аркадий Владимирович… я… – Зоя с усилием прервала поток ненужных извинений и повернулась к чайнику, в котором закипала вода.
– Прекрасно, – сказал Гор, вдохнув аромат свежесваренного кофе. Отхлебнул и зажмурился. – У вас талант, Зоя. И ваш рассказ про ганеш и мехбесов произвел на меня впечатление… – Гор покачал головой. – Странно осознавать, что наша цивилизация – во многом порождение их желания поиграть в богов… хомо люденс…
– Да, поначалу это была игра, но потом они попытались сделать из человечества своих союзников в борьбе с мехбесами. В результате наше социальное развитие не поспевало за технологическим… Это как ребенка превратить во взрослого и дать ему в руки оружие.
– Значит, Первый коммунист нам просто лгал…
– Наверное, ему было стыдно открывать правду, – сказала Зоя. – А может, он воспринимал происходящее как продолжение той игры, которую они затеяли сотни тысячелетий назад… и мы были лишь фигурами в этой игре.
– Кстати, о правде, – Аркадий Владимирович стал серьезным, глаза за очками-консервами прищурились. – Я ведь, Зоя… пришел прощение у вас просить. Да, именно так…
Зоя замахала руками:
– Прекратите, Аркадий Владимирович! Ни к чему это. Да и не за что вам прощение просить.
– Есть, – как отрезал Гор.
Она слушала его нарочито спокойный голос, как будто он излагал эту историю не единожды, хотя на самом деле наверняка делал это в первый раз, вслух, для кого-то еще, а не только про себя. И словно удивляясь собственному голосу, часто останавливался, брал чашечку с остывшим кофе, отставлял ее обратно.
Это была история его жизни, история о том, как он воевал, воевал неплохо – не отчаянный храбрец, не ас из асов, но очень хороший летчик-истребитель, честно заслуживший право одним из первых сесть за штурвал новых сверхзвуковых самолетов специальной эскадрильи, сражавшейся с немецкими ракетами. И слушая его, Зоя вдруг подумала об отце, которого семейная легенда устами мамы тоже сделала летчиком.
Одно объединяло эти две истории. Обе они были о трусости. Но если трусость лейтенанта Гора не привела, да и не могла привести к предательству, то трусость отца – привела. И еще Зоя подумала, что окажись Гор не летчиком-истребителем, а вполне себе обычным пехотным командиром, и окажись он в ситуации такого же выбора – жизнь или смерть, что бы он выбрал? А если бы ее отец действительно оказался летчиком, может быть, даже пилотом сверхзвукового самолета, то струсь он, как струсил Гор, ведь никто бы так и не узнал об этом! Он мог вернуться с войны героем, прожить счастливую жизнь с мамой, с Зоей, и ни одна душа не узнала бы правды.
Что лучше? Где правда?
Может, и у ее отца есть то, что он должен сказать ей, Зое, своей дочери, но не скажет, потому что не вернулся с той войны.
Не вернулся.
За этими мыслями и нахлынувшими чувствами Зоя не заметила, как ушел Гор.
Каждый имеет право на исповедь.
На исповедь не в том смысле, какой вкладывают в это слово церковники-мракобесы, а на исповедь перед своими товарищами, близкими.
Нам, живым, легко судить тех, кто мертв.
Чересчур легко.
В дверь опять стукнули с металлическим лязгом. Сегодня определенно день визитов.
– Входите! – крикнула Зоя, и через порог шагнул очередной гость – Антипин-Паганель.
– Не помешал? – Ефрем Иванович с высоты своего огромного роста разглядывал Зою. – Вот и славно, – и по укоренившейся привычке сел на пол, так что голова лишь чуть возвышалась над головой Зои.
– Чай или кофе? – машинально спросила Зоя, но опомнилась: – Ой… простите, Ефрем Иванович…
– Ничего, – Антипин-Паганель, как он теперь просил себя называть, рассмеялся. – Хотя я иногда жалею, что некоторые простые человеческие радости мне недоступны.
Он помолчал, а потом сказал:
– Два дня назад я обратился в Совет министров с предложением и вот сегодня получил ответ.
Он вновь помолчал, но Зоя не спрашивала – какое предложение и какой ответ?
– Я не буду возвращаться на Землю, – сказал Антипин-Паганель, и Зоя не поняла его. Не будет возвращаться? Значит, останется здесь? Или…
– Будете послом Земли у возрожденных фаэтонцев? – попыталась пошутить Зоя.
– Имелось и такое предложение, – огромная металлическая голова качнулась, повторяя человеческое движение в знак подтверждения догадки. – И я его всерьез обдумывал, поскольку физически наилучшим образом подготовлен к такой должности. Но потом все же отклонил ее. Мой дальнейший план связан с «Красным космосом»…
– Вы полетите к Венере? – догадалась Зоя.
– Не только к Венере, – сказал Антипин. – Но и дальше – Меркурий, затем оверсаном вновь Венера, Марс, Юпитер… Я хочу облететь все планеты Солнечной системы, а затем покинуть ее и отправиться к звездам. Благо движитель на коммунии это позволяет. Генеральный конструктор Караваев уже дал свое добро. А в этой железной оболочке мне не нужны ни кислород, ни питание.
– Но… Ефрем Иванович, вас так ждут на Земле! У вас там ученики… книги… семья… друзья… – Зоя порывисто наклонилась к сидящему железному человеку и взяла огромную железную руку, удивительно теплую, словно принадлежала живому телу.
– Все так, но ведь и я теперь – не совсем тот Антипин Ефрем Иванович, каким был до того… до того, как все случилось. Только сменив тело, понимаешь, насколько взаимосвязаны тело, душа, разум. Я не ощущаю себя тем Антипиным, которого все знали там, на Земле. И попытка возвратиться и занять его место как ни в чем не бывало… это неправильно, я считаю. Надо не возвращаться, а смело идти вперед. Туда, где не ступала нога человека. В Солнечной системе много больших и малых планет, которые дожидаются своих исследователей. Почему бы мне не стать новым космическим Колумбом?
– У Колумба была команда, – сквозь слезы улыбнулась Зоя. Она и не заметила, что начала плакать. То, что говорил Антипин, в полной мере относилось и к ней. Она тоже изменилась. Навсегда. И то, что ее теперешний облик не отличался от облика той Зои, – всего лишь привычка.
– Я пришел это тебе рассказать и попросить… – теплая железная рука осторожно сжала пальцы девушки. – Если будешь… если окажешься… в общем, при любой оказии появляйся на «Красном космосе». Буду очень рад тебя увидеть. Даже тектотонические организмы испытывают одиночество, – в голосе Антипина отчетливо слышалась грустная улыбка.
Звездный странник. Космический отшельник. Антипин ушел, а Зоя все сидела в кресле и смотрела на то место, которое только что занимал этот огромный железный человек. Он шагнул через порог, и словно не только в каюте, но и в душе Зои опустело. И в сердце. Конечно, она будет навещать его! Рассказывать, что происходит на Земле, Марсе, Венере, словно он сам этого не знает, будто не находится на постоянной связи с ЦУПом, не консультирует космистов, ученых, специалистов. Но даже самое глубокое погружение в работу не заменит обычной человеческой потребности просто поговорить, поболтать.
Почему же он уходит?
Стал другим и боится, что на Земле ему не окажется места? Но ведь это чепуха! Че-пу-ха! Земля огромна, на ней найдется место каждому. Особенно сейчас, когда народ США и народы других капиталистических стран осознали, что некротизм и заигрывание с некрополем приведут к огромной беде и даже гибели. Им теперь нужна поддержка всего коммунистического мира, чтобы устроить настоящую жизнь! Жизнь, в которой не алчность, а альтруизм – движитель самых прекрасных порывов человека, жизнь, где творится, изобретается и сочиняется не то, что можно продать на потеху публике и где мера таланта измеряется количеством единиц и нулей на банковском чеке, а только то, что приносит пользу всему обществу. Кому-то ведь нужно заниматься и этим!
И Зоя вдруг поняла, что Антипин так и не смог смириться со своей новой жизнью. Новой жизнью в новом теле. Может, в чем-то правы эти церковники-мракобесы, когда толкуют свои религиозные мантры о душе? Тело – вместилище души, куда она влита, как вода в бутылку. Измените тело – изменится та форма, которую душа занимает.
И вновь в дверь каюты осторожно постучали. На этот раз это оказался Армстронг собственной персоной. Почти неузнаваемый без своего скафандра-холодильника, с обычным человеческим лицом, с которого сошла одутловатость гниющего трупа, с глазами, в которые вернулся блеск жизни, и они уже не напоминали тусклые пуговицы, небрежно вдавленные в сырое тесто.
– Йоу! – Армстронг весело помахал рукой, но тут же сделался серьезным, почувствовав настроение Зои.
– Только не говори, что и ты решил отправиться на «Красном космосе» к звездам, – сказала Зоя.
– Э-э… – Армстронг почесал пальцем идеально выбритый подбородок. Бриться ему теперь наверняка тоже доставляло удовольствие. – А как ты знаешь? То есть… как ты об этом узнала? Догадалась?
– Антипин рассказал, – буркнула Зоя.
– Нет, Антипин не мог рассказать. Он еще сам об этом не знает. Не знает, что у него будет попутчик… соратник… помощник… – русский Армстронгу давался с некоторым трудом, отчего он вслух подбирал нужные слова.
– Дон Кихот и Санчо Панса.
– Похоже, – согласился Армстронг и доверительно наклонился к Зое: – Но я надеюсь, что Антипин не безумец… не сумасшедший… как в этих наших голливудских фильмах, где все гении являются сумасшедшими и грезящими о мировом господстве?
– Тогда – Железный Дровосек и Страшила.
– Ты преувеличиваешь мою мудрость, – снова засмеялся Армстронг. – К тому же нам понадобится Дороти… – он вдруг сделался серьезным. – Или ты все же решила… решила отправиться с нами?
Зоя покачала головой:
– Я останусь на Земле. Буду вас навещать, когда соскучусь. Напрашиваться в гости.
Армстронг хлопнул в ладоши:
– Отлично! А если честно, мне не терпится отправиться осваивать космос коммунизма. Некрокосмос… – Армстронг помрачнел. – Даже вспоминать о нем не хочется… хочется забыть этот кошмарный сон… Неужели мы такое делали? Я делал? Все эти концлагеря, разбросанные по всей стране… черное масло…
– Ты ни в чем не виноват, – попыталась утешить его Зоя, хотя понимала, что говорит неправду. И Армстронг это понимал.
– Может… может, еще и поэтому я не могу возвратиться, – тихо сказал он. – Мне не хватит смелости посмотреть в глаза тем, кого я… – он помолчал, покусывая губы. И затем спросил: – А ты все же – на Землю?
– Да, – сказала Зоя и посмотрела на окно, будто там уже можно было разглядеть приближающийся бело-голубой шар родной планеты. – Там для меня много работы. Очень много работы. Чтобы избавить Солнечную систему от некрополя, потребуются усилия всех людей. Всех, когда-то живших на Земле… Понимаешь?
– О, небо! Ты – крышка черная гигантского котла, где человечество горит, как груда праха! – процитировал кого-то Армстронг, помолчал и добавил: – Работа – это главное для человека. И если ее много на Земле, то и главное – на Земле.
– Главное – на Земле, – повторила Зоя.
