Глава 30 План спасения

Глава 30
План спасения

– Как мертвец уверяю вас, господа, умирать – скверное занятие, – сказал Армстронг, обведя глазами экипаж «Красного космоса».

Все, что осталось от экипажа, уточнил он про себя. Как заг-астронавт и командир «Шрама», Армстронг понимал: потеря двух членов экипажа – прямая угроза не только выполнению программы экспедиции, но и возвращению корабля на Землю. Движителист и второй пилот.

Начальника движительного модуля Армстронг, конечно же, видел и даже несколько раз говорил с ним. Того по большей части интересовали движительные особенности загоризонтных кораблей, к которым принадлежал «Шрам», но там начиналась зыбкая почва государственной и военной тайны, которую заг-астронавт не собирался ни в чем и ни для кого преступать. Даже под угрозой расчленения. Да и чувствовалось в Багряке нечто до странности родственно-отталкивающее. Словно не человек это, а загримированный под человека мертвец.

Поэтому и его чудовищная гибель не произвела на Армстронга впечатления. Ему, преступившему порог жизни и смерти, вообще чуждо свойственное живым превозношение собственного состояния, когда приходится постоянно дышать, есть и испражняться. По мнению заг-астронавта – сплошные неудобства, особенно для экипажа космического корабля. Нужен воздух. Нужны запасы еды. Нужна система жизнеобеспечения. Конечно, заг-астронавтам это тоже необходимо для поддержания некрометаболизма, но в очень умеренных количествах.

Но вот Зоя… можно сказать, что с Зоей у Армстронга возникло нечто вроде дружеского притяжения.

Наверное, в таком притяжении имелось больше профессиональной симпатии – и он, и Зоя начинали как пилоты истребительной авиации. Да и потом, когда Армстронг пришел в заг-астронавтику, он не раз садился за штурвал гиперзвукового истребителя, чтобы пощупать на слабо границы коммунистического мира. Но с Зоей подробности авиационной жизни они, конечно же, не обсуждали, равно как и подробности заг-астронавтики. Совершенно секретно. Хотя какое дело мертвецу до секретов живых? Как можно сравнить с любым стратегическим секретом секрет смерти? Разве не этот самый главный секрет вольно или невольно жаждет узнать каждый, кто дышит и чье сердце еще бьется?

Но Армстронг, он же – Джон Доу, ощущал, что он, хоть и мертв, но должен соблюдать нечто вроде кодекса пребывания среди живых, ибо этот кодекс оправдывает его взаимодействие с живыми. Тонкие, очень тонкие нити. Которые ничто не стоит порвать, и тогда – берегись. Ты перестанешь осознавать, что мертв, потому как тебе будет не с чем сравнить. Ты превратишься в полного мертвяка, с которым живые не церемонятся.

Мертвым живые нужны гораздо больше, чем живым – мертвые. Вот самая главная тайна посмертного существования. И он, Армстронг, командир загоризонтного корабля «Шрам», прекрасно это осознавал.

Поэтому он и сказал то, что сказал. Всем этим озабоченным людям. Пока еще живым людям.

– Я готов отправиться за ней.

Экстренный сбор всего экипажа был назначен сразу после того, как от Зои Громовой пришло сообщение с борта капсулы.

Мартынов обвел взглядом экипаж. Остатки экипажа, поправил он себя. Пять человек, считая и его. Плюс Паганель. Плюс заг-астронавт Армстронг. Достигнут опасный предел, преступить который означает лишить экспедицию всяческих перспектив. В том числе перспективы возвращения на Землю. Конечно, все они взаимозаменяемы, каждый может подменить почти каждого, но здесь важно не только наличие нужного специалиста, но их численность. Он, командир, вполне может взять на себя обязанности двигателиста. Гор – второго пилота. Полюс Фердинатович – навигатора. Варшавянский – космиста-исследователя. Но случись что-то еще, и целые системы корабля останутся без контроля и управления специалистом.

– Ситуация вам известна, – сказал Борис Сергеевич. – Каждый из вас понимает, насколько она серьезна…

– Она смертельно опасна, командир, – пробурчал Гор. – Чего уж тут.

– Да, положение цугцванга, – добавил Варшавянский. – Какой ход ни сделать, он все равно будет очень плохим.

– Мы должны спасти нашего товарища, который оказался в смертельно опасной ситуации. Мы должны это сделать и как люди, и как товарищи, и как коммунисты. Но именно этого мы сделать не можем. – Мартынов предупреждающе поднял руку, заметив нетерпеливое ерзанье Биленкина. – Выбор такой: либо жизнь одного человека, либо жизнь всей экспедиции. Да, Игорь Рассоховатович, говорите.

– Черт знает что такое! – немедленно взвился маленький Биленкин. Он даже на стул вскочил с ногами, чего никогда себе не позволял.

– Черт, может быть, и знает, – тихо сказал Аркадий Владимирович, провел по лысому затылку рукой, будто снимая накопившуюся там боль.

– Не верю собственным ушам! Не верю собственным глазам! Командир! – Биленкин под каждую фразу бил кулаком по ладони. – Сам погибай, а товарища выручай! Всегда так было и всегда так будет. Без этого в космос нечего соваться. На этом и стоит космическое братство! Сам погибай, а товарища выручай, – повторил он еще раз.

– Мы и погибнем, – невозмутимо сказал Гор. – Об этом даже смешно беспокоиться. Чтобы вырвать Громовую из лап чудовищ, потребуются усилия всех. И не факт, что мы их одолеем. А если одолеем, то не факт, что малой кровью. Воевать на территории врага – только на Земле хорошо, а в космосе… – Аркадий Владимирович постучал трубочкой по столу.

– Ваше мнение, Полюс Фердинатович? – Мартынов повернулся к Гансовскому.

– Задача со множеством неизвестных, – прокряхтел академик. – Тут даже о вероятности благоприятного исхода говорить не приходится. Ее, скорее всего, и нет.

– Значит, вы против спасательной операции?

– Ну, почему сразу против, Борис Сергеевич, – Полюс Фердинатович тяжело опустил ладонь на стол. – Наоборот, считаю, что мы должны сделать все возможное, а еще лучше – невозможное для спасения Зои. Иначе кто мы после этого? – Академик обвел присутствующих пытливым взглядом из-под насупленных бровей. – Космисты? Ученые? Авангард коммунизма? Нет, мы после этого – трусы.

Биленкин от переполнявших его чувств захлопал в ладоши.

– Следует принять во внимание, что Зоя инфицирована, – сказал Варшавянский. – И это огромная угроза не только для нас. До сих пор не удалось выяснить механизм паразитирования этих организмов, а также – насколько это может передаваться от человека к человеку. Но здесь лучше перестраховаться, переоценить опасность, чем недооценить ее.

– Значит… – начал было Гор, но Роман Михайлович прервал его:

– Нет, уважаемый Аркадий Владимирович, не значит. Я целиком и полностью согласен с глубокоуважаемым Полюсом Фердинатовичем.

– Тем не менее угроза биологического заражения имеет место быть, – сказал Гор. – И мы не знаем источника этого заражения… Или знаем?

– Пока нет, – сделал ударение на первом слове Роман Михайлович. – Но когда Зоя вернется на корабль… если она вернется… Короче говоря, это позволит полнее представить картину заражения и выработать меры противодействия.

Армстронг встал:

– Я готов отправиться за ней. Этим решаются обе проблемы. Никто из членов экипажа не подвергается опасности. Я не могу заразиться. По понятной причине.

– Я тоже готов, – раздался голос, и люди не сразу поняли, кто это сказал. – Мне тоже не грозит заражение.

– Паганель! – Биленкин всплеснул ладошками. – Черт тебя подери, робот ты наш лунный!

– Отношу ваше экспрессивное выражение к полному одобрению моего решения, – прогудел робот.

– Вот! Вот! – Биленкин ткнул пальцем в сторону Паганеля. – Даже он готов пожертвовать своей железной жизнью ради спасения товарища, а мы тут совещания разводим. Прозаседавшиеся! Я тоже пойду. То есть – полечу.

– Не преувеличивай, Игорь, это в нем Первый закон тектотехники говорит, – отмахнулся пустой трубочкой Гор.

– Не путайте р-реальность с т-творением американского фантаста, хоть и весьма пр-рогрессивного, – пророкотал Паганель, зачем-то начав заикаться. – Мое решение строго логично и основано на оценке всех известных на данный момент рисках. Они не выходят за пределы допустимых значений.

– Я поддерживаю решение наших… гм… товарищей, – сказал Полюс Фердинатович. – И товарищ Биленкин совершенно зря кипятится, будет и у него шанс проявить свои способности.

– Ага, когда домой будем драпать, – насупился Игорь Рассоховатович. – Тут мои умения ой как понадобятся. Или ошибаюсь?

– В чем? – командир кивнул Армстронгу и тот сел. Лишь Паганель продолжал стальной башней возвышаться над космистами.

– Что никакой посадки на Марс у нас уже не будет.

Командир помолчал. Молчал и Гансовский, машинально перелистывая лежащий перед ним блокнотик.

– Такая возможность действительно рассматривается, – сказал Борис Сергеевич.

– Пока данный вопрос вне нашей компетенции, – продолжил Полюс Фердинатович. – Учитывая привходящие обстоятельства…

– Понятно, – махнул рукой Биленкин. – Все и так понятно.

Аркадий Владимирович помассировал пальцами затылок, крякнул:

– Куда ни кинь, всюду клин.

– Добро, на этом наше совещание можно считать закрытым.

– И животноводство… – тихо пробормотал Игорь Рассоховатович.

– У вас какие-то замечания, товарищ Биленкин?

– Нет, товарищ командир, замечаний не имею. – Биленкин слез со стула и пошел к распахнувшейся двери.

– Игорь Рассоховатович, – остановил его Мартынов. – Прошу пока не уходить. Сейчас оперативная группа, в которую включены и вы, займется разработкой плана операции. А вас, Аркадий Владимирович, прошу подменить Биленкина на мостике.

Игорь Рассоховатович расстелил карту Фобоса, командир склонился над ней, держа в руке пустую трубочку, а Полюс Фердинатович что-то строчил в блокноте. От сильного нажима грифель цангового карандаша ломался, и академик нажимал на кнопку, добавляя ему длины.

– Итак, заседание оперативной группы можно считать открытым, – сказал Борис Сергеевич.

Работа началась. Биленкин, как всегда, горячился, стучал кулаком по карте, порывался отобрать у академика его счастливый карандаш и что-то дорисовать на схеме. Полюс Фердинатович карандаш не отдавал, но демонстрировал членам оперативной группы покрытые сложными расчетами страницы блокнота. Борис Сергеевич близоруко в них всматривался и качал головой. Роман Михайлович переводил взгляд с одного на другого, затем на третьего, улыбался и покусывал мундштук трубки.

После длительной дискуссии Борис Сергеевич все же выпросил у академика его карандаш, выдрал из блокнота несколько листков и положил их перед Биленкиным, чтобы тот по пунктам записывал отработанный план. Игорь Рассоховатович тут же принялся что-то строчить, причем настолько неразборчиво, что потом и сам не мог прочесть написанное. Варшавянский сжалился над маленьким пилотом, отобрал у него листки и карандаш, за которым академик наблюдал ревнивым взором, вывел невероятно аккуратным для врача почерком «План операции спасения» и подчеркнул заголовок двумя чертами.

Общими усилиями, когда никто никому не мешал, не перебивал, давал высказаться до конца, и лишь затем вставлял собственные замечания, и аккуратнейшим почерком Романа Михайловича пункты предстоящих действий ложились на листки блокнота.

– Добро, – заключил Борис Сергеевич, когда Роман Михайлович вслух перечитал написанное. – Возражения? Предложения? Замечания? Отлично, тогда вопрос к вам, товарищ доктор.

– Слушаю.

– Если все пойдет по плану, – Биленкин тихонько трижды сплюнул через левое плечо, – то следующий по остроте вопрос – паразит. Как вы считаете, Роман Михайлович, в условиях нашего корабля его возможно будет… гм… извлечь из Зои?

– Чересчур много неизвестных, Борис Сергеевич.

– Да, я понимаю, но все же?

– Я бы оценил риск подобной операции как запредельно высокий. На Земле – да, это можно сделать.

– Земля, Земля, – задумчиво сказал Полюс Фердинатович.

– Наиболее приемлемый вариант – подвергнуть Зою глубокой заморозке и в таком виде оставить до возвращения домой. Причем, учитывая уровень биологической угрозы, я бы рекомендовал проводить операцию на орбитальной станции. «Гагарин» имеет для этого необходимые условия. Во время вспышки «синего бешенства» именно там мы оборудовали зону санитарного контроля. Все необходимое на станции имеется.

Заг-астронавт Армстронг терпеливо ждал, когда его новый напарник – лунный робот Паганель – займет свое место позади пилотского кресла капсулы. Паганель неожиданно долго устраивался, совсем как человек, которому предстоит провести в неудобном положении много времени и он выискивает наиболее удобную позу. У Армстронга до попадания на борт «Красного космоса» не имелось опыта взаимодействия с роботами. Даже книжки прогрессивного американского писателя, который первым сформулировал какие-то там законы тектотехники и написал про роботов множество рассказов, он при жизни не читал, а в посмертном существовании тем более.

Что касается машин, которые могли общаться с людьми так, как Паганель, Армстронг знал только об одной – Большой Биржевой машине, на вычислительной мощи которой держалось финансовое могущество Америки.

Однако вряд ли с Большой Биржевой машиной можно было поболтать так, как с Паганелем, да и вообще – любым советским роботом.

– Сдюжим? – неожиданно для самого себя спросил робота Армстронг, подобрав полузнакомое словечко из русского, в котором достаточно поднаторел.

– Возложенную на нас миссию выполним, – пророкотал Паганель. – Я ощущаю благоприятный эмоциональный фон от вашего участия в данной операции.

– Я тоже ощущаю благоприятный эмоциональный фон, – сказал Армстронг.

Есть в этом, наверное, какой-то символизм, когда два мертвых тела отправляются на спасение девушки, ведь кому, как не им, проще всего найти путь в царство мертвых?

– «Спасатель», говорит «Красный космос», – раздался голос в наушниках. Биленкин, маленький пилот. – Вы готовы?

– Мы готовы, – сказал Армстронг и сжал рычаги капсулы.

– Удачи, – шлюзовые ворота разошлись, впуская внутрь багровый отсвет Марса.

Легкий толчок катапульты, и вот капсула в открытом космосе – крошечное круглое зернышко, и ему предстоит прорасти в огромную проблему для давно издохших чудовищ, которым неймется, когда возвратится в мир живых. Но ничего, он, заг-астронавт Армстронг, крупный специалист по превращению мертвого в еще более мертвое.

Армстронг включил двигатели, и капсула развернулась к пепельному огрызку Фобоса. Он постарался отыскать на его поверхности крохотную искорку капсулы, но с такого расстояния ничего нельзя разглядеть, разве что темное пятно отмечало место импровизированного космодрома рядом с червоточиной, ведущей в лабиринты ковчега.

– Кто меня слышит? Кто меня слышит? – сквозь треск донеслось из наушников, и Армстронг подумал, что это вновь вышел на связь Биленкин, но тут же узнал голос:

– Зоя! Зоя! Говорит Армстронг. Направляюсь к вам на спасательной капсуле. Где вы находитесь? Дайте ориентир! Прошу дать ориентир вашего местоположения!

Треск помех стал громче, только отдельные слова прорывались сквозь них:

– …Нападение… поздно…

Глава 31
Уничтожитель

Любая попытка сопротивления вызывала чудовищную боль. Шаг вправо, шаг влево от оси движения – и словно огненный хлыст рассекал тело пополам. Зоя переламывалась, прижимала руки к животу, широко разевала рот, совершенно забывая, что дышать ей теперь необязательно. Она мертва. Так откуда же такая боль? Почему боль пережила тело? Или таково свойство любой боли? Не только телесной? Может, это болит ее совесть, а вовсе не тело? И разум всего лишь тщится подыскать подходящую аналогию.

Неужели в чем-то правы мракобесы-церковники в своих байках о посмертных муках? Что ж, на ад похоже. Как она раньше не замечала? Все эти коридоры, переходы, спуски и подъемы, по которым ее гонит нестерпимая мука, сложены из высохших трупов – приглядись, и увидишь проступающие кости, сочленения, черепа – огромные, деформированные, будто оказалась на кладбище допотопных чудовищ, словно все эти ходы проложены в полостях окаменевших останков динозавров, какими на Земле переполнена Гоби.

И Зоя вспомнила тренировочные полеты над монгольской пустыней, где они отрабатывали тактику гиперзвукового взаимодействия, где над тобой распахнуто огромное голубое небо, а там, вдалеке, на земле, идут бесконечные поля лууны яс – костей драконов, огромные обнажения останков доисторических животных, когда-то населявших эту местность. Истребитель с невероятной скоростью ввинчивается в синеву, а глубоко внизу – кладбище возрастом в сотни миллионов лет и площадью в десятки тысяч квадратных километров.

Здесь останки посвежее будут, приходит в голову мысль. Если и она не выдержит, упадет и больше не сможет подняться, то через сотню лет ее высохший труп ничем не отличить от окружающей коричневой костяницы. Но, словно услышав ее мысль, боль вновь перехлестывает Зою, возбуждая если не желание и дальше длить собственное существование, то хотя бы сделать так, чтобы муки не были столь невыносимы.

И это притом что ей приходится тащить этот проклятый тессеракт. Вернее сказать, не ей, а тому, кто на ней.

Вот за чем они вернулись на Фобос.

За тессерактом.

Не потому ли она утаила его открытие от всех на «Красном космосе»? И попросила Паганеля не рассказывать никому об обнаруженном странном объекте… Неужели она уже тогда знала, что за ним придется вернуться, потому что тессеракт очень ценен для Царицы и ее будущего потомства?!

Жесткие черные лапы с пучками лезвий торчат из пустолазного костюма. Со стороны, наверное, выглядит жутко. Как человек, у которого отросли паучьи конечности, будто человеческих ему мало. Лапы держат тессеракт. Держат с такой осторожностью и тщательностью, что он остается неподвижным даже тогда, когда Зоя спотыкается, падает, поднимается, проходит по ребристым коридорам, спускается по пандусам и по пандусам же поднимается. Иногда лапы устают, по крайней мере Зоя так думает, иначе зачем им перехватывать друг у друга тессеракт, а затем с отвратительным скрипом себя же почесывать?

– Всем, кто меня слышит, – шепчет Зоя в микрофон, – всем, кто меня слышит…

Бессмысленное занятие. В ответ эфир доносит лишь треск помех, но она продолжает говорить, даже не столько для тех, кто мог бы ее услышать, сколько для самой себя, той ее части, которая еще ощущает себя человеком, а следовательно – частью человечества, частью экипажа, той частичкой, которой под силу порождать поле коммунизма в этом царстве безраздельного господства смерти.

Надежда. Крошечная надежда. Искорка. Из которой может вспыхнуть пламя.

– Этот уровень мне не знаком… скорее всего, он был запечатан от нас… куда и зачем мы направляемся – пока неизвестно. Я… мы… они извлекли тессеракт. С ним что-то происходит. Он становится активным… свет… он светится…

Зоя поднимает голову, пытаясь внимательнее разглядеть возникшее свечение, но это плохо удается сделать через колпак. Но тут паучьи лапы вытягиваются и опускают тессеракт прямо перед ней. Ослепительная вспышка, будто кто-то на мгновение приоткрыл дверь в ярко освещенную комнату.

– Опять ты, – безнадежно говорит Зоя, и это действительно он – такой же огромный, как Паганель, ощетинившийся лезвиями, перебирающий головными щупальцами. Преследователь. Хищник. – Откуда ты взялся…

Впрочем, она знает ответ. Из нее. Она так и не смогла растворить его в себе. То ли у Царицы, что созревала в ней, не хватило сил нейтрализовать хищника, то ли Зоя неосознанно воспротивилась этому, дабы хищник все же завершил охоту и растерзал чудовищ.

Огонь тессеракта позади него не дает подробно рассмотреть движения хищника, хочется прищуриться, сморгнуть, но свет проникает под веки, щекочет. Прыжок, взмах, и одна из паучьих лап, что торчит из Зои, отлетает в сторону, судорожно сжимается и разжимается, как оторванная лапа паука-сенокосца.

Зоя ничего не чувствует – ни боли, ни страха. Ей безразлично, кто на этот раз выиграет схватку. Или все вновь сведется к ничьей. Лапа-лезвие хищника делает стремительный выпад, еще чуть-чуть – и она бы вонзилась Зое в грудь, но ее перехватила паучья лапа. Медленно-медленно отодвигает острие вбок, затем Зою разворачивает так, что хрустит позвоночник, а лапы подцепляют хищника, и огромное тело проносится мимо со скоростью ракеты.

Дрожь прокатывается по полу, настолько силен удар. Кажется, что чудовищу не оправиться – он будто распят на бугристой стене цвета иссохшей плоти. Но он делает давешний фокус – вот его затылок, внутренний поворот, и вот скошенный лоб и злобные буркала, раззявленная пасть с растопыренными жвалами. Взмах лапами-лезвиями, но паучьи лапы быстрее – орудия хищника вспарывают пустоту, впиваются в пол, оставляют в нем глубокие разрезы.

И тут Зоя ощущает, будто ее разрывает изнутри.

Все?

Срок пришел?

Чудовищной Царице пора появиться на свет?

Пустолазный костюм распухает, будто от всплеска внутреннего давления. Ужасная боль, которую Зоя не в силах вытерпеть. Падает, пытается прижать обратно сдираемую кожу, но не получается, а чудовище, что облегало ее, как костюм, как непроницаемая броня, продолжает отрываться, отделяться от нее. Множество нитей, похожих на паутину, тянется за чужим.

Мамочка, как мне больно! Мамочка, как мне больно! Я не выдержу… я хочу умереть… я уже мертва…

Но боль резко оборвалась, словно висела на тонкой нити. На паутинке. А Зоя еще жива. На ней нет ничего, ни клочка одежды. Валяется содранный колпак, внутри помаргивает огонек связи. Не дотянуться. Или сможет? Она сильная. Когда надо, она очень сильная.

Зоя скребет пальцами по иссохшим костям пола – отсюда, вблизи, не возникает и сомнений – это действительно кости, древние, с присохшей к ним шкурой, которая кое-где пошла лохмотьями, обнажив бугристую поверхность костяка.

Только бы дотянуться до огонька надежды… совсем крошечной надежды… такой крошечной, что только здесь, в темноте, в пустоте, в холоде, в наготе ее и сочтешь надеждой, а не огоньком-обманкой, какие тлеют на болотах, заманивая заблудившихся в топь.

Битва чудовищ продолжается. Их движения так стремительны, что глазам не уследить. Словно неподвижные картинки накладываются друг на друга. Танец. Смертельный танец. Сплетения чудовищных тел, в которых непонятно чего больше – отвращения или мрачной эстетики. Та самая грань уродства, когда не определить – не красота ли это?

Ну, еще немного… ах, вот… Зоя подтягивает колпак. Способность двигаться возвращается в тело.

– Всем… кто… меня… слышит… – пальцы прижимают к горлу толстенький диск звукоснимателя. – Всем, кто меня слышит… Это Зоя… нахожусь на Фобосе…

Она говорит и говорит. Повторяет. Сбивается. Опять повторяет.

Что-то плещется на колпак. Черное. Вязкое. Кровь чудовищ. Кислота.

Нет-нет-нет! Кислота стремительно разъедает стекло, растекается по защитным щиткам. Дымятся провода.

Как же так? Проклятье!

Зоя торопится, говорит, но огонек мигает в последний раз. Все. Сдохло. И в ней пробуждается такая ярость, такая злоба, что в клочья рвет былую Зою, Зою-не-уверенную-в-себе, Зою-в-сомнениях и даже Зою-в-страхе. Рвет, как прислужник Царицы, ее верный клеврет, располосовал пустолазный костюм, эфемерную защиту, всего лишь потакание человеческому, слишком человеческому. Точно так же как остатки былой личности Зои – не больше, чем ненужная оболочка для новой Зои.

Старая, отжившая Зоя исчезает. Оказалась чересчур слаба, чувствительна и наивна. Еще и труслива. Даже не верится, что офицер Советской армии, летчик-истребитель, космист может быть настолько труслив. Прочь! Изыди! Сдохни! Потому что все должны сдохнуть, кому глупость велит встать на пути Царицы Фаэтона.

Ее верный защитник продолжает битву. Противника теснят. Он выдыхается. Не очень-то ему помогают его лезвия. Вот он отбил очередную атаку. Стоит, опустив руки-лезвия. Поводит башкой, следя буркалами, как черная фигура странными покачивающимися движениями перемещается вокруг, выискивая очередное слабое место для удара. Шкура хищника дымится от попавшей на нее крови-кислоты. Бок разворочен, оттуда выдран здоровенный кусок, и что-то студенистое выползает наружу – то ли внутренности, то ли сгусток крови. Полноте, есть ли у него вообще кровь!

Надо же, сколько прошло времени, а эта дрянь жива. Не сгинула в бездне времени и пространстве. Верный слуга своего чудовищного хозяина. Уж тот-то наверняка давно сгнил в своем кокпите, неотрывно наблюдая за ковчегом, который накручивал витки вокруг Красной планеты, не пытаясь высадиться на ней. Туда ему и дорога – в черноту небытия.

Зато она – Царица! – дождалась. Лежала крохотным зернышком, как всегда терпеливая, потому что иного шанса ей не представится. Тот заряд некрополя, что выделился при разрушении материнской планеты, пропал втуне, рассеялся в пространстве, разлетелся в клочья, накрывая другие планеты и спутники, где еще могла теплиться жизнь, а значит, и смерть…

Зоя приходит в себя. Возвращается к себе.

Так, диспозиция… диспозиция не в ее пользу, потому что в пользу Царицы. Битва чудовищ завершается. И отнюдь не вничью. На хищника жутко смотреть, памятуя, как он выглядел в начале схватки. Иссеченная, опаленная, прожженная шкура. Множество лезвий вырвано с корнем, из дыр торчит, подрагивает полупрозрачная масса, как электролит из пробитой гвоздем батарейки. Он не столько наносит удары, сколько пытается увернуться, ускользнуть, поднырнуть.

Зато и верный клеврет Царицы претерпел разительные изменения. Он вырос, распух, стал гладким и блестящим. Он будто напитался силами от усохшего противника. Да так, наверное, и было. Он поглощал некрополе хищника, отнимал его мертвящую силу, чтобы вбить того обратно в небытие.

И вдруг Зоя ощутила, как что-то происходит с ее лицом – будто кость раздробилась на несколько кусков, которые сдвинулись – не больно, но ужасно неприятно. Увидеть бы себя со стороны… нет, лучше не надо… Зоя вцепилась пальцами в щеки, пытаясь унять лицетрясение, но еще острее ощутила, что это не бред, а очередная метаморфоза.

Зачем? К чему?

Щелк-щелк-щелк… Рот наполнился чем-то гладким, острым, Зоя поднесла руку и выплюнула на ладонь зубы. Что-то сжалось в груди. Вот оно… еще плевок, еще зубы…

А изменения продолжаются, спускаются к гортани, обхватывают ее стальным обручем, сжимают, стискивают так, что ни единого звука не вырвется из Зои.

Костяной ход расширяется и переходит в очередную пещеру. Нет, не очередную. В самом центре – нечто, похожее на телескоп, хотя что на нем здесь наблюдать? Ни окна, ни раздвижного купола, только опоясывают пещеру непонятные выступы, будто огромные сифоны, готовые извергнуть сюда… нет, конечно же, не воду, а нечто гораздо хуже, черное, тягучее, липкое.

Зоя бредет к телескопу, к которому прикреплена гондола, собранная все из тех же костей, стянутых пересохшей кожей. Ад таксидермиста. Чучело чудовища, вид изнутри. Щелк! И Зоя сплевывает очередной зуб. Сколько их осталось? Какая разница…

Ноги ощущают волны, что прокатываются через равные, кажется, промежутки времени: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Сердце. Будто бьется чужое сердце. Хотя откуда у этих тварей сердце? Нежить.

Это сделано для гигантов. Тусклый багровый отсвет, заполняющий пещеру, скрадывает размеры, чудовищно искажает. Зоя словно ребенок рядом с огромной машиной, на которую ему не терпится взобраться. А тем временем сифоны начинают исторгать черноту, которая разливается по полу, заполняет проложенные в нем желоба, отчего более отчетливо проступает замысловатая картина, а точнее – мандала. Регулярный хаос линий, попытка в рисунке воспроизвести мироздание.

Зоя хватается за выступ, упирается ногами, карабкается. Туда, вверх, в гондолу, которая уж точно не подойдет ей по размеру. Но оболочке не пристало думать о том, о чем следует думать ее содержимому. Оболочке должно выполнять приказы. Приказано лезть – и она лезет. Приказано остановиться – и она послушно останавливается, осматривая с высоты, как черная жижа полностью скрыла пол, а теперь поднимается вслед за ней.

Гондола, строго говоря, занята.

Ганеши. Еще один Ганеши, но на этот раз не обманчиво скульптурно целый, а вполне когда-то бывший живым, пока нечто не вылезло из него, разворотив грудную клетку. Торчат кости, окружая глубокую дыру, и Зоя понимает – вот ее участь и вот ее место. Здесь и сейчас все завершится. Придет к долгожданному финалу. Родильное кресло, непонятно для чего приспособленное под телескопом. Зоя щерится беззубым ртом. Тогда очевидно, зачем ее лишили зубов, – дабы не прикусила язык от боли и не отдала концы раньше времени.

Ну, что ж, пора. Зоя перебирается внутрь гондолы, устраивается в грудной дыре Ганеши, будто это она появилась оттуда в незапамятные времена. Гондола дрогнула, телескоп сдвинулся так, чтобы мутный окуляр находился над лицом Зои. Далеко, рукой не дотянуться. Но это исправимо – окуляр приближается к ней. Ничего не понятно. Молочная бледность. Ага, сдвигается вниз, к груди, к животу. Останавливается. Все правильно – центр управления там. А что делать ей? Прощаться с жизнью? Она уже так от нее отвыкла, что и прощания ни к чему.

Черная жижа перетекает через бортики гондолы, вязкими струйками сбегает к мумии Ганеши, поднимается выше, приближается к Зое. Но ей все равно. Она обездвижена. Она наблюдает, как по массивной трубе забегали крохотные огни, а из раструба в потолок ударили лучи света. И вот там прорисовалось округлое, медленно вращающееся, голубое, знакомое. Земля! Голограмма? Или действительное изображение? Какое четкое и точное! Такой она видна с вершины Башни Цандера.

Зоя смотрит на Землю. Сейчас зарыдает. Если бы она могла рыдать. Разве что в глубине пока еще человеческой души.

Но что это?

Земля удаляется, уступая место Марсу, а рядом с ним – Фобосу. Спутник все ближе, ближе, пока не становится виден каждый камень.

Каменистая поверхность вспучивается, из нее выползает нечто, чему и слово подобрать трудно. Похоже на бутон цветка, плотно сжавший покрытые густым ворсом лепестки. Цветок, сделанный из грубой, мясистой плоти. Он прорастает, поднимается, а за ним тянется колючий стебель. Стебель распухает, лопается, брызжет черным, а бутон плывет вверх, в звездное небо. Плывет неохотно, хаотично вращаясь, и даже не верится, что он сможет оторваться от Фобоса. Но через мгновение цветок напружинивается, в нем возникает внутренний тонус, верхушки лепестков слегка отгибаются, и отсюда видно, как там, внутри, что-то тускло разгорается.

Зоя на сто процентов уверена – куда отправится цветок.

К Земле.

И вовсе не как символ дружбы и доброй воли.

Наоборот.

Символ ненависти и злой воли. Который должен быть опылен неистовым всплеском некрополя, чтобы вобрать в себя его, дабы здесь, на Марсе, породить плод смерти, который фаэтонцы спутали с жизнью.

И хочется кричать от увиденного, визжать, биться в истерике, но черная жижа заливает ее, охватывает в свои липкие объятия, сжимает, лишает даже самых крохотных, остаточных ощущений своей личности, своего тела. Жижа проникает внутрь, достигает того, что зреет в ней, и мучительная агония прекращается.

Зои больше нет.

Точнее – она везде. В каждой точке ковчега. В каждом коридоре. В каждой пещере. Вот зачем ей нужно столько глаз! Чтобы увидеть все разом. И принять управление. Потому как только глупая Зоя могла принять гондолу и телескоп за гондолу и телескоп. А что мог бы подумать первобытный дикарь о микроскопе? Которым он и гвоздь не смог бы забить ввиду отсутствия оного.

Управление ковчегом принято.

За дело.

Глава 32
Вас вызывает Деймос

Борис Сергеевич сидел в командирском кресле и смотрел, как по зеленому экрану радиолокатора ползет светлая точка. Капсула с Армстронгом и Паганелем. Приближается к Фобосу. Туда, где скрылась капсула с Зоей и двумя… двумя… черт, даже и не знаешь, как их точно назвать! Чудовищами – слишком отдает пионерской страшилкой. Инопланетными организмами – статьей из научного журнала, которую обязательно напишет и опубликует Полюс Фердинатович. Просто – инопланетянами? Да и не двое их, а уже трое, только последний пока не перешел в активную стадию существования, как научно формулирует академик Гансовский.

– Командир, – вдруг напряженным голосом позвал Биленкин. – Что-то происходит…

Борис Сергеевич отставил недопитый стакан, внимательно посмотрел на экран радиолокатора. Вроде без изменений. Хотел переспросить пилота, но только теперь заметил, что Игорь Рассоховатович смотрит на экран визуального контроля. Экран, на который внешние камеры передавали телевизионное изображение серой глыбы Фобоса с глубокой вмятиной на боку.

Из этой вмятины на их глазах прорастал огненный цветок. Плотно сбитый из пламени стебель, а на его кончике – полураскрытый бутон, сияющий так ослепительно, что не справлялись фильтры на объективах камер. Бутон вздымался на стебле все выше и выше, и казалось, он будет расти до самого Марса, но тут перед ним пространство лопнуло, брызнуло серыми каплями, охватило цветок и откусило его.

– Ам, – непроизвольно сказал Биленкин. – Съело. Командир, это что?

Борис Сергеевич бросился к счетно-решающему устройству, защелкал клавишами и, притоптывая от нетерпения, дождался, когда в выходном отверстии появится перфолента. Полностью декодировать через привинченный к пульту оператора дешифровщик он не стал, считывая отверстия и на ходу переводя их в цифры.

Так и есть!

– Старт загоризонтника, – сказал Мартынов. – Спектр идентичный.

– Откуда здесь американцы… – начал было Биленкин, но осекся.

Мартынов теперь уже внимательнее просмотрел перфоленту от начала до конца.

– Это не американцы. И вообще не люди. Это загоризонтник фаэтонцев.

Биленкин пригладил взлохмаченные волосы.

– А где тогда Зоя? – спросил маленький пилот, вглядываясь в экран, будто стараясь разглядеть крошечную капсулу. – И куда ушел загоризонтник? Почему ничего не передают… Нет, пошел сигнал, – он прислушался к доносящемуся из наушников. – Армстронг и Паганель тоже заметили старт загоризонтного корабля. Они нашли место посадки капсулы. Десять километров на пять градусов от полярного азимута. Скорее всего, там еще одна точка входа внутрь Фобоса. Им садиться, командир?

– Нет, пусть остаются на орбите и ждут. Игорь Рассоховатович, отправьте срочную радиограмму в ЦУП. Сообщите, что мы наблюдали старт загоризонтного корабля, предположительно фаэтонцев. Вероятная цель – Земля. Пускай приводят в готовность все космические оборонные системы.

Пальцы Биленкина забегали по кодировочной панели, набирая текст радиограммы.

– Земля? Что они забыли на Земле? Зачем им Земля, когда целый Марс под боком?

Мартынов не ответил. Он думал о том же, и все предположения, которые приходили в голову, ему не нравились.

– Командир, командир, – голос у пилота вновь стал напряженным.

Что еще? Очередной загоризонтник? Многовато их в последнее время…

– Слушайте, командир, – Игорь Рассоховатович щелкнул тумблером, переключая передачу на общий канал.

– Вас… вызывает… Деймос… вас… вызывает… Деймос… ответьте, используя данную частоту… вас вызывает Деймос… – механический, монотонный голос. Так могла говорить счетная машина или педальный арифмометр.

– Только сейчас нащупал, – почему-то шепотом пояснил Биленкин. – Отвечать?

Мартынов кивнул.

– Деймос, слышу вас уверенно. Говорит старший пилот корабля «Красный космос» Биленкин. Кто вы? Ответьте – кто вы?

– Я – Деймос, интеллектуальная система управления кораблем, – несколько бодрее произнес голос.

Мартынов наклонился к микрофону:

– Деймос, говорит командир корабля «Красный космос» Мартынов. Вы находитесь на малом спутнике планеты? Мы правильно вас поняли?

– Вы поняли правильно, Мартынов… Я – Деймос… Система специального назначения и слежения…

Мартынов и Биленкин переглянулись. Что ни день, то сюрпризы. Но сегодня сюрпризы шли плотным косяком.

– Что вы хотите, Деймос?

– Я – Деймос… я ничего не хочу… я уполномочен отвечать на ваши вопросы… задавайте вопросы…

Биленкин даже ладони потер:

– Вопросы, это можно. Уж чего-чего, а вопросов у нас целая куча. Алло, Деймос, кто вас уполномочил давать ответы на наши вопросы? Кто ваш хозяин?

Пауза. Потом монотонный голос вернулся:

– В ответе отказано. Задавайте вопросы… я уполномочен отвечать на ваши вопросы…

– Вот ведь железяка, – Биленкин растерянно почесал затылок.

– Некоторое время назад мы наблюдали старт загоризонтного корабля с Фобоса. У вас имеется информация – куда он направлен? – спросил Мартынов.

– Я – Деймос. Такая информация имеется. Уничтожитель направлен к Голубой… к третьей планете от Солнца…

– Я услышал то же, что и вы? – повернулся к Биленкину Борис Сергеевич.

Горло у Игоря Рассоховатовича пересохло. Он сглотнул.

– Кажется, он назвал… Уничтожитель, – выговорил Биленкин. – Командир, мне такое название не нравится.

– Поясните цель Уничтожителя, – вернулся к микрофону Борис Сергеевич. – Почему он направлен к Земле, к Голубой?

– Я – Деймос, цель Уничтожителя – уничтожать. Цель посылки к Голубой – возрождение цивилизации Фобоса на Красной.

Мартынов щелкнул тумблером и проговорил по интеркому:

– Полюс Фердинатович, прошу срочно явиться на мостик, необходима ваша помощь. – И Биленкину: – Готовьте срочное сообщение в ЦУП, необходимо передать то, что мы услышали об этом Уничтожителе.

Когда в рубку вошел Гансовский, судя по виду поднятый из постели – встрепанные волосы и постоянные зевки, которые он прикрывал ладонью, Мартынов кратко ввел его в курс дела. Остатки сна немедленно покинули академика. Он подобрался, скользнул цепким взглядом по расшифровке уже состоявшегося сеанса и ткнул пальцем в последнюю фразу, которую успел передать Деймос, прежде чем уйти в тень Марса.

– Нужно выяснить, что имеется в виду под восстановлением этой самой цивилизации, – сказал академик. – Или это какой-то эвфемизм? Или неточный перевод?

– Непохоже. – Мартынов тоже перелистал расшифровку. – Деймос вполне конкретен в своих ответах и имеет в виду именно то, что говорит. Между возрождением цивилизации и Уничтожителем – прямая связь. Которую мы не успели выяснить.

– Время теряем, – пожаловался Биленкин. – И зачем только планеты – круглые? Были бы плоскими, стояли бы на трех слонах, на черепахе, тогда бы и ждать не пришлось.

– Орбитальные ретрансляторы попробуй задействовать, – сказал Мартынов. – По коммутирующим каналам с переключением частот и усилением.

– Ага, ага, – Биленкин продолжал выбивать на пульте замысловатую мелодию из клавиш, тумблеров и верньеров настройки частот. – Уже понял, делаю, командир. Сейчас Деймос у нас перейдет на круглосуточное вещание, как «Интервидео». Сейчас, сейчас, – с угрозой в голосе повторил пилот.

– Я – Деймос, я – Деймос, я – Деймос…

– Деймос, слышим вас хорошо, – проговорил Биленкин. – С вами установлена постоянная связь через наши спутники. У нас много вопросов. Командир?

Мартынов сидел прямо, опустевшая кружка – на пульте, убрать некогда.

– Деймос, говорит командир корабля Мартынов. Объясните нам, как связаны Уничтожитель и возрождение цивилизации Фаэтона. Что должен сделать Уничтожитель на Земле, то есть на Голубой?

– Я – Деймос, отвечаю. Уничтожитель должен уничтожить Голубую для получения некрополя критической напряженности. Генерация некрополя такой напряженности позволит запустить механизмы Фобоса и Красной. В результате начнется заселение Красной колонистами с Фаэтона. Данный процесс необратим и представляет угрозу для Голубой и ее обитателей.

– Почему вы сообщаете об этой угрозе для нашей планеты только сейчас? – спросил Мартынов. – Что мы можем предпринять для ее ликвидации?

– Я – Деймос. Для ликвидации угрозы уничтожения Голубой и предотвращения возрождения цивилизации Фаэтона на ваш корабль был послан организм-полиморф. Его задача состояла в ликвидации главного источника угрозы – Царицы.

– Значит, вы хотели убить одного из членов нашего экипажа? – не выдержал Гансовский. – Это, знаете ли… это не выход! Так нельзя! Человеческая жизнь… бесценна!

– Я – Деймос. Ликвидация Царицы или ее носителя – безусловный приоритет моих действий. Контраргументация не допускается. Приоритет. Безусловный приоритет… Решение связаться с вами напрямую принято в результате провала первоначального плана. Ликвидация Царицы не произошла. Организм-полиморф не смог преодолеть защиту Царицы.

– Молодец, Зоя, – прошептал обрадованный Биленкин, – знай наших!

– Что сейчас происходит на Фобосе? – быстро спросил Борис Сергеевич.

– Я – Деймос, связь с организмом-полиморфом утрачена. Последним сообщением организм-полиморф информировал о неудаче. Оценка вероятности его гибели ноль восемь или ноль восемь один. Поэтому принято решение задействовать резервный план.

– Хорошо, Деймос, мы готовы помочь, – сказал командир. – Тем более это напрямую связано с предотвращением угрозы Земле и спасением нашего товарища.

– Я – Деймос, благодарю за ваше решение содействовать выполнению миссии. Прошу переобозначить ваши цели. Цель спасения Голубой и цель спасения члена экипажа – носителя Царицы являются в данной стратегической игре недостижимыми одновременно.

– Что за черт?! – изумился Биленкин. – О чем он толкует? Что Земля все равно погибнет, как бы мы ни трепыхались?! Ничего себе расклад!

– Мы могли его неправильно понять, – сказал Полюс Фердинатович. – Особенности диалекта машины…

– Деймос, поясните – вы считаете, Уничтожитель все равно уничтожит Землю? – командир поднял ладонь, призывая пилота помолчать.

– Я – Деймос, мои расчеты точны. Голубая и носитель Царицы – элементы возмущения прогноза. Основная цель воздействия – тессеракт, который находится у Царицы. Он является ключом к запуску системы возрождения цивилизации Фаэтона на Красной. Необходимо предотвратить его инициацию.

– Ага, наплевать на угрозу Земле, забыть о Зое и заниматься только этим дурацким тетра… тес-сер-актом, – выговорил Биленкин. – Чужими руками каштаны из огня таскать.

– Деймос, согласно вашим расчетом, что сейчас предпримет Царица? – спросил Полюс Фердинатович.

– Я – Деймос, согласно моим расчетам, Царица со своим носителем и тессерактом высадится на поверхность Красной. Объект необходимо доставить в центр инициации, который расположен в одном из городов Красной.

– Что за города?

– Как они смогут высадиться?

Вопросы от Гансовского и Мартынова прозвучали почти одновременно. Деймос сделал паузу, вероятно решая, кому отдать приоритет.

– Я – Деймос, для высадки на Красной использовано транспортное средство с вашего корабля.

– Ну да, как же, – возразил Биленкин. – Капсула для посадок не предназначена. Шкура у нее не такая дубленая. Невозможно на капсуле совершить посадку, командир.

– Деймос, на капсуле, которая находится у Царицы, на Марсе сесть невозможно. Он сгорит в атмосфере, – сказал Борис Сергеевич.

– Я – Деймос, сообщаю о вашей ошибке. Ошибка. Ошибка. Ошибка. – Биленкин поморщился и демонстративно приложил ладони к ушам. – Посадка уже началась. Фиксирую начальный этап посадки на Красную. Точка входа с координатами четыре пять два один шесть девять. Расчетное место касания поверхности Красной пока не удается точно определить…

– Что за черт! – Мартынов склонился над экраном локатора, но зеленый луч, описывающий круги по часовой стрелке, не обнаруживал ни одной, даже самой крошечной помехи. – Ничего не видно!

– Э-э, уважаемые, – нерешительно начал Полюс Фердинатович, – почему бы не опробовать наши гравитационные ловушки? Если капсула недоступна для обнаружения радиосигналами, то ее можно нащупать по гравитационному возмущению. Масса, конечно, маловата, но чувствительность прибора…

– Добро, – сказал Мартынов, – хоть по кофейной гуще гадайте, но найдите капсулу.

Полюс Фердинатович поднялся по лесенке в гондолу астрофизической лаборатории и принялся колдовать над приборами. Между тем Мартынов вновь склонился над экраном локатора. Луч помигивал, зеленые цифры в индикаторе частоты с легким треском переключались.

– Кажется, что-то есть, – сказал Полюс Фердинатович. – Объект с близкой массой к массе капсулы. Хотя… странно…

– В чем дело, Полюс Фердинатович?

– Показатели пляшут. Не могу понять, в чем дело: нижний предел соответствует параметрам капсулы, а вот верхний… верхнего предела вообще нет… прибор зашкаливает… такое ощущение, будто там черная дыра, сингулярность…

– Деймос, Деймос, – вызвал Борис Сергеевич таинственного собеседника. – Вы можете уточнить параметры тессеракта? Какой массой он обладает?

– Я – Деймос, вопрос не имеет смысла. Объект не обладает массой. Его масса бесконечна. Его масса пренебрежимо мала. Данный объект не поддается физическим определениям.

– Вот он и попался, – сказал Борис Сергеевич, – Полюс Фердинатович, вы все поняли?

– Да, Борис Сергеевич, принимайте координаты.

– А я ничего не понял, – опять же себе под нос пробормотал Биленкин, но на объяснениях настаивать не стал, а достал стеклограф и принялся наносить диктуемые академиком координаты на прозрачную поверхность.

– Я – Деймос, – вновь прозвучал механический голос, – информирую, что мною предприняты шаги по экстренному исправлению ситуации.

– Уж не ракетой ли он хочет по ним шарахнуть? – обеспокоился Игорь Рассоховатович, отрываясь от планшета, где постепенно вырисовывалась параболическая скрутка посадочной траектории капсулы.

– Деймос, Деймос, о какого рода шагах вы говорите? Прошу не предпринимать никаких действий. Ситуация находится под нашим контролем, – Мартынов бросил взгляд на планшет. – Мы перехватим тессеракт, обещаю вам. Это в наших же интересах. Ракетного удара по челноку мы не допустим! Вы слышите? На борту «Красного космоса» находятся системы перехвата ракет. Мы их активируем.

Биленкин недоуменно посмотрел на командира, но тут же все понял. Никакого оружия на борту корабля, конечно же, не имелось. Борис Сергеевич, говоря карточными терминами, блефовал. Ради спасения Зои.

Находящиеся в рубке люди, да и вообще никто во Вселенной, не могли видеть того, что сейчас происходило в недрах Деймоса, где в гондоле управления лежало существо и почти человеческим движением растирало себе подбородок. Все же утомительно изображать из себя бездушное счетно-решающее устройство. Изображать так, как могли ее себе представить те примитивные существа, что явились к Красной и вообразили, будто на равных способны включиться в стратегическую игру, идущую уже сотни тысяч оборотов Красной вокруг светила. Но даже в них можно найти помощников, подумало существо и хоботком повернуло к себе один из индикаторов с пульсирующим светом внутри.

Поле коммунизма. Наконец-то Первый коммунист нашел тех, кто тоже генерировал поле коммунизма. А то, что они так примитивны, даже лучше.

Глава 33
Марс жестко стелет

«Увидеть Марс и умереть, породив чудовище».

Фраза для начала дрянного рассказа какого-нибудь непрогрессивного западного писателя-фантаста. Вот только все это было не дрянным рассказом, а самой настоящей реальностью.

Садиться на планету на неприспособленном для этого аппарате, наверное, то же самое, что приземляться на утюге. Если только ты ухитришься перед этим утюг поднять в воздух и сделать несколько фигур высшего пилотажа. В космосе проще – он напичкан утюгами, то есть всем тем, что когда-то выведено на орбиту, но к возвращению с орбиты не предназначено. Спутники слежения за погодой, спутники-ретрансляторы, спутники-маяки, спутники-лаборатории, а также многочисленный хлам, который накопился даже на орбите Марса за годы его изучения.

Зоя понимала – свой запас чудес и везения она давно исчерпала. Сколько ей осталось? Минуты? Десятки минут? Капсулу немилосердно трясло. Тяжелый гул давил на уши, и хотелось их заткнуть, но руки держались за рычаги управления, и у Зои мелькало удивление – как же в этой безумной тряске ей удается их не выпустить? Сколько же силы для этого необходимо?

И только затем, скользнув взглядом по ним, вспоминала, что это не она, а – тот, клеврет Царицы Фаэтона, вновь принял облик черной брони, распластался по телу Зои и подчиняется ее командам так, как если бы был единым с ней телом. Вернее, подчиняется лишь тем командам, которые подтверждает его повелительница, считывая из мозга Зои те намерения, что стояли за тем или иным движением. Намерение выжить или намерение погибнуть.

Капсула должна была развалиться. Ее должно было сжечь пламя, что охватило крохотную скорлупку, падающую с небес.

Икар. Назову тебя Икар. Ты – Икар. Ты падаешь с небес. Гордый Икар. Глупый Икар.

Вот мысль, что билась на поверхности сознания Зои. Древнегреческий герой, бросивший вызов богам и поднявшийся к Солнцу. А всего-то нужно было слушаться отца и не подниматься слишком высоко, и не опускаться слишком низко. Зоя – Икар. Отягощенная гордыней, чересчур высоко вознесенная в небеса, ибо даже отца у нее не было, а если бы и был, то разве она послушалась предателя?

И вот – заслуженная кара.

Падение с марсианских небес.

Атмосфера кипела и неистовствовала. Икар кувыркался и падал, падал, падал. Того чуда, которого хватало на то, чтобы не сгореть в плотных слоях, не хватало на стабилизацию траектории.

Зою посадили в центрифугу и принялись раскручивать до десяти жэ, до двадцати жэ, до ста жэ, будто не на Марс ей предстояло упасть, а на Юпитер.

Не надо.

Мамочка.

Не надо.

Хруст. И тесный мирок капсулы пошел трещинами.

Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. Упало яичко с высоты двухсот километров на планету и разбилось.

За такую посадку надо гнать поганой метлой из отряда космистов, сказал инструктор Иванченко.

Может, переэкзаменовка?

Когда вас размажет по лунному грунту, переэкзаменовка не поможет, сказал инструктор Иванченко.

Как в воду глядел инструктор Иванченко.

Когда капсулу размажет по марсианскому грунту, не поможет даже чудо. Чудо – субстанция тонкая и быстро иссякающая. Его хватило на спуск. Его хватило на падение. Его хватило на то, чтобы стиснуть Зою в стальной хватке, вырвать из пилотского кресла и со всего размаха шмякнуть о скалу, чтобы вдребезги, чтобы мокрого места не осталось.

После падения герою романа полагается себя ощупать, убедиться, что автор не допустил непоправимой ошибки и одарил своего протагониста лишь незначительными ушибами и синяками.

Но Зоя не была, к сожалению, книжным героем. Вряд ли о таких, как она, вообще пишут книги. Да и не могла она пошевелиться. Тело будто исчезло. А вернее – обратилось в камень. Огромный, тяжелый, неподвижный. Я памятник себе воздвиг нерукотворный… Памятник погибшему при посадке космисту.

Остается вот так лежать, разглядывая фиолетовое небо.

Небо Марса. В котором еще виднелась дымная полоса.

Падение Икара.

Если скосить глаза, то можно увидеть красноватые скалы, угрюмый песок цвета свернувшейся крови.

И обломки. Множество дымящихся обломков, в которых невозможно узнать капсулу. Капсулу, совершившую невозможную для нее планетарную посадку.

Зоя ощутила к ней почти нежность. Не хотелось и думать, что источник чуда – некрополе высокого напряжения, которое генерировали Царица и ее клеврет. Хотелось думать, что ее спасло от сгорания в атмосфере все же поле коммунизма, которое было заложено в крошечный космический аппарат трудом сотен и тысяч советских инженеров, конструкторов, рабочих, испытателей. Их энтузиазм, альтруизм, дружелюбие, трудолюбие, чувство локтя, приверженность идеалам добра и справедливости в очередной раз совершили чудо вопреки косной природе.

Вот только воспользовались чудом не самые достойные. А если без экивоков – самые недостойные. А если говорить прямо и откровенно, как на товарищеском суде, перед лицом своих товарищей, – она, Зоя, недостойна совершившегося чуда.

Хотелось заплакать.

От одиночества.

И умереть.

От стыда.

Но только от стыда, а не вот так – как раздавленная каблуком гусеница, которой не удалось превратиться в бабочку.

И еще… еще мучило, грызло, подтачивало… о чем и думать не хотелось, но оно билось среди спутанных мыслей, пытаясь прорваться наружу…

Первый человек на Марсе.

Вот самое страшное.

Это как если бы первым космистом стал фашист. А первой женщиной, полетевшей в космос, – продажная девка из трущоб Нью-Йорка. Как бы тогда пошло освоение космического пространства? Без широкой гагаринской улыбки? Без простого и доброго лица Терешковой? Высокого лба интеллектуала Леонова?

И вот она в этом ряду. Зоя Громовая – первый человек на Марсе. Если быть точнее – первый человек, упавший на Марс. Не по своей воле. Не по своим заслугам. Всего лишь злейшее стечение обстоятельств. Точнее – длинная череда предательств и измен, лжи и умолчания, гордыни и зависти.

Какое будущее ждет этот мир, в который первым явился настолько порочный человек? Да и человек ли вообще?!

Зоя перевела взгляд в небо, где дымные следы падения обломков уже рассеялись до тончайшей кисеи редких облачков.

Буря. Пусть сильнее грянет буря. Спасение – песчаная буря, регулярно укатывающая поверхность планеты до первозданного состояния. Она скроет ее, Зои, позор. Ее наглое похищение чести оказаться первым человеком, который ступит на Марс.

Она шевельнулась.

Что это? Неужели… Нет, тело все еще как камень, но этот камень кто-то толкал. Раскачивал, сдвигал. Выбирался из-под него.

Жив курилка. Еще один первопроходец. Под стать первому, даже честнее, чем первый. Он хоть не рядится в облик спортсменки, комсомолки и просто хорошей девушки. Он ужасен и безобразен. Черен, слеп, зубаст и членистоног. Форма, соответствующая содержанию.

Чужой.

Хотя какой же он чужой? Кому – чужой? Он – клеврет. Он спасал и защищал ее, Зою. Не щадил членистых ног своих, брюха своего, крови своей кислотной, оберегая Зою, не давая повредиться.

Да, не ради Зои, конечно же, а ради того, что в ней зреет.

Он склоняется над ней, что-то делает с ее телом, и внезапно слабые токи прокатываются от пяток до макушки. Зоя вздрагивает, и скорбное бесчувствие покидает ее. Словно рухнула плотина. Словно она проснулась. Словно эфемерную душу вновь вернули в сосуд, где та и пребывала.

А вслед за этим – ужасная боль.

Мамочка, мамочка, мамочка! Ей хотелось кричать, разинув рот, но пустые легкие ничего не могли прокачать через голосовые связки. Так выловленная рыба, которую потрошат на уху, ничего не может сказать, сколь бы широко ни открывала рот.

Что с ней? Почему же так… больно?! Нет-нет… боль – не то слово… неправильное слово… чересчур небольное слово боль… какое-то другое… нет… не думать… смотреть… отогнать…

Сквозь пелену адской муки Зоя пыталась рассмотреть – что же делает тварь с ее телом. Пожирает заживо? Похоже… очень похоже… вцепилось жвалами в ее вывернутые кишки и медленно, но верно превращает их в фарш, которым будет питать новоявленную Царицу Фаэтона… нет… уйди… изыди…

Зоя уперлась в землю пяткой и сделала попытку отодвинуться от склоненного над ней клеврета. Она знала в себе эту особенность – боль заставляет двигаться. Она никогда не могла просто лежать и ждать, когда боль пройдет. Ей нужно обязательно встать и ходить. Даже когда у нее случился приступ аппендицита, она ходила из угла в угол комнаты, ожидая карету «Скорой помощи».

Зоя медленно выпрямила ногу, добавив каплю к бесконечной боли. Что такое капля в бесконечности? Ничто. А вот тело, кажется, сдвинулось. Голая спина ощутила мелкие камушки, которые прокатились по коже.

Что-то он долго ее жрет… секунды тянутся за секундами, а тварь ее жрет и жрет… Смакует? Не может распробовать человеческую плоть? В ней-то этой плоти – раз и обчелся.

По фиолетовому небу ползли желтоватые полосы. Словно помехи по экрану телевизора.

Локоть. Где локоть? Вот он. Подтянуть одну руку. Ослепнуть от приступа адской боли. Или это марсианская ночь? Нет… глаза проглядывают мельтешение серых мух и белых червей, которые расползаются в стороны, открывая вид на небо. Небо, откуда она упала и куда ей больше не подняться. Никогда.

Жуткое слово – никогда.

А вот и второй локоть. И его в такую же позицию.

Рычаги.

Как говорила мама? Когда она, забывшись, ставила локти на стол? «Убери рычаги, еще не учительница». Почему именно учителям разрешено ставить локти на стол, мама не рассказывала… мама… мамочка…

Вот так. Приподнимаюсь. А ты как думал? Сожрать меня всю? Нет уж. Не дам. Что это? Что это?! Такое надутое… багрово-синее… с пупком… огромное, как у беременных тройней… ха-ха, разве она видела беременных тройней? Нет. Но их животы выглядят именно так.

Зоя смотрит на заслоняющий все живот. Будто солнце встает над горизонтом. И не здесь, на Марсе, а там – на Земле. А из-за встающего солнца вдруг возникает тень, и Зоя еле сдерживается, чтобы не опрокинуться вновь на спину, только бы отодвинуться от этой безглазой башки с раззявленной пастью, из которой свисают какие-то окровавленные куски.

Ну нет, тварь. Чужая тварь. Я имею право смотреть на то, что ты делаешь со мной. Я не из тех, кто зажмуривает глаза, когда ему зашивают на руке пустяковую рану. Я и на операционном столе готова смотреть, как мне вырезают аппендицит. Это пока мое тело. Ты поняла, тварь? Мое!

Прочь! Изыди!

Живот сотрясается. В него бьют изнутри. Как оно будет рождаться? А, мама чудовища? Как ты желаешь дать жизнь Царице Фаэтона? Так же как Багряк дал жизнь клеврету, что приложился вытянутой безглазой башкой к ее выпирающему животу?

И Зоя смотрит, как вспученный живот взрывается. В полном смысле этого ужасного слова. Разлетается ошметками. Брызжет в стороны. Раскрывается чудовищным кровавым цветком, изнутри которого появляется нечто скукоженное, черное, сложенное, стиснутое, как плотно упакованная игрушка, которая сейчас, когда с нее срезали подарочные ленточки, начнет расправляться, раздуваться, наполняться.

Клеврет подхватывает это членистыми лапами, осторожно, почти нежно. Счищает слизь и кровь, а это тянется к нему недоразвитыми лапками, разевает неожиданно крохотную пасть, и новоявленная нянька все понимает, подносит новорожденную к жвалам и отрыгивает ей полупереваренную пищу, будто птица, выкармливающая птенца.

Из плоти человеческой рождена, плоть человеческую вкусившая.

Как там говорили мракобесы-церковники?

Бог-отец и Бог-сын?

Вкушайте плоть мою, пейте кровь мою?

Евангелие от Зои?

Лгут церковники, все лгут. Когда тебя пожирают, это не передает ни капли, ни грана тебя самого тому, кто вкушает плоть твою.

Каннибализм. Вот что такое ваша религия.

Странное безразличие.

Она есть, ее – есть, и ее нет.

Боль есть. И ее тоже нет.

Ничего нет, кроме фиолетового неба, по которому катится, кувыркаясь нелепо, крохотный камешек Деймос, а вслед за ним тянется, сгущается, напитывается песком, взметаемым приливной силой, очередная буря. Которая скроет все, что осталось от Зои. Погребет первого космиста, упавшего на Марс. И давшего жизнь чудовищу, которое отберет Марс у человечества.

Клеврет топорщится. Новорожденное чудище ползет по нему, медленно перебирая рудиментарными лапками, а клеврет изменяется. Переживает очередной метаморфоз.

Превращается в то, чем он и был всегда, – всего лишь скакуном для наездника. Царица устраивается на его загривке. Лапки входят в отверстия в его слепой башке, спинные щитки плотно смыкаются, удерживая Царицу словно в седле. Она еще переваривает полупереваренное, зеленая жижа капает на клеврета из ее пасти. Вместе они кошмарнее, чем по отдельности. Воплощенный идеал кошмарности.

Клеврет ходит кругами, наклонив безглазую, черно-полированную башку к разбросанным обломкам модуля. Ищет. Вынюхивает. Роется. И находит.

Тессеракт.

Вытягивает его из песка и ловко погружает позади себя, перебирает лапками, принайтовывая ношу черной нитью, что вытягивается из оконечности брюшка.

Вот и все.

Пришел час прощания. Живые живут дальше. А у мертвых собственные пути. Длинные и извилистые.

Симбиот пододвигается к Зое, склоняется к ней. Неужели чудовища настолько милосердны, что на прощание все же даруют ей смерть?

Оторвет голову, как поступают самки богомола со своими самцами?

Почему бы и нет? У выпотрошенной куклы оторвут фарфоровую голову. Так мальчишки-хулиганы отнимают у девчонок их игрушечных детей. Из злобного баловства.

Однако милосердие им все же неведомо.

Уходят. Удаляются. Исчезают. Спускаются вниз с самой высокой горы в Солнечной системе. Что там Эверест! Жалкий восьмитысячник. То ли дело Олимп! Двадцать один километр. И не просто гора. Вулкан. Огромнейший вулкан, в незапамятные времена извергавший лаву, но теперь почти весь укрытый снегом. Еще один резервуар воды на иссохшей планете.

А новые жестокие боги сходят с Олимпа в свои владения. Начав свое правление с жертвоприношения чужака. Ибо так будет со всяким, кто без спроса войдет в царство фаэтонцев.

Глава 34
Марсианский прибой

Боли не осталось. Только ощущение странной пустоты. Возможно, так чувствует себя рыба со вспоротым брюхом, которую бросили на берегу реки, не сунув в котел с ухой. Волна накатывала за волной, песок вокруг шевелился, но Зоя равнодушно смотрела в темно-фиолетовое небо, на котором все ярче разгоралась звезда.

Фиолетовое небо с желтыми полосами далекой пыльной бури полыхнуло огнем. Словно далекая гроза, настолько далекая, что грохот приходит с большим опозданием. Лежишь и считаешь: раз, два, три, четыре, пять… Считаешь и ждешь, когда же воздух наполнится низким гулом. На Земле просто – число секунд поделить на три. Очень удобная скорость звука. Тридцать секунд – почти десять километров. Далеко. Слишком далеко.

Определенно гроза.

Может, еще и дождь ливанет? Вот здесь. На вершине высочайшей горы двух, а то и трех планет. Ты не только первый человек, упавший на Марс. Ты, Зоя, еще и первый человек, покоривший высочайшую вершину трех планет. Почетный марсианин и почетный альпинист. Места на груди не хватит для медалей.

Вот и молния.

Какая крохотная.

Искорка.

Вспыхивает и разгорается.

Все ярче и ярче.

Ближе и ближе.

Царица била-била, вдребезги разбила, а она почему-то еще жива.

Теперь разгневанные марсианские боги-олимпийцы метнули в нее молнию. Которая испепелит. А прах развеется по Марсу. Первый человек, чей прах развеян по Марсу.

Или… все же не молния? Не огонь небесный? То есть небесный, но не огонь, а всего лишь… работа дюз! Зигзаги маневров… нет, непохоже… слишком дерганые, непредсказуемые… наверное, и я так садилась… на честном слове и на одном крыле…

Помощь!

Огонь ближе и ярче. И гул. Да, гул. Как он решился все же садиться? На честном слове. Вот еще маневр… Двадцать километров над уровнем поверхности. Не бог весть что, но все же. Драгоценные секунды. Когда обшивка прогорает, счет идет на секунды.

Последний тормозящий импульс, и капсула опустилась на бугристую поверхность. Тишину нарушает треск остывающей обшивки. Капсула похожа на раскаленное металлическое яйцо, только-только извлеченное из огня, – багровое, пышущее жаром. Его бы в воду, но откуда здесь вода?

Баба била-била, не разбила. Дед бил-бил, не разбил.

Яйцо взяло и раскололось само. Огненные ошметки разлетелись в стороны. Нагар. Будто багровеющие лепестки, устилающие путь того, кто шагнет изнутри капсулы. Второй человек, только не упавший, а посадивший капсулу на Марс так, как полагается. Почти как полагается. Имелись шероховатости, но следует списать на неприспособленность аппарата для подобных маневров.

Высокий человек в пустолазном костюме. Даже так – громоздкий человек в пустолазном костюме делает шаг из капсулы и уверенным размашистым шагом идет к ней, к Зое. Неудивительно. Приметна издалека. Кто это? Такая знакомая походка. Одновременно легкая и основательная, крепкая. Да, Марс, меньше гравитация, но походка все равно ужасно знакомая.

Человек спешит к ней. Почти бежит, но резко останавливается. Что же ты? Почему? Иди ко мне. Ах да… мой вид… Мой вид испугает кого угодно. Даже бывалого космического волка. Багровые отсветы на колпаке мешают разглядеть твое лицо.

Кто ты? Кто?

Зоя мысленно перебирает членов экипажа, но никто не подходит под стать нежданного спасителя. Чересчур высок и громоздок. Даже пустолазный костюм какой-то нестандартный.

Или он вообще не с «Красного космоса»? Может, прошли годы, десятки лет, и кто-то решил осмотреть вершину высочайшей горы и случайно наткнулся на нее, Зою?

Как такое может быть? Ведь она еще жива? Как она могла прожить столько лет? Или…

Человек опускается рядом на колени и заглядывает ей в лицо. Ах да, на ней же нет колпака. Зачем мертвым колпак? На ней вообще ничего нет. Лицо… багровые отсветы… мешают… Вот так лучше… гораздо…

Зоя не верит собственным глазам.

Антипин!

Ефрем Иванович Антипин собственной персоной!

Здесь.

Рядом с ней.

Значит, все же рай. Вряд ли такой человек заслужил ад.

– Зоя, – губы его шевелятся, ни единый звук не долетает из-под колпака, но Зоя его прекрасно слышит. Словно без труда считывает по губам. – Зоя, ты меня слышишь?

Потом он что-то понимает, одним ловким движением отщелкивает колпак и откидывает его на спину. Глубоко вдыхает тощий марсианский воздух. Даже не воздух, атмосферу.

– Здравствуйте… Ефрем Иванович… рада вас видеть, – вряд ли Зоя говорит, но именно это она думает. С оттенком разочарования. Опять предсмертный бред. Опять немилосердные видения. Когда же прекратятся мытарства? Теперь я точно знаю, куда попадает душа, если церковники не лгут и душа все же существует. Она попадает сюда, в мир смерти, на Марс. Место, где встречаются мертвецы. Сначала Антипин. Кто еще? Санин? Багряк? Отец?!

– Я умерла, – сказала Зоя. На всякий случай. Если Ефрем Иванович не в курсе.

– Смерть – удел одиночек, – сказал Антипин.

– Я – одинока, – сказала Зоя. – У предателя не бывает друзей.

– Не клевещи на себя, – строго сказал Антипин. – У тебя много друзей. Я – твой друг.

– Но ведь вы умерли, – робко сказала Зоя.

– Кто тебе сказал такую чепуху? – расхохотался Антипин. – Разве я могу умереть? Меня всегда можно починить! И тебя можно починить.

– Вы ничего про меня не знаете. – Зоя попыталась улыбнуться, но лицо давно превратилось в посмертную маску. – Вы не знаете, что из-за меня погиб мой лучший друг. Я струсила… а он погиб.

– Не говори так, – Ефрем Иванович покачал головой. – Не клевещи на себя.

– Он отдал мне все, понимаете? Свою жизнь, свою мечту, свое место в жизни. Ведь это он должен был вступить в отряд космистов и полететь на Марс. Он, а не я. И тогда ничего бы не случилось. Ничего. Все было бы хорошо. А я бездарно растратила…

Ефрем Иванович не прерывал. Слушал внимательно. Последнюю исповедь. То, что можно рассказать только еще одному мертвому, а не шаромыжнику в рясе.

– Не наговаривай на себя, – строго сказал Антипин. – Это – не ты, это – он.

Кто он?

– Марс. Он пропитан древней смертью и несбывшейся надеждой, понимаешь? Некрополе высочайшей напряженности. Здесь все вокруг пронизано некрополем. А ты… ты в таком состоянии… – Антипин колебался, подыскивая слова. – В общем, отсюда надо спускаться.

Что у него в руках? Какая-то доска?

– Будем спускаться на этом. – Антипин показал ей нечто, что действительно похоже на доску, а на самом деле – обычная платформа для перемещения малогабаритных грузов на слаботочных антигравах. Работают исключительно в полях слабого тяготения, на Земле практически бесполезны. А вот на Марсе – в самый раз.

– Слишком долго, – говорит Зоя. – И зачем – вниз?

– Когда-то я неплохо катался на горных лыжах. – Антипин наклонился, регулируя платформу, и она повисла над землей. Ловко вскочил, забалансировал. Платформа почти чиркала камень. – Спуск с высочайшей вершины Марса на грузовой платформе – чем не приключение? – Антипин ловко соскочил на землю.

– Ничего не получится, – сказала Зоя. – У вас ничего не получится. Если только это не мой предсмертный бред.

– Бред? Предсмертный? – Ефрем Иванович приподнял брови – будто строго удивился, что лучшая ученица отвечает неправильно на простой вопрос. – Мы, Зоя, материалисты. Мы не верим в существование божественной души, мы верим в силу духа и в силу воли. То и другое нам не занимать. Скоро на Марс сядет «Красный космос», и нам надо поспеть к месту его посадки. Ты готова?

Зоя не успела ответить, как оказалась у него на руках. Она ничем не могла помочь ему, но Ефрем Иванович в помощи не нуждался.

– Так Эрг Ноор нес на «Тантру» Низу Крит, помнишь? – Антипин подмигивает. – А сейчас самый ответственный момент – взгромождение… – они мягко покачиваются, будто на волнах. – Отталкиваемся, отталкиваемся и начинаем ехать. Ой-ей!

Зоя ничего не видит. Только профиль Антипина на фоне багрового неба. И еще ощущение скольжения. Мягкий толчок – включились двигатели платформы. Совсем слабенькие – только преодолеть инерцию. Но для спуска с горы – в самый раз.

Платформа набирала скорость на резких спусках и замедлялась на очередном плато. И когда казалось, что они вот-вот остановятся и придется тратить драгоценный заряд на очередной импульс, плато вновь сменялось спуском.

И еще она могла смотреть назад. На вырастающую в поднебесье высочайшую вулканическую кальдеру. Место ее падения. Окончательного и бесповоротного. Место, где из нее родилась подлинная суть, оставив лишь эту мертвую оболочку, которую зачем-то тащат вниз, будто там, внизу, есть хоть что-то, что может ей помочь.

Она подозревала, что ничего этого нет. Все – бред. Не может ей прийти на помощь Антипин, который не только умер, но и тело его осталось там, в невообразимой дали. Не может никто спускаться на грузовой платформе по склону Олимпа так же, как залихватский островитянин скользит на доске по гребню огромной волны. Не может мертвое тело что-то думать, смотреть, говорить и чувствовать, если, конечно, это не тело заг-астронавта.

Конечно, Марс – странное место, и человечество издавна это ощущало. Одни только каналы чего стоят! Красный Марс. Древний Марс. Только здесь могли жить красавица Аэлита и множество других красавиц и принцесс. И только отсюда спрутоподобные кровопийцы могли отправиться на Землю, чтобы с помощью боевых треножников попытаться ее поработить.

Но самая бурная и безудержная фантазия проигрывает перед тем, чем действительно оказался Марс. Огромная машина возрождения цивилизации, погубившей саму себя. Построенная, отлаженная, взведенная, но так и не запущенная. Часовой механизм, дожидавшийся часа, когда чье-то неосторожное движение запустит последний отсчет.

И вот он щелкает: раз-два, раз-два, раз-два. И лишь глухой не расслышит столь грозного предвестника.

Раз-два, раз-два, раз-два.

– Мы спустились, – сказал Антипин. – Понимаешь? Мы спустились. Перед нами – море. Песчаное море. И волны. Никогда такого не видел – чтобы по песку прокатывались волны. Странное явление.

Ефрем Иванович все еще держал Зою на руках. Как Эрг Ноор Низу Крит. Показывал ей безбрежное пыльное море, по которому ходили песчаные волны. Будто что-то скрывается под песком. Огромные черви. Огромные стеклянные черви, одна из туш которых торчит неподалеку.

Кольчатое тело наполовину выступает из песка. Выпирает стеклянной громадиной. Как купол города, какой представляли себе энтузиасты освоения Марса. Багровые отсветы не позволяли рассмотреть, что внутри. Поднимался ветер и нес клочки пыли.

– Скоро буря, – сказал Антипин. – Нам лучше укрыться в палатке.

Он укладывает ее на плоский камень, выступающий из песка («Жертвенник», – отчего-то мелькает у Зои странная мысль), а сам, словно фокусник, извлекает из распахнутой дверцы на груди… нет, не сердце, конечно же… всего лишь туго свернутый свиток походной палатки. Еще одно чудо советских изобретателей. Хлопок пиропатрона, надувается купол, способный вместить нескольких человек, и не только вместить, но и защитить от бури.

Пока палатка надувалась, Антипин рассматривал выступающее среди пыльных волн тело стеклянного червя.

– Транспортная система, – догадался Ефрем Иванович. – Понимаешь? Транспортная система!

Зоя не понимала. Ей все безразлично. Ей все равно.

– Несколько уровней, – продолжал Антипин. – С десяток уровней. У каждого – своя магистраль… интересно, каков принцип движения тех колес? То, что они – транспорт, и ежу понятно. В центре – гондола, там же пульт… и седалище… да, седалище… Интересно… на какую глубину они уходят? Масштаб, судя по всему, циклопический… Башня Цандера по сравнению с этим – сущий пустяк…

Он продолжал бормотать, говорить сам с собой. Он покорен увиденным.

– Что же должна представлять собой узловая станция? Страшно представить… сотни… сотни уровней. Какую численность населения все это должно обслуживать? Можно попытаться прикинуть… или нельзя? Хотя бы по человеческим масштабам… десяток миллиардов? Нижний предел… чудовищно… иные принципы размножения… неужели Казанский прав? Негуманоидные насекомообразные… яйца… личинки… царица… Муравейник! Или улей! Огромный улей размером с планету. Пчелы или осы? Тогда – осиное гнездо… которое, не дай бог, разворошить…

Антипин размышлял вслух. Делал умозаключения. По капле восстанавливал не только море, но и рыб, его населяющих.

Голос Антипина раздваивался. Зоя слышала то его глубокий бас с легким намеком на заикание – так порой, слегка нараспев, говорят те, кому логопед помог исправить дефект, то в голосе вдруг прорезалось металлическое лязганье, шипение динамиков, и тогда ей казалось, будто это не Ефрем Иванович, а лунный робот Паганель собственной персоной, огромный, железный и нелепо выглядящий даже здесь, на Марсе, а не только в коридорах «Красного космоса».

Может, и нет рядом никакого Антипина? Он – бред, порождение сумеречного сознания. Предсмертное облегчение предсмертных мук. Или – посмертных? Что может доказать, что она жива? Она мыслит. Мыслю – значит, существую. Офицер французской армии Рене Декарт дошел до этой максимы, ночуя в печи сгоревшего деревенского дома. Член экипажа космического корабля «Красный космос» Зоя Громовая повторила это философское открытие здесь, на Марсе, выпотрошенная чудовищным последом древней фаэтонской цивилизации.

– Зоя, держись, – сказал офицер французской армии Рене Декарт, точнее – академик, профессор, писатель, мыслитель Ефрем Иванович Антипин, а еще точнее – лунный робот, заблудившийся по дороге в Луноград и попавший на борт «Красного космоса». – Помощь идет. Я постоянно подаю сигналы о помощи и наши координаты. «Красный космос» обязательно пришлет помощь.

Они так ее успокаивают. Хотя не хуже ее знают, что на корабле не осталось капсул. Остался только марсианский поезд, но его подготовить к посадке быстро не получится. Самая экстренная готовность – сутки. Сутки, которых у Зои нет. Она и так подзадержалась в мертвом теле. То, что из нее вылупилось, в подарок оставило ей поразительную живучесть. Бесконечную агонию, которой все равно наступит конец.

Или это не Царица? Может, это сам Марс? Таково его свойство – быть обителью мертвых душ и мертвых тел? Не материалистично? Противоречит фактам физики и астрономии? Мало ли что противоречит фактам! Она, Зоя, одно огромное противоречие фактам.

– Ефрем Иванович, Паганель, пожалуйста, спасите меня! Спасите! Иначе я ничего не смогу сделать! Не смогу исправить! Не смогу искупить! Зачем тогда все?!

Зое кажется, будто она кричит, но это еще одно наваждение. Металлическое лицо Антипина, мужественное лицо Паганеля наклоняется к ней ближе и ближе, словно хотят приложиться в прощальном поцелуе к ее хладным губам. Так боевой товарищ прощается с погибшим боевым товарищем.

– Откуда ты это знаешь? – хмуро спрашивает человек в выгоревшей на солнце пилотке и гимнастерке. Некрасивое, скуластое лицо с глубоко посаженными в глазницы глазами, будто высеченное из камня неумелым ваятелем. Ваятелем, который еще только учится работать с неподатливым гранитом.

Зоя не сразу его узнает. Точнее, она вообще не узнает, ибо видела этого человека лишь на старых, нечетких фотографиях рядом с мамой – в довоенных шляпах, мешковатых пиджаках и пальто. Лица почти не разобрать, даже если смотреть в лупу, которую выпросила у соседа-филателиста. Вблизи – светлые и темные пятна, лучше – на расстоянии вытянутой руки. Тогда лицо хоть похоже на лицо. Молодое, но такое же некрасивое. Как и у нее самой.

– Папа?

Он оттягивает ворот гимнастерки, крутит головой, выпятив подбородок, словно облегчая зуд в потертостях от узкого ворота, неторопливо копается в карманах галифе, извлекает кисет.

– Сколько нас полегло, так и не искупив своей вины, – скрутив самокрутку, чиркает спичкой и закуривает. – Вот у нас батюшка в деревне все талдычил, что кровь грехи смывает. А если никакого бога нет, то как же нам искупить то, что совершили? А, дочка?

Он? Неужели? Нет, не может быть! Здесь, на Марсе?! Паганель, ты где, Паганель?!

– Твой товарищ отошел на минутку, – выпускает густой клуб дыма, еще раз затягивается с видимым наслаждением. – Хороший он у тебя! Нам бы тогда такого, в сорок первом. Ни пуля его не возьмет, ни граната. Только, наверное, бензина для него много надо? И смазки? Я ведь не спросил, постеснялся, эк, – он снова крутит головой. – Надо было спросить, надо.

Глава 35
Буря

Умей Биленкин молиться, он бы молился. А если бы не верил – уверовал. Но Биленкин верил – верил в корабль, в его конструкторов, во всех советских людей, чьим гением и трудом сотворен «Красный космос».

«Красный космос» во второй раз входил в атмосферу Марса. Но теперь ему предстояло не торможение для перехода с гиперболической на эллиптическую скорость, а еще более трудная задача – посадка. Посадка на не предназначенном для этого корабле, да еще в тяжелейших метеоусловиях – Марс встречал «Красный космос» жесточайшей пылевой бурей.

Конструкторами возможность подобного экстренного случая просчитывалась и имелась в виду, но лишь гипотетически. Так самолет при серьезной аварии в принципе способен сесть на воду, если поблизости не окажется взлетно-посадочной полосы, но вероятность этого считалась настолько пренебрежимо малой, что в пухлых томах инструкций описывалась лишь в приложениях к приложениям. Однако космос еще раз доказывал – в нем не работает теория вероятностей, ибо на то она и теория, чтобы приблизительно описывать реальность. Если в космическом пространстве нечто могло произойти с мельчайшей долей вероятности, настолько крохотной, что покажется невероятной человеку земному и неискушенному в математике и суевериях, то это обязательно происходило.

И уж как не им, космическим волкам, этого не знать! Вся экспедиция, начиная с происшествия на орбите Земли, являлась триумфом невероятности. Погоня за «Шрамом», исследование Фобоса, контакт с Деймосом, древняя фаэтонская цивилизация – разве все это не вопиющее опровержение теории вероятности, которая просто алкала отмены и возведения на ее месте нечто вроде теории невероятностей, которую предстояло создать новому, может быть, еще не родившемуся поколению гениальных математиков?

Незаметно для себя они пересекли черту, отделявшую их от мира вероятностных явлений, и оказались там, где пасует математика, где отказывают самые сложные счетно-аналитические машины, а педальные арифмометры смотрятся как архаика.

Именно в этом, по большому счету, и состояла суть того спора, который произошел между членами экипажа «Красного космоса» за несколько часов до того, как Биленкин повел корабль на посадку.

– Во-первых, «Красный космос» не предназначен для полетов в атмосфере, кроме коротких нырков для корректировки траектории, – загибал пальцы Гор. – Во-вторых, мы точно не знаем их местоположения. В-третьих, передатчик у Паганеля маломощный, неизвестно, сколько витков придется сделать над поверхностью Марса, прежде чем… Короче говоря, не-воз-мож-но! И баста!

Это был тот редкий случай, когда Игорь Рассоховатович внутренне соглашался с доводами Аркадия Владимировича. Какой пилот не бережет свой корабль? Нет таких пилотов. Для пилота корабль – нечто особенное, нечто большее, чем просто творение рук человеческих. Корабль – почти живое существо. Как… как… лошадь. Как цирковая лошадь, которую научили делать трюки на потеху публике, но природе лошади подобные трюки претят.

– Мы можем расконсервировать марсианский поезд, – предложил Биленкин. – Ведь именно он для этого и предназначен.

– Сколько для этого понадобится времени? – Варшавянский вытащил изо рта трубочку и внимательно посмотрел на маленького пилота.

Биленкин смутился.

– Ну… сутки, – сильно польстил он возможностям оставшегося экипажа. – И еще тестирование, отработка…

– Не забудьте, для разворачивания поезда на поверхности придется потратить несколько суток, – добавил командир.

– Долго, слишком долго, – покачал головой Варшавянский. – У Зои нет этих суток.

– А может, все не так страшно… – заикнулся было Гор, но осекся под взглядом врача.

Командир встал, взял из щели АЦПУ счетно-аналитической машины распечатанный рулон и расстелил его на столе. Все склонились над картой поверхности Марса.

– Вот, – постучал пальцем по бумаге Борис Сергеевич, – пылевая буря. Точно по расписанию. И мы в это расписание как раз попадаем.

– Куда ни кинь – всюду клин, – пробормотал Игорь Рассоховатович.

– Что от Паганеля? Новые сообщения? – Командир посмотрел на Аркадия Владимировича.

– Передатчик слабый, – словно бы извиняясь, сказал Гор. – Кое-что пробивается, но… все очень отрывочно.

– Откуда поступали сообщения? – Мартынов склонился над картой, где на вершине Олимпа зияли две отметины синим и красным карандашами.

– Триангуляция затруднена, я вытащил всю мощность, какую могли дать спутники, да и то не все, а лишь последних модификаций. Провел корректировку…

– Да не тяни ты! – вырвалось у Биленкина, Гор нахмурился:

– Я объясняю ситуацию, чтобы не возникло ни ложных надежд, ни последующих обвинений со стороны… некоторых лиц, что штурман неправильно проложил путь. Мне можно продолжать, Борис Сергеевич?

– Успокойтесь, Аркадий Владимирович, – командир выразительно глянул на Игоря Рассоховатовича, отчего маленький штурман втянул голову в плечи, изображая высшую для него степень виноватости. – Никто вас не винит. Наоборот, мы полагаемся на ваш громадный опыт и вашу интуицию в условиях трагической нехватки данных.

– То-то, – буркнул себе под нос Биленкин.

– Интуицию? – Гор задрал одну бровь. – Тут не интуиция, тут сеанс черной магии впору проводить, – он опять ткнул карандашом в карту: – Вот здесь и здесь сигналы зафиксированы четко. Отсюда – сомнительно, здесь вообще я склонен записать все в помехи, но САМ дает восемнадцать процентов вероятности, что сигнал имеет искусственное происхождение.

– Интересно-интересно, позвольте, уважаемый, позвольте. – Полюс Фердинатович приложил линейку к отметинам. – Это время фиксации, да?

– Да, – коротко ответил Гор, внутренне напрягшись и ожидая, что теперь еще и академик выскажет свои сомнения в его, Гора, мастерстве.

– Похоже, что наш Паганель, гм, не пешком с горы спускается, так ведь?

– У него целая капсула, – сухо напомнил Аркадий Владимирович. – Вернее, не знаю, насколько она целая, но для такого спуска она может быть пригодна. Да и какая разница? Он спускается, и точка. Хоть на лыжах!

– Хотелось бы на это посмотреть. – Биленкин мечтательно посмотрел в потолок. – Робот на лыжах, а на руках – спасенная дева.

– От Армстронга вестей нет? – спросил Мартынов.

– Паганель оставил его на «Шраме», он попытается запустить загоризонтный движитель и догнать этот чертов Уничтожитель, – сказал Биленкин. – Но шансы на это мизерные… Во время высадки на загоризонтник Зоя и Паганель серьезно повредили заг-мотор.

– У нас нет времени и возможностей вернуть Армстронга на борт, – покачал головой Гор.

Следующие несколько часов предстартовой подготовки прошли в изнуряющем физическом труде. Игорь Рассоховатович даже словечко морское откопал: принайтовить. Сочное и полностью отражающее суть приведения «Красного космоса» в полную посадочную готовность. Предстояло методично обойти все модули и отсеки и закрепить то, что не закреплено, а то, что закреплено, закрепить еще крепче. Начиная от обычных столов и стульев и заканчивая ценным научным оборудованием.

Сам же Биленкин оставался на мостике, готовил посадочную программу, обсчитывая каждый рубеж скрутки на САМ и в душе понимая, что все эти перфокарты и перфоленты немного стоят, как только они войдут в атмосферу и начнется такое, что сразу опровергнет все расчеты, модели и варианты. Это не на Луну садиться, где каждую дрожь корабля отслеживают радиолокаторы, а мощные счетно-аналитические устройства, не чета их бортовой, а настоящие вычислительные монстры, пережевывающие данные со скоростью в сотни тысяч операций в секунду, дадут тебе такую траекторию, что ты ляжешь на космодром Лунограда как в пуховую постель.

И вот «Красный космос» словно огромный, неповоротливый кит нырнул в атмосферу. Чернота окружающего пространства теряла глубину, звезды затуманились, задрожали, будто по небесному своду прокатывалась вибрация. Вдобавок ко всему неожиданно стали шалить гравитационные компенсаторы, отчего экипаж ощутил себя как в самолете, слишком резко пошедшем на посадку.

Космос отступал, но атмосфера, даже такая разреженная, как у Марса, неохотно впускала корабль. Сложность маневра состояла еще и в том, что «Красный космос» на высоте десяти километров над поверхностью планеты должен был перейти в горизонтальный полет, чтобы взять более точный пеленг на точку, где находились Зоя и Паганель.

По кораблю ухнули огромным молотом, и он застонал, как живой. Игоря Рассоховатовича пронзила острая жалость – будто могучая машина на самом деле могла испытывать боль, а он, ее наездник, вынужден эту боль причинять, потому как им надо успеть, обязательно успеть, а потому он продолжал упрямо ввинчивать тушу корабля во все более плотные слои атмосферы на такой скорости, что газ обретает плотность стали.

Вибрация превысила критический уровень, перехлестнула порог, за которым с ней не справлялись никакие компенсаторы. Ремни не спасали – Игоря Рассоховатовича мотало из стороны в сторону, большая голова, будто лишенная соединения с телом, каталась по плечам, отчего маленькому пилоту мнилось, что она сейчас перекувыркнется на темечко и ему придется управлять кораблем будто вверх тормашками.

И только у него возникла тень мысли – не прикусить бы язык, как снизу, под самое его кресло могучий великан нанес такой удар, что ремни впились в плечи, в суставах хрустнуло, а голова, катающаяся по плечам, отправилась на третьей космической скорости куда-то за пределы Солнечной системы. Отсюда, из-за пределов Солнечной системы, из Облака Оорта, маленький пилот, тем не менее, прекрасно видел, что делали другие члены экипажа.

Вот рядом Гор с залитым кровью лицом и ужасной ссадиной на лбу. Рот распущен, глаза выкачены, наушники сбиты набекрень, а он силится их поправить жутко трясущимися руками, которые никак не попадают не то что в эбонитовые дужки и прорезиненные динамики, а вообще промахиваются мимо головы штурмана.

А вот Полюс Фердинатович Гансовский, обвисший в кресле и шарящий в поисках застежки по ремням, потому как ему не терпится встать в этой вакханалии сумасшедшей вибрации и самолично проверить работу атмосферных ловушек, которые тысячу раз могли сгореть, а те, что не сгорели, должны были разлететься к чертям собачьим от невозможной тряски. На счастье академика, застежки он нащупать не может, а потому остается крепко принайтованным к самому безопасному для себя месту.

Командир склонился над пультом, и у Биленкина даже здесь, в Облаке Оорта, екает сердце – неужели и его приложило так, что он потерял сознание? Но через мгновение Мартынов поднимает голову, оглядывает экраны состояния движителей и передвигает на пульте управления рычажки. Это невероятно! Невозможно! Но для него будто не существует такой мелочи, как невообразимая тряска. Каким-то чудом он преодолевает ее! Не поддается ей! Действует точно, уверенно, разве чуть медленнее, чем обычно.

И добрейший доктор Айболит в полном порядке. Лишь костяшки пальцев побелели, так крепко он вцепился в подлокотники кресла. А рядом в специальном креплении желтый чемоданчик с красным крестом. Неужели? Неужели доктор готов по малейшему сигналу отстегнуть ремни, схватить чемоданчик и мчаться по извивающимся, будто змеи, коридорам на помощь?! Невзирая на удары молота по корпусу корабля? Не обращая внимания на возросший тангаж, опасный дифферент и раскачку вокруг оси?! Да, способен! Способен, как и все они, члены экипажа «Красного космоса», выполнять, а самое главное – исполнить свой долг.

Биленкин стремительным метеором возвращается на место из далекого и холодного Облака Оорта, и вовремя – Гор вяло машет рукой, и поначалу Игорь Рассоховатович не понимает его, а потом догадка пронизывает затуманенный вибрацией разум – есть пеленг! Вот он, родимый! Наконец-то! Руки на нужное мгновение обретают непоколебимую четкость и уверенность движений, корабль рыскает вниз, желудок устремляется к горлу, рев рвет барабанные перепонки, могучий удар, хруст и чудовищная тишина.

Игорь Рассоховатович, разлепив глаза, не сразу понимает – то, что он воспринял как тишину, всего лишь прекращение той могучей дрожи, которая сотрясала круп… тьфу, корпус корабля. А звуки никуда из корабля не исчезли, и это свидетельствовало, что, как минимум на восемьдесят процентов, посадка прошла успешно.

– Поз… поз… вляю… – пробормотал рядом Аркадий Владимирович, трясущейся рукой ощупывая лысину и лоб. Вот пальцы наткнулись на рану, и лицо штурмана скривилось от боли. – Великолепная посадка, – добавил он более внятно, и Биленкин воспринял его слова не как иронию, а как объективную оценку своего мастерства. По крайней мере, ему так этого хотелось.

– Спасибо… у вас кровь, Аркадий Владимирович, сейчас… сейчас я вам помогу, – маленький пилот принялся возиться с удерживающими тело ремнями и невольно зашипел от боли. Болели каждая мышца, каждое сочленение, каждая клеточка. Такое ощущение, будто его всю ночь раскручивали в центрифуге на двадцать жэ, тренируя для посадки на Юпитер. – Секундочку…

Но едва он успел расстегнуться, встать на дрожащие ноги, придерживаясь за пульт, чтобы не упасть, как дверь в рубку распахнулась и в нее даже не вошел, а влетел Роман Михайлович собственной персоной, одним взглядом оценил обстановку, бросился к Аркадию Владимировичу, каким-то чудом расстегнув на ходу свой желтый чемоданчик и извлекая из него, словно волшебник, бинты, вату, охладители, шприцы.

И пока он возился с разбитой головой штурмана (ничего страшного, эффектно, но не страшно, даже кровопотери почти нет, зашьем, голубчик, лучше прежнего будет), в рубку стремительно ворвался Борис Сергеевич, бросил взгляд на Гора и Варшавянского, понял, что штурман в надежных руках, и подошел к Игорю Рассоховатовичу:

– Докладывайте.

– Основные системы корабля работают в близком к нормальному режиме, командир. Посадка получилась жесткой, надо бы осмотреться снаружи.

– Сам как?

– Будто табун лошадей объезжал, – улыбнулся Биленкин. – Но корабль – молодец. Выдержал, – и маленький пилот с чувством погладил пульт.

Когда Биленкин, облаченный не в пустолазный костюм, который счел чересчур тяжелым и неудобным для внешнего осмотра корабля, а в доху с подогревом и дыхательную маску, вылез из шлюза и спрыгнул на марсианскую поверхность, сердце у него екнуло. И вовсе не от того, что он ощутил себя вторым, после Зои, человеком, ступившим на Марс, а оттого, как лежала почерневшая от прохождения сквозь атмосферу туша корабля. Он отбежал подальше, чтобы окинуть ее одним взглядом, и она еще больше напомнила ему именно тушу, китовую тушу, каких он насмотрелся на острове Ионы, где в свое время работал на китобойном судне.

Нос сигарообразного тела зарылся глубоко в песок, а дюзы задирались вверх. По прикидкам Биленкина, он бы и стоя на плечах Паганеля не дотянулся до их края. Далеко-далеко от кормы уходила глубокая борозда, будто и не корабль лежал в нелепой позе, а брошенный каким-то великаном плуг, которым он пропахал полдиаметра планеты, но затем притомился и ушел отдыхать, оставив инструмент так, как он лег.

Игорь Рассоховатович вернулся к кораблю и пошел вдоль корпуса, ощущая исходящий от обшивки жар. Он вставал на цыпочки, приседал, всматривался в толстые напластования окалины, похожие на неопрятные пласты штукатурки, покрывшей некогда белоснежный корпус корабля. Биленкин даже хотел похлопать по обшивке рукой, но вовремя остановился, сообразив, что даже перчатки не спасут от ожога.

– Ну, что там? – раздалось в наушниках.

– Внешних повреждений нет, товарищ командир, – ответил Игорь Рассоховатович. – Имеется дифферент на нос, надо будет разгребать песок и осматривать. Дюзы – все в порядке.

– Добро. Возвращайтесь, Игорь Рассоховатович. Будем выводить марсоход. Это сейчас главное.

Биленкин хотел заикнуться, что главное – все же корабль, ибо если что-то непоправимое случится с «Красным космосом», то им придется робинзонить на Марсе бог весть знает сколько, но тут же вспомнил о Зое, о Паганеле, и ему стало стыдно за свои мысли.

Кожу лица покалывало. Игорь Рассоховатович оглянулся и увидел, как далекий горизонт затянула красноватая дымка, а над ней висел тусклый, неправильной формы серп Деймоса.

Надвигалась пылевая буря.

Глава 36
Туннель под миром

С извлечением из чрева «Красного космоса» марсохода – головной части будущего марсианского поезда – пришлось повозиться. Отсек, в котором он находился, оказался завален отвалом песка, но откапывать его не представлялось возможности, поскольку землепроходческой техники на борту космического корабля по вполне понятной причине не предусматривалось.

Поэтому в ходе общего мозгового штурма, совмещенного с походным то ли обедом, то ли ужином, созрело решение: использовать катапульту, которая еще на орбите должна была выстреливать марсоход из корабля.

Катапульта, конечно, маломощная, но это являлось даже плюсом – меньше вероятности повредить машину. За руль марсохода уселся Биленкин, напоминая собой циркового, которому предстояло нечто вроде прыжка тигра сквозь горящее кольцо, осложненное тем обстоятельством, что на прыгающем тигре предстояло сидеть и удержаться.

Но Биленкин беспокоился напрасно – все вышло наилучшим образом. Пороховые заряды сработали безукоризненно, когда люк отсека распахнулся и внутрь обрушился водопад красного песка. Машина мягко рванула им навстречу, словно действительно была огромной полосатой кошкой, раздвинула лобастой кабиной сыпучую преграду и, пролетев с десяток метров в условиях пониженной гравитации, так же мягко опустилась на все четыре гусеницы. Маленький пилот дернул рычаги управления, марсоход послушно взревел и сделал круг почета вокруг лежащего корабля.

Не хватало только аплодисментов.

Связаться с Паганелем пока не удавалось, но, по расчетам, до него с Зоей не больше тридцати километров. Немного по земным меркам, но по марсианским – вполне достаточно для того, чтобы отнести предстоящий переход к высшей категории сложности. Тем более через десяток километров пустыня переходила в каменистое плато с торчащими зубьями скал, а еще дальше начинался подъем к высочайшей вершине Солнечной системы – Олимпу. Вулкан грозно нависал над окружающим пейзажем, придавая ему особую мрачность.

Огромные клубы пыли – предвестники надвигающейся бури – то и дело накатывались на марсоход, и Игорь Рассоховатович замедлял ход, опасаясь напороться на выпирающую из песка скалу, которую не засек радар, но которая вполне могла повредить гусеницу. Впрочем, замедление было даже на руку пилоту, который, пренебрегая строжайшим приказом Бориса Сергеевича, после изнурительной посадки так и не смог выкроить хотя бы полчаса, чтобы вздремнуть. Литр крепчайшего кофе и кофеиновые таблетки, которыми его снабдил Роман Михайлович, делу помогали мало.

Вдруг нос марсохода резко осел, задние гусеницы оторвались от песка и крутились вхолостую.

– Что за… – прошипел Биленкин, сонливость слетела махом, он дернул рычаг назад, давая задний ход. Но тут по марсоходу мягко ударило, и он, несмотря на вращающиеся в обратную сторону гусеницы, заскользил вперед и еще круче вниз.

Включенный прожектор метался в темноте, ничего толком не проясняя, работающие на обратный ход гусеницы заставляли марсоход немилосердно вибрировать, пока Биленкин опять не переключился на передний ход, сообразив, что машина не в силах сопротивляться непонятной силе, которая тащила их все вниз и вниз, в недра Марса.

– Что это такое?! – крикнул Варшавянский, хотя нужды кричать не было – в кабину не проникало никаких посторонних шумов.

– Сейчас узнаем, – процедил сквозь зубы Биленкин, и, словно испугавшись его грозного обещания, туннель разошелся, распахнулся, и марсоход вылетел в багровое свечение и, подчиняясь рывку рычагов пилота, тут же остановился.

– Приехали, – задумчиво сказал Варшавянский.

Надвинув дыхательные маски и запахнувшись в дохи с электроподогревом, пилот и врач выбрались из кабины. Они находились внутри огромной трубы, сквозь прозрачный верх которой виднелось марсианское небо, по которому беззвучно неслись огромные тучи песка. Труба состояла из пузырчатых сочленений и слегка светилась голубоватым светом.

Марсоход стоял на краю ровной площадки, которая обрывалась к прямой дороге со множеством прорезанных в ней желобов. В желобах там и тут стояли огромные диски со вспученными прозрачными центрами. Некоторые из дисков покосились, но большинство сохраняли идеально вертикальное положение.

Все та же узнаваемая архитектура Фобоса, если только все эти словно бы текучие, асимметричные трубки, наросты, выступы у кого-то повернется назвать архитектурой. Глаз усматривает в них намеки на регулярность, на целесообразность, но стоит перевести взгляд на что-то другое, и вновь все утопает в серо-коричневой мешанине наплывов, перетяжек, проступающих ребер, до неприятности похожих на костяки издохших в незапамятные времена невообразимо уродливых существ.

– Знаете, что это такое? – тихо спросил Биленкин. И, не дожидаясь ответа Варшавянского, ответил таким же шепотом: – Метро. Марсианское метро. Вон те диски – это, скорее всего, транспорт, а по желобам они катятся.

– Думаете? – Роман Михайлович с сомнением осмотрелся. Громадное сооружение производило впечатление, но отнюдь не метро, поскольку непонятно было – зачем делать трубу столь огромной. – Размеры вам не кажутся чрезмерными?

Биленкин ничего не ответил, подошел к краю платформы и спрыгнул вниз. Там Игорь Рассоховатович подошел к ближайшему диску и заглянул в гондолу. Конечно, ничего похожего на человеческий пульт управления. Да и пульта никакого не было. Имелось лишь то, что Биленкин про себя проименовал «седалище», и свисающие из отверстий ремни. Ремни напомнили пилоту лошадиную упряжь. Скорее всего, диск так и управлялся – натягиванием и ослаблением ремней.

– Игорь Рассоховатович, – раздался в наушниках озабоченный голос врача, – нам тут бродить некогда. Нас ждут. Очень ждут.

– Да-да, – несколько рассеянно ответил Биленкин, – вы пока посмотрите, как мы сюда попали и как можно выбраться. Я сейчас… сейчас…

Диски очаровали Биленкина своей несуразностью как транспортных средств. В них не находилось ничего человеческого, и с первого взгляда было понятно, что перед ним продукт иной цивилизации со своими, нечеловеческими, представлениями о практичности и удобстве. Как человек, мягко говоря неравнодушный к любому транспорту, начиная от велосипеда и заканчивая космическим кораблем, у Игоря Рассоховатовича руки зачесались опробовать диск в движении. То, что он ничего не понимал в его управлении, маленького пилота нисколько не смущало. Он ракетами управлял, так неужели с упряжью не справится?

Поглощенный разглядыванием дисков, Биленкин не сразу понял, что он не один среди стоящих на приколе древних машин. Посторонний шум он принял поначалу за шуршание в наушниках атмосферных помех, но затем сообразил – звук исходит откуда-то из отдаленного места этой пересадочной станции марсианского метрополитена.

До сих пор работающие системы жизнеобеспечения? Игорь Рассоховатович осторожно пошел на звук, что оказалось не так-то просто – приходилось перешагивать через желоба, обходить диски. Кроме того, сгущался мрак, и, задрав голову, пилот увидел клубящуюся пыль – и никакого неба. Буря пришла.

Звук становился отчетливее – будто кто-то проводил по медной тарелке кисточкой с металлическим венчиком, как это делают джазовые музыканты. Теперь Биленкин сначала выглядывал из-за очередного диска, убеждался, что не видит источника звука, на цыпочках перебегал к другому диску, вновь из-за него осматривался. Так короткими перебежками он почти преодолел промежуток между платформами, когда вдруг увидел странную тень около одного из дисков.

Игорь Рассоховатович плотнее прижался к гладкому боку своего укрытия, попытался унять дыхание, а затем выглянул вновь. В сгустившемся полумраке уже было трудно что-то разобрать. Словно многоногая клякса расплывалась неподалеку. Биленкин всмотрелся, отпрянул, присел на корточки, стараясь стать еще незаметнее. Постукал по микрофону и прошептал:

– Айболит, Айболит, вызывает пилот, как слышите, прием.

– Слышу вас хорошо, – голос Варшавянского показался Биленкину настолько громким, что он чуть не подпрыгнул. – Вы где, пилот? Игорь, нам пора…

– Здесь те самые твари, – сказал Игорь Рассоховатович.

– Какие твари?

– Одна, которую мы на корабле ловили, только она выросла, даже больше меня стала. А вторая… второй я раньше не видел. Сидит на нем… похожа на жука… на отвратительного жука…

Варшавянский помолчал.

– Думаете, это Царица?

– Уверен. И сейчас эта парочка грузится в один из дисков.

Биленкин помолчал.

– Их нельзя упускать, Роман Михайлович.

– Мы передадим информацию на корабль, Игорь Рассоховатович, а сами…

– Их нельзя упускать, – повторил Биленкин. – С корабля не успеть, к тому же буря. На чем они сюда доберутся? И кто? Академик? А эти… жукоглазые сейчас сядут в диск, и поминай как звали.

– Нужно обо всем доложить командиру и продолжить путь. Нас ждут, Игорь Рассоховатович. Нас очень ждут.

Биленкин от отчаяния стукнул кулаком по колену, лег на живот и подполз к краю диска. Никого. Вот черт, неужели упустил?!

Вдруг один из дисков загудел, тронулся с места с ужасающим скрипом и вихляя из стороны в сторону. Внутри гондолы расположились Царица и ее сопровождающий. Клеврет, вцепившись лапами в ремни, резко их дергал. Диск постепенно набирал ход, вихляния прекратились, он выпрямился в колее, и даже скрип сошел на нет.

Дождавшись, когда они проедут мимо, Биленкин вскочил, огляделся, выбирая подходящий по его разумению диск, махнул рукой и вцепился в гондолу того, за которым прятался. Если не знаешь, что выбирать, бери первый попавшийся.

Залезть в гондолу оказалось делом нелегким в неудобной дохе, отяжеленной системой подогрева, да еще с баллонами кислорода за спиной. Перевалившись наполовину внутрь, Игорь Рассоховатович обессиленно повисел, потом задрыгал ногами, что со стороны, наверное, выглядело смешным, и втиснулся в гондолу.

– Роман Михайлович, я за ними, – сказал Биленкин, торопливо дергая ремни, но диск не подавал признаков жизни. – Попытаюсь раскочегарить эту колымагу.

– Постойте… постойте, Игорь Рассоховатович, а как же я? Зоя? Паганель?

– Вы ведь умеете водить марсоход?

– Ну, умею… наверное, – неуверенно сказал Варшавянский.

– Не наверное, а в обязательном порядке вы проходили обучение, – повиснув на одном из ремней, который показался Биленкину наиболее многообещающим и относящимся к системе запуска двигателя диска, Игорь Рассоховатович с радостью ощутил, как внутри машины что-то резко уркнуло, взвыло, затарахтело.

– Ага, завелась, колымага марсианская, – не удержался и крикнул Биленкин.

– Вы в порядке? – озабоченно спросил Роман Михайлович. – Все же я считаю недопустимым…

– Держите курс по пеленгу, на курсографе имеется отметка. И быстро не гоните, берегите гусеницы. И с рычагами полегче, там есть небольшая задержка… но вы быстро привыкнете… Пошла, пошла, но, но! – Варшавянскому показалось, что маленький пилот пришпоривает лошадь. – Вот так, вот так, милая…

Диск продолжал опасно раскачиваться из стороны в сторону. Биленкин пробовал различные комбинации ремней, силу натяжения, резкость рывков, но никакой системы пока не мог ухватить. Если она и имелась, то явно нечеловеческая. Один раз диск наклонился так сильно, что чиркнул соседний, проскрежетал по нему, но затем вновь выпрямился. Игорь Рассоховатович напоминал самому себе уже не наездника, оседлавшего норовистую лошадь, а подвешенную на нитях марионетку, которая внезапно ожила и решила управлять с их помощью самим кукольником.

Он вскочил на седалище, забалансировал на нем, ухитрился сунуть ноги в петли наиболее длинных ремней, чуть не сверзился, но сказывалась цирковая закалка – даже после стольких лет отсутствия практики тело, хоть и мучительно, вспоминало навыки эквилибристики.

– Как в цирке, – пробормотал Игорь Рассоховатович.

Он даже боялся себе представить, как выглядит со стороны. Однако дело сразу пошло на лад – вихляния не прекратились окончательно, но резко снизили амплитуду, скорость колеса медленно, но верно увеличивалась. Диск миновал скопище машин и выехал на оперативный простор.

Роман Михайлович, сообразив, что Биленкин полностью поглощен обузданием древней марсианской машины, расспросы прекратил и лишь растерянно наблюдал, как огромный диск, опасно вихляя, будто готовясь вот-вот упасть, катился и катился по желобу, а внутри гондолы дергалась на ремнях маленькая фигурка, похожая на фантош.

Вот диск прокатился мимо, натужно кряхтя и взвывая, и Варшавянский с бьющимся сердцем ожидал, что вот-вот, еще немного – и он не удержится, завалится на бок, и тогда надо будет бежать и вызволять из нитей Биленкина, но каким-то чудом машина продолжала двигаться по желобу туда, куда так быстро проскочил первый диск с Царицей.

Подождав, когда диск с Биленкиным скроется из виду в темноте туннеля, Роман Михайлович вернулся в марсоход. Посмотрел с сомнением на кресло пилота и со вздохом его занял. Конечно, обучение на Земле он проходил. И даже водил марсоход по пустыне Гоби, где располагался один из полигонов ГУКИ. Но… но при этом рядом сидел инструктор и в случае чего мог помочь, перехватить управление.

Варшавянский хорошо помнил инструктора – краснолицего, с маленькими глазками почти без ресниц. Но вот то, чему он его обучал…

Варшавянский положил руки на рычаги, поставил ноги на педали. Ах да, включить! Где тут тумблер включения? Вот этот? Вроде бы… Щелчок, и в машину возвращается знакомое урчание. Помнят руки, помнят! Осторожно двигаемся с места… Куда так быстро?! Упадем с платформы! Где замедление хода? Рычаги… педали… Вроде едем медленнее. Еще бы обзор получше. Должен быть прожектор.

Вот! Вот он – включатель! Все просто! Здесь и надписи есть. Конечно! Кто сказал, что марсоходом управлять сложнее, чем электронным диагностом, а тем более тектохирургом? Нет, товарищ инструктор – капитан бронетанковых войск, вы еще не видели, что такое тектохирург. Да по сравнению с ним… Куда же ехать? Как мы вообще сюда въехали? Раз метро, значит, должен иметься и эскалатор. Уважаемые товарищи, администрация метрополитена убедительно просит вас держаться за ручки эскалатора и пропускать поднимающихся с левой стороны. Раз просят, то уступим.

Прожектор марсохода высветил отверстие, из которого протягивался длинный язык красного песка с отпечатками гусениц. Варшавянский сбавил скорость до черепашьей, и машина медленно въехала в туннель. Он оказался настолько узким, что борта марсохода скребли по выступам. Роман Михайлович хотел прибавить хода, но туннель, как ему показалось, стал сжиматься и разжиматься, что-то мягко подхватило машину и понесло с нарастающей скоростью. От неожиданности Варшавянский прибавил ход почти до максимума, гусеницы взвыли, мотор урчал, и наконец, словно пробка из бутылки, марсоход вылетел на поверхность, упал на все четыре гусеницы, отчего недовольно хрустнули гидравлические компенсаторы, пошел юзом, резко развернулся бортом к ураганному ветру, отчего по кабине словно стукнули резиновым молотом.

– Не видно ни зги, – пробормотал Роман Михайлович, пытаясь хоть что-то разглядеть в обзорном окне. Но из-за плотного мельтешения песка окно казалось экраном телевизора, включенным на мертвый канал. На марсианский мертвый канал. – И где тут пеленг? Азимут? Или хотя бы направление?

В некоторой растерянности Варшавянский оглядел приборную доску. Ага, вот оно – круглое окошечко с двигающимся лучом, который высвечивал на зеленой поверхности светящиеся пятна. И мерцающая точка. Пеленг. Держим курс на пеленг. Никуда не сворачивая. Да и куда он мог бы свернуть в этой буре? Что там Биленкин говорил? Опасность столкновения со скалами? Ну, да, где-то там, за пеленой песка, взметенного почти в стратосферу приливным действием Деймоса, возвышается гора марсианских богов – Олимп. Олимп, ощетинившийся от непрошеных гостей многочисленными скалами, которые прорезаются там и тут, больше похожие на острые акульи зубы.

Роман Михайлович вел марсоход сквозь песчаную бурю, старательно объезжая возникающие на экране радара светлые пятна препятствий – скал или всего лишь камней, чтобы затем возвратить машину на курс – на прямую, соединявшую его с мерцающей точкой.

Назад: Механизм бессмертия

Дальше: Пространство коммунизма

Глава 31 Уничтожитель

Глава 32 Вас вызывает Деймос

Глава 33 Марс жестко стелет

Глава 34 Марсианский прибой

Глава 35 Буря

Глава 36 Туннель под миром