Воспитание космоса
Механизм бессмертия
Глава 25
Кто ты?
Человек в облачении рыцаря стоял перед окном каюты и смотрел на бледный диск Фобоса. Свет окутывал его мерцанием, накладывая резкие мазки на массивную фигуру. Луна казалась страшным нимбом вокруг его угловатой головы в непроницаемом шлеме, из-под которого доносился хрип астматического дыхания. Камень был бледной радужкой с пятнами метеоритных ударов, а шлем – зрачком, из которого и взирало в космическую бездну загадочное существо.
– Кто ты? – тихо, одними губами спросила Зоя.
Но рыцарь услышал. Он шевельнулся, лязгнули доспехи. Хрипло-свистящее дыхание усилилось. Однако он продолжал стоять к ней спиной.
– Ты не узнаешь меня?
Голос был знаком Зое, но во сне она не могла его вспомнить.
– Кто ты? – так же, одними губами повторила Зоя. Кажется, это единственное, что ей дозволялось спросить. У нее имелись сотни других вопросов. На расстоянии вытянутой руки. Нужно только протянуть и взять любой из них. Они бабочками роились вокруг, бледными ночными бабочками, до того нежными, что даже крошечное касание обезображивало тонкую пыльцу на крыльях.
– Ты повторяешься, – с легкой строгостью сказал рыцарь. И доспехи звякнули. Неодобрительно. – За это можно поплатиться. Ты понимаешь? Я помогу. Зачем люди стремятся в эту великую пустоту?
– Знание, – чуть громче сказала Зоя.
– Знание пустоты? – Доспехи звякнули насмешливо. – Знание пустоты лишь пустота знания. Вот ты. Ты – зачем? Зачем ты здесь? Разве на Земле ты не оставила нечто более важное?
Озноб. Странный сон, в котором ощущаешь озноб.
– Я хотела… хотела полететь, – еще громче сказала Зоя. – И я должна была…
– В пустоте нет места желаниям и долгу, – звякнули доспехи. – Ты ошиблась местом, пытаясь их здесь найти.
– Кто ты?
– Я думал, ты поняла. Разве ты не видишь?
– Нет.
– Я помогу, – звякнули доспехи. – Потерпи.
Потом человек повернулся к Зое, в руке блеснуло лезвие. Шагнул, двумя пальцами оттянул ей веко и вонзил лезвие в глаз.
– Кто ты? – спросила Зоя.
Боли не было, только холод от стали.
Вонзенный в глаз клинок рассек пространство сна. Зоя резко села и увидела Паганеля. Огромный робот, похожий в полумраке на облаченного в доспехи рыцаря, стоял около окна.
– Паганель, – позвала Зоя.
– Ты изменилась, – прогудел робот.
Зоя спустила ноги на пол, ощутила ступнями теплый ворс коврового покрытия.
– Ты что здесь делаешь? – И тут же вспомнила последнее мгновение сна. Потрогала веко. – Ты почему… – хотела сказать «не спишь», но осеклась. А действительно, что делает робот, когда все остальные спят? Играет в свои любимые шахматы с вахтенными дежурными?
– Мне нужно с тобой поговорить, – робот вдруг сложился, резко убавил в росте, пискнули сервоприводы, укладывая Паганеля в его предпочтительное положение – сидя, обхватив стальными ручищами стальные же колени. И у Зои промелькнула странная мысль, что робот делает это не для того, чтобы стать на равном положении с собеседником, а потому, что ему самому его рост кажется чрезмерным.
– О чем? То есть… прости, конечно, говори… я готова, – сердце застучало чаще, как перед экзаменом.
– Я наблюдаю за тобой, – сказал Паганель. – Точнее – я наблюдаю за всем экипажем. Ты изменилась. Не могу указать на конкретные черты твоих изменений, скорее это по совокупности динамики.
Зоя невольно притронулась к животу, но ощущение чужеродности ослабло до неясной, почти незаметной тени. Так ноют натренированные мышцы после нагрузки на пресс.
– Со мной все в порядке, – ответила Зоя. – Тебе не о чем беспокоиться. Если речь о беспокойстве. Ты знаешь, что это такое?
– Я хорошо осведомлен о характеристических чертах эмоционального спектра человека. – Зое почудилась обида в словах Паганеля. Будто роботу не понравился намек на его, робота, ущербность.
– Извини, – она встала, протянула руку к исходящему от корпуса теплу. – Но со мной действительно все в порядке. Не хорошо, не отлично, но в пределах нормы. Среднестатистической нормы по кораблю.
– Кто ты? – спросил робот. И повторил: – Кто ты?
За время отсутствия Зои базовый лагерь переместили из зала Ганеши в Зернохранилище, как оно теперь именовалось на карте Фобоса. Полюс Фердинатович все более укреплялся в мысли, что это никакое не хранилище, а некая система жизнеобеспечения фаэтонского ковчега, но, как бывает с большинством топонимов, случайное наименование, не имеющее отношения к сути, тем не менее закрепилось.
Питающие энергетические кабели и инфошины толстыми скрутками протянулись по лабиринту нитями Ариадны, так что теперь здесь невозможно было потеряться.
Зоя еще раз сверилась с экспедиционным заданием, отстучала сигнал успешного прибытия на исследовательскую базу.
Паганель сгрузил с платформы очередную порцию модулей долговременной памяти, коробки с кинопленкой и бобины с магнитными лентами, снарядил ими переносные вычислители, которыми изначально предполагалось исследовать климатические особенности Марса, но здесь, на Фобосе, они оказались незаменимыми средствами накопления и первичной обработки данных.
Зоя чувствовала себя удивительно. Ее переполняло ощущение бодрой силы. Хотелось петь. А еще больше – работать. Она еле сдерживала себя, заставляя методично выполнять все процедуры нового исследовательского цикла. Заполнить журнал. Проверить исправность аппаратуры. Протестировать МДП, весьма капризные и не терпящие торопливости. И совершить еще десятки действий, прежде чем приступить к выполнению задания.
О причине подобного вдохновения она запрещала себе думать. Не важно, какого цвета кошка, главное, чтобы она ловила мышей. Не важно, кто и что толкает ее вперед, главное, получить еще одну порцию знания в копилку человечества. Все справедливо. Ты – мне, я – тебе. И нейтралитет. Вооруженный. Или, по крайней мере, настороженный.
– Туда, – уверенно показала Зоя, когда все подготовительные работы были завершены. Мимо колонн, похожих на паучьи лапы с огромными витками сухожилий на многочисленных сгибах. Мимо отверстий в слоистых стенах, затянутых витками паутины, похожей на вытянутые из тела вены, бугристые от атеросклеротических бляшек.
– Странные растения, – передал робот, осторожно сдвигая гирлянды дряблых мышц, из которых давным-давно ушел тонус напряжения.
– Это не растения, – сказала Зоя. – Мышечный центр ковчега. Его движитель. Я так думаю, – торопливо добавила, хотя не ощутила в себе ни капли сомнения. Точное знание, возникшее ниоткуда.
– Предполагаешь, что фаэтонцы являлись биологической, а не технологической цивилизацией? – Паганель перешагнул через свищ в полу, упрятанный в воспаленных складках плоти движителя.
Зоя не удержалась и остановилась внимательнее рассмотреть прободение. Регенерационные механизмы пришли в негодность в незапамятные времена, включаясь спорадически и реагируя неадекватно повреждениям. Свищ образовался от излишнего впрыскивания фагоцитов, которые не только уничтожили очаг гниения, но и сожрали огромную массу вполне пригодной ткани.
Включив фонарик на колпаке, Зоя увидела его отражение на черной поверхности глубоко внизу. Фагоциты среагировали на свет, вспучив черноту множеством отростков, которые поползли по стенкам прободения вверх, к Зое.
Паганель ожидал ее, но ничего не спрашивал. Лишь его оптика подсвечивалась багровыми точками лазерного дальномера и дистанционного анализатора. Зое показалось, будто это огоньки интереса в окулярах робота.
С каждым новым проходом через мембраны и сфинктеры Зоя видела все больше повреждений и разрушений. Ковчег отчаянно сражался с энтропией, но та ползучим и неумолимым наступлением брала верх. Грибки пожирали уцелевший эпителий и свисали с потолка зеленоватыми фестонами. Уступая космической стуже, хитин шел трещинами, крошился, отслаивался от движительных опор струпьями, а холод все глубже прожигал сложную систему тяг маневровых систем.
Ей стало жалко этот когда-то могучий корабль.
Но чем глубже они погружались в святая святых ковчега, тем сильнее стучало сердце Зои. Она еле сдерживала шаг, следуя за Паганелем, но еще труднее было сдерживать язык, чтобы не подсказывать роботу нужное направление. Зоя точно знала, куда идти. Более того, ноги сами несли ее, и приходилось даже останавливаться, когда Паганель сворачивал, чтобы осмотреть боковое ответвление.
– Ну, что там? – спрашивала она нетерпеливо робота, совершенно позабыв, что ей как старшей группы следовало не полагаться на Паганеля, а идти туда самой, осмотреть все собственными глазами и как бы убедиться, что это всего лишь еще один аппендикс колоссальной выделительной системы ковчега.
Все отходы движителя и других систем корабля поступали сюда, заполняя пузырчатые камеры и расщепляясь в отростках, которые со столь ненужной тщательностью осматривал Паганель. Но клоака одновременно служила надежным укрытием для самой важной части ковчега, близость которой Зоя ощущала через все более сильное шевеление в животе и груди. Будто в ней пробудился огромный склизкий червь.
– Аналогичная структура, – неизменно отвечал Паганель, и Зое хотелось крикнуть: так какого черта мы их столь тщательно осматриваем?! Приходилось прикладываться к трубочке и заполнять рот холодной водой. Медленно сглатывать.
Как ни удивительно, но при всей своей методичности Паганель не заметил ответвления, ведущего в нужном Зое направлении. Он прошагал мимо, лишь скользнув фонарем по складке. Подобные складки им встречались неоднократно, и робот огромными ручищами расширял их, чтобы в очередной раз найти лишь пустоту, но теперь нисколько не озаботился ее осмотром.
– Стоп машина, – скомандовала Зоя. – Паганель, это здесь.
– Что здесь? – Робот вернулся к складке. – Ничего интересного. Необходимо двигаться дальше.
Зоя ощупала мембрану, отыскала нужную точку. Нужен укол центральным пальцем с каплевидным когтем. Но можно обойтись и нажатием нелепого тупого отростка, упрятанного под слоями пустолазного костюма. Сильно. Еще сильнее. До упора, ощутив, как в толще мышц неохотно пробуждаются нужные натяжения.
– Свети мне, – сказала Зоя Паганелю и протиснулась в узкую щель. Одновременно она ощупывала бугристые сухожилия, кое-где ударяя по ним кулаком, пытаясь вернуть им былую эластичность. Инъекция расслабляющего им не помешает, но откуда ее взять? Поэтому приходилось продвигаться медленным шагом, ощущая, как спазм все же ослабляется, складка расходится.
– Осторожнее, – предупредила Зоя робота, – двигайся медленно, не повреди.
Еще шаг, еще, здесь эпителий сохранился почти полностью – прозрачные отростки, соединяющие стенки, утончаются, лопаются, выделяя на разрывах опаловые капли смазки. А значит, уже близко, уже здесь, и Зоя упирается локтями, продирается вперед, и ее встречает внезапная пустота, в которую она почти падает. Стальная рука ее удерживает, и вот они с Паганелем стоят в столь нужном Зое месте.
Лучи фонарей скрещиваются, расходятся, вновь сходятся, вырывая из мрака все новые и новые детали. Сердце Зои екает, замирает, когда свет обнаруживает пустоту там, где ее не должно быть.
Как же так?!
Где?!
Но тут же луч фонаря Паганеля скользит по округлым выступам пола, и Зоя понимает – так и должно быть. Чересчур много времени. Чересчур неблагоприятные условия. Режим глубокой консервации. А значит, придется поработать.
Свет их фонарей индуцирует ответное свечение в полости. Она огромна, гораздо больше всего того, что экспедиция обнаружила внутри Фобоса. И похожа на опрокинутую вниз вершиной пирамиду. От самого дна, где они с Паганелем, и до самого верха раскручивается сложное переплетение жилистых спиралей. Кое-где переплетение разорвано, и оттуда свисают безобразные лохмотья. Верх провисает расслабленными лепестками, которые соединяются высохшими нитями, похожими на те, сквозь которые протискивались Зоя с Паганелем, но более крупные и практически умершие, лишь по некоторым еще пробегают бледные огни.
Там, где спираль скручивается в тугую точку, – возвышенность, будто сложенная из множества странных деформированных костей. Зоя различает огромные черепа без глазниц, сочленения позвонков, на шипах которых почему-то тоже отрастают крошечные черепа, кости рук с невозможно длинными пальцами, по всей длине украшенные серпами когтей.
– Что это? – спрашивает Паганель, и в его металлическом голосе слышится почти человеческая растерянность.
– Самая важная часть ковчега, – говорит Зоя, но тут же поправляется: – Мне так кажется.
Они совсем крошечные на фоне открытого им безумия.
– Здесь что-то есть еще. – Паганель медленно ведет лучом света по пространству вокруг центрального выступа, на котором и должна находиться нужная Зое вещь.
Похоже на огромные булыжники. Они словно погружены в эпителий – часть полностью, высвечиваясь изнутри бледными тенями, у других наружу проступают округлые бока с прочерченными линиями, как на морской гальке где-нибудь на берегу Черного моря. Только здесь не море, а это – не камни.
Зоя переступает с булыжника на булыжник, отыскивает нужный, ключевой. Он не поврежден. Лишь выпирающая из усохшего эпителия часть слегка покороблена. Не страшно. Камни умеют лечить себя. Зоя осторожно поддевает его, вытаскивает и водружает на груду костяков, в теменную впадину огромного безглазого черепа.
– Помогай мне, – бросает Паганелю и возвращается за следующим камнем.
– Порядок важен? – Робот подхватывает сразу два и несет к выступу.
– Нет, – отвечает Зоя. – Теперь не важен… мне так кажется, – но это уже бесполезное оправдание.
«Зоя, откуда ты все это знаешь?» – вот какой вопрос она ждет от Паганеля. Но робот его не задает. Он выполняет приказ, как и положено роботу в экспедиционной смене.
Груда камней на постаменте растет. Зоя укладывает их друг на друга, и они какой-то силой сохраняют невозможное равновесие, лишь слегка покачиваясь. В них рождается собственное движение, которое закручивает сложенные колонны спиралями вокруг друг друга. Когда ни Зоя, ни Паганель больше не могут дотянуться до вершин этих спиралей, остальные камни тоже начинают двигаться, сползаются к постаменту будто живые, взбираются, втискиваются.
– Это не опасно? – запоздалый вопрос Паганеля.
– Нет, – говорит Зоя. Хотя точно знает иной ответ.
Камни надстраиваются друг над другом, образуя спираль из колонн.
– Они плавятся, – Паганель отступает от спирали, плечевые фонари резче выхватывают из сумрака происходящее. – Похоже на тессеракт. Трехмерную проекцию четырехмерного куба.
Робот прав. Кажется, будто камни сделаны из мягкого материала. Из воска. А сооружение – как огромная свеча. Булыжники подтекают, промежутки между ними заполняются, и вот спираль сменяется странной формы сооружением, похожим на составленный из кубов крест.
Углы креста ярко вспыхивают.
Глава 26
День гнева
Вызывал командир корабля, и Георгию Николаевичу пришлось привести себя в парадный порядок, облачиться в новый, незамасленный комбинезон, прихватить журнал дежурств на случай, если у Бориса Сергеевича возникнут вопросы по функционированию движительных систем, и отправиться в тот закуток, где располагался Мартынов.
Там же находился и Полюс Фердинатович, почему-то весьма хмурый, отчаянно трущий гладко выбритый подбородок.
– Заходите, Георгий Николаевич, – Мартынов крепко пожал ему холодную руку и указал на свободное седалище, дьявольски неудобное. – Как самочувствие?
– Вполне, – несколько недоуменно и настороженно произнес Багряк. С какой стати Мартынова интересует его самочувствие? Неужели?.. Нет, не может быть! – Чувствую себя прекрасно, товарищ командир! – бодрее отрапортовал Георгий Николаевич, дабы убедить Мартынова в своей прекрасной физической и психологической форме.
– Отлично, – кивнул командир. – Я попросил вас прийти, Георгий Николаевич, чтобы узнать о состоянии движителей. Наше пребывание на орбите около Фобоса подходит… гм… – Мартынов быстро взглянул на Гансовского, – завершается. Через день или два предстоит сделать маневр по переходу на расчетную орбиту экспедиции и высадки на Марс…
– Это еще… – начал было Полюс Фердинатович, но Борис Сергеевич предупреждающе поднял ладонь, и академик замолчал.
– Поэтому я хотел бы, чтобы вы, Георгий Николаевич, приступили к необходимым процедурам по подготовке движителей к запуску.
– Движители абсолютно готовы к запуску, – даже с некоторой обидчивой ноткой доложил Георгий Николаевич и открыл принесенный журнал. – За время пребывания на текущей орбите проделаны следующие процедуры, – приступил он к обстоятельному докладу и даже сам не заметил, как увлекся.
Движители – это движители. Мощь корабля. Его сила и могущество. Термоядерный огонь, пылающий в магнитных ловушках такой мощности, что вблизи возникают релятивистские эффекты. А движитель «Красного космоса» – самый могучий из тех, что до сих пор созданы в Советском Союзе.
Одно название материала, обеспечивающего при нагреве непрерывный поток нейтронов – «коммуний» – чего стоило! Материал группы актиноидов, не существующий вне поля коммунизма в устойчивой форме и занимающий сто третье место в Периодической таблице Менделеева.
– А как вы, Георгий Николаевич, думаете… – спрашивал командир, и Багряк немедленно отвечал, что он по этому поводу думает и какой режим консервации рекомендует после высадки экспедиции на Марс.
Странно, но он вдруг на какое-то время вновь ощутил себя самым обычным человеком. И подобное ощущение вовсе не вызывало в нем отторжения, презрения к собеседникам. Может, между ними не было равенства, но сейчас они беседовали как равные, и даже академик Гансовский увлекся их обсуждением тонкостей движительных систем корабля.
– Добро, – наконец сказал Борис Сергеевич и вернул испещренный заметками журнал Георгию Николаевичу. – Отдохните и приступайте к подготовке запуска движителей. Может, вам нужен помощник?
– Я справлюсь, – сказал Георгий Николаевич. – Разрешите идти, товарищ командир?
Лишь когда он уже отошел от командирского закутка, его охватило недоумение: что это было? Давно неиспытанное, почти позабытое чувство причастности к огромному общему делу. Словно он вновь погрузился в поле коммунизма.
И вот.
Будто специально.
Тревога.
Что-то произошло в движительном модуле.
Шальной микрометеорит?
Случайный сбой автоматов?
Георгий Николаевич бежал в модуль, задерживаясь в каждом переходе лишь для того, чтобы загерметизировать люки. Необходимые действия. Поворот кремальеры до щелчка, удар по аварийной кнопке герметизации.
Драгоценные секунды.
Иначе нельзя.
Что же такое… что же такое… будто специально… в его отсутствие… Обрывки мыслей вихрились в голове.
Хорошо, что не надо дышать… если разгерметизация… кровь вскипит… черт, пусть кипит… сверхчеловеку не нужна кровь…
Последний люк, последняя кремальера, последняя кнопка… вот пульт управления движителем…
– Смотри-ка, – нарочито удивленный голос, – почти уложился! Я думала, тебе не успеть.
Кто это?!
Зоя.
Откуда?!
Зачем?!
– Я думаю, что это всего лишь учебная тревога, – продолжает Зоя.
Что в руке? Пистолет? Для чего? Что она может ему сделать?
Руки живут собственной жизнью. Переключают на пульте тумблеры. Нажимают кнопки. Только бы убедиться: все штатно. Все штатно.
– Движительный модуль, говорит вахтенный, – из динамика голос Биленкина. – Доложите, что у вас происходит.
– Тренировочный блок, – приходится набрать воздуха в легкие. Пока бежал – забыл, что нужно дышать. Видимость. – Все в порядке, случайно сработал блок тренировочного режима по отладке герметичности модуля. Устраняю сбой.
– Вас понял, – щелчок отключения.
– Великолепно, – качает головой Зоя. – Какая ложь! Долгие месяцы тренировки личного некрополя? Да, Багряк?
Она изменилась. Он чувствует. И даже… нет, не боится. Опасается.
– Что тебе нужно? – Сигнал прекратился. Почти блаженная тишина.
– Уничтожить тебя, сумасшедшая. – Каким образом можно уничтожить того, кто и так мертв? Мертвецы бессмертны.
– Отдай мне его, глупая девчонка, – у нее разыгрались нервы. Вот объяснение. У нее всего лишь поехала крыша. – Дьявольщина, отдай пистолет!
Он даже ногой притаптывает для пущей убедительности. Протягивает руку. Глупая нелепая девчонка. Попавшая как кур в ощип. Пожалуй, ее даже слегка жалко.
– Не смей, – качает она головой. – Не смей жалеть меня, – пистолет дергается.
Рука дрожит?
Нет.
Выстрел.
Еще один.
Как глупо.
Его отбрасывает на пульт. Никакой боли. Лишь недоумение. Чего она хочет? Его смерти? Ха-ха…
Кровь льется из отверстий. Пузырится. Чернеет. Капает на пульт. Дымится. Разъедает… разъедает?! Дьявол, дьявол, дьявол… проклятая девчонка! Тревожное перемигивание лампочек. Щелчки предохранителей. Кислота разъедает панель, превращает ее в пузырящуюся массу, которая скукоживается, обнажает внутренности пульта.
Оттолкнуться. Чтобы больше ни единой капли… Но по спине словно бьют молотом. Раз. Еще раз. Насквозь. С такого расстояния – почти в упор.
Новый выплеск крови. Не крови – кислоты. У него больше нет крови.
И вновь трель тревоги.
Теперь настоящей.
Без дураков.
– Георгий Николаевич, тебе, может быть, помочь? – Биленкин. Чертов коротышка. Недомерок. Урод. Мне! Помочь! Ха-ха!
Нужно ответить. А потом разобраться с этой истеричной дурой. Убить. Задушить. Разорвать в клочья.
– Устраняю, – хрипит в микрофон. Кислота на губах. Крошечные капли падают на решетку передатчика. – Все в порядке… все в порядке…
Он лежит. Обездвижен. Будто кусок дерева. Буратино, которому папа Карло еще не приделал ни ног, ни рук. Только глаза – туда, сюда. Отчего-то смешно. Где твой длинный нос, деревянный мальчишка? Любимая сказка детства. Хотя нет. Была еще. Про другого деревянного мальчишку, который в конце получал не театр кукол, а человеческое тело. Он – Пиноккио наоборот. Вместо человеческого тела он получил нечто другое. Всего-то пришлось посадить в себя одно зернышко. Крохотное зернышко давным-давно сгинувшей цивилизации с планеты Фаэтон.
– Ты еще жив? – Голубые глаза чужого мира. Наверное, с Фаэтона. Пристально смотрят множеством зрачков с голубыми радужками. – Это необязательно, но я должна была хоть как-то вознаградить ее, – губы приближаются к уху, доверительно шепчут, обжигают раскаленным дыханием.
Хочется отодвинуться, но он не в силах. Эй, эй, у деревянного мальчишки может вспыхнуть ухо! Это не дыхание. Это – выхлоп. Истечение раскаленных газов из сопла стартующего корабля. Зоя, куда ты летишь?
– Цикл развития еще не завершен, – шепчут губы. – Позволь помочь тебе… я так давно этого не делала, – и Багряк чувствует, как нечто раскаленное вонзается в грудь.
– Каков он, – говорит Зоя. – Великолепен! Совершенен!
Мимодумность.
Именно так Георгий Николаевич определил свое состояние. Мимодумно принять душ. Мимодумно почистить зубы. Мимодумно выхлебать почти весь графин с водой – прямо из горлышка, ощущая, как теплая вода стекает по щекам и подбородку.
Что-то пыталось пробиться сквозь барьер мимодумности. Но куда там! Мимодумность для того и предназначена – ничего не допускать внутрь. Мысли живут отдельно, тело – отдельно. И друг другу не мешают.
Что бы еще такого сделать, пользуясь блаженной мимодумностью? Перестелить койку. Постельное белье – серое и мятое. Долой! В утилизатор. Из пакета – новое, чистое, хрусткое. Аккуратно застелить. Расправить. Эх, чем бы навести грани? Чтобы получился идеальный параллелограмм. Как в казарме. Примять руками. Нет, не то. Нужны две деревяшки. Как школьные линейки для черчения на доске. С ручками. Идеальные приспособления для идеальных линий.
Вот и время завтрака. Приема пищи. Мимодумного поглощения овсяной каши, творожников, оладий, кефира. Так надо, хотя и не нужно.
Мимодумно посмотреться в зеркало. Поправить кожаную куртку. Разгладить широкие лацканы. Тронуть значок – белая ракета на фоне красного диска. Мечта любого земного фалериста – заиметь корабельный знак члена экипажа.
Тупая боль в животе. Слабость. Но все – мимодумно. На уровне фиксации состояния. Состояние – бодрое, но мимодумное.
Шагом марш в столовую. К приему пищи приступить. Ать-два. Ать-два.
Георгий Николаевич широко шагает по коридорам, из модуля в модуль. Движительный модуль – последний, самый дальний. Прогулка не помешает. Хотя и боль не отпускает. Тупит, тупит, тупит.
Мимодумно проходим к своему столику, мимодумно отвечаем на приветствия.
Что с ложной тревогой? Спасибо, разобрался. Предохранитель сбоил. Все в порядке. Каша? Замечательно! М-м-м…
Мимодумно подносит ложку ко рту и понимает, что не сможет принять это внутрь. Даже если насильно впихнет в себя. За маму, за папу, за Зою… При чем тут Зоя? Где Зоя?
А затем тело выходит из подчинения мимодумности и поступает под непосредственное командование резкой боли.
Да что там – резкой! Он ей льстит. Она не резкая. Она невыносимая. Будто в живот поместили бензопилу и со сладострастной медлительностью вспарывают тело изнутри. Этот кошмар ему знаком. Но остальным? Не бойтесь! Не бойся, товарищ Гор, не переживай, товарищ Гансовский, не держите меня под белы рученьки, не поднимайте меня с пола, не устраивайте прямо на столе, сметя прочь посуду и кастрюльку с кашей.
И вам, товарищ Варшавянский, торопливо расстегивающему пиджак и задирающему рубашку вместе с майкой, нечего так смотреть на мой живот, который живет отдельной жизнью. Пучится, опадает, опять пучится, будто нечто рвется изнутри, да никак не прорвется сквозь мертвую кожу с трупными пятнами.
А вот и товарищ Зоя появилась. Смотрит. Наблюдает. Кусает губки. Ничего не предпринимает. Пальцем не шевелит. Ан нет. Пошевелила. Подала полотенце товарищу Варшавянскому. Глаза выпучены у дорогого и добрейшего нашего Романа Михайловича. С таким ему вряд ли приходилось сталкиваться. Обматывает руку полотенцем, нажимает на живот, будто стараясь вдавить внутрь то, что из него рвется.
– Держите! Держите крепче!
Зачем кричать, когда все бесполезно?
– Хирургический набор! – добрейший Роман Михайлович жутко рвет рот в крике. – Зоя, набор!
Зоя тебе не помощница, добрейший Роман Михайлович, Зоя – наблюдатель. Она будет смотреть, не отрываясь, до самого конца. До самого его конца, который уже наступил.
Варшавянский отдергивает обмотанную полотенцем руку, и живот Багряка взрывается кровавым фонтаном. Черные брызги хлещут по лицу Гора и Гансовского. А из пузырящейся массы метаморфоза выползает неуклюжее тело.
Где-то и когда-то я такое видел. Безглазое. Черное. Отвратительное, как и все новорожденное. Чем-то похожее на тушку ощипанной курицы, если только бывают курицы с огромной зубастой пастью на длинной шее и клешнями там, где у тушки должны быть рудиментарные крылья. Выпрямляется, отталкивается лапами, и открывает беззащитное брюшко, все еще соединенное с отцовским телом переплетением бугристых жил.
Тянет. Сильнее, чтобы порвать ненужную связь. Избавиться от обузы получеловеческого существования. Но Варшавянский опережает. Вот что значит опыт военного хирурга! Нож рассекает жилы, выпуская новый фонтан черной крови.
А где Зоя? Я хочу видеть этого человека… ее глаза… ее множество глаз… почему у нее так много глаз… и все смотрят на меня…
В руке Гора лучевой пистолет. Откуда? Он знал?! Он ждал?! Почему? Ах, нет… он же вахтенный… даже на корабле вахтенный должен быть вооружен…
– Нет! – кричит Варшавянский. – Не смей! Кислота!
Конечно, добрейший Варшавянский уже понял, что моя кровь – кислота. Все вокруг пузырится. Тронешь – разъест. Тронешь – съест. Вон как разевает пасть. Сколько их у него? Того, что во мне…
Отпрянули… смотрят… с отвращением смотрят на богатство моего внутреннего мира, которому стало тесно прятаться от посторонних глаз… от множества посторонних оранжевых глаз… откуда у нее столько глаз?
Гор все же стреляет. Мимо. Это невозможно, но он промахивается с такого расстояния. А еще фронтовик! Что ж ты так… мазила… не нравится тебе богатство моего внутреннего мира? Не соответствует оно кодексу строителя коммунизма? Ну да… страшновато, жутковато, безглазо, стозевно, склизко, мерзко… и кто виноват? Кто виноват, что я таков?
Падаю…
Обрушиваюсь…
Кислота разъела стол, на котором так удобно лежать, давая жизнь чудищу, что внутри.
– Нейтрализатор! Срочно нейтрализатор! Вниз! Вниз! – Крик и топот. – Паганель! Протягивай! Протягивай!
А ее лицо заслоняет красный диск. Оказывается, отсюда, с поел, красный диск виден лучше всего. Нет ничего, кроме красного диска.
Проклятая планета. Планета проклятых. Каждый, кто связывается с ней, обречен на смерть. Разве это непонятно?
Мы все умрем. И оранжевые глаза согласно жмурятся. Зрачки в них дрожат. Они с удовольствием наблюдают за рождением чудовища, которого теперь почти ничто не соединяет с отцовским организмом.
Остались крохотные ниточки. Последние нити жизни. Моей жизни.
Что-то холодное растекается вокруг. Не надо холодного! Я не люблю холодного! И моему богатому внутреннему миру холод противопоказан. Он чересчур быстро охладит хитиновый панцирь. Это вредно! Очень вредно!
Морозный воздух. Ледяной ветер. Как будто опять там, подо Ржевом… я убит подо Ржевом… я умер на Марсе…
Паганель направлял штуцер брандспойта на пузырящуюся лужу кислоты. Она уже проела железные решетки поел и теперь стекала туда, где бежали шины проводов и связки труб. Освещение мигнуло.
– Где? Где оно? – Гор водил лучевым пистолетом из стороны в сторону, но за клубами ледяного пара ничего не было видно.
– Не стреляй! – еще раз крикнул Варшавянский, и словно в ответ нечто метнулось сквозь пар, ударило Гора, сбило с ног, отскочило, врезалось в Зою, издало резкий скрип, рвануло к распахнутой двери, сложило встопорщенные лапы, скукожилось до размеров футбольного мяча и выкатилось прочь.
– Не уйдешь, зараза! – Гор оттолкнулся от пола, вскочил на ноги и выстрелил вслед чудовищу. Поставленный на минимальную мощность лазерный луч чиркнул по поелам, взбугрил багровую линию расплава, уперся в дверь.
– Прекратить стрельбу! – голос командира. – Я вхожу!
Мартынов. Тоже с пистолетом. Но не с той вахтенной пукалкой, что в руках у Гора, а с серьезным излучателем, каким и обшивку вспороть недолго. Осматривается. Воют вентиляторы вытяжки. Клубы ледяного дыма втягиваются в потолочные отверстия.
Варшавянский на коленях около распростертого тела. Вспоротого. Выпотрошенного.
– На корабле – чужой организм, командир, – докладывает Гор. – Ушел через дверь. Кажется, я его слегка поджарил.
Командир кивает, опускает излучатель, идет к телу Багряка.
Варшавянский разводит руками. Кажется, будто он благословляет принесенную жертву.
– Все. Мертв.
Командир смотрит на огромную дыру в теле. Осторожно касается носком ботинка оплавленных кислотой решеток поел, что опасно прогнулись внутрь.
– Паганель, Зоя, срочно в трюм, оценить повреждения. Продолжить там нейтрализацию кислоты, – командует Борис Сергеевич. – Ждите на подмогу Биленкина.
Словно в подтверждение свет вновь мигает. Переключается на тусклый аварийный.
– Выбило предохранители, – говорит Гор. – Что с тварью? Уйдет ведь!
Мартынов дергает головой. Странное, нервное движение.
– Потом. Ты – на вахту. И убери ты этот треклятый лучевик!
Гор смотрит на руку, сжимающую пистолет, и сует его в кобуру.
Глава 27
Чужая
В лазарете было холодно. Даже не так – очень холодно. Борис Сергеевич прошел через развернутый шлюз стерилизации, где его попеременно обдавали то стылым воздухом, то жаром, то вспышками кварца, то облаками чего-то душисто-антисептического. Под конец он облачился в длинный, до пят, халат и надел очки-консервы с затемненными стеклами.
Несмотря на царившую в импровизированной патологоанатомической лаборатории стерильность, сквозь благоухание антисептиков ощутимо попахивало гнилостью. Звякали инструменты, щелкала диагностическая машина и шуршала исторгаемой перфолентой. Роман Михайлович стоял у пульта и направлял движения хирургических манипуляторов. На экране светилось изображение, подаваемое с окуляров «Диагноста-3».
Распростертое в алюминиевой лохани тело окружали заиндевевшие штуцеры, от которых тянулись покрытые изморозью трубки к огромным баллонам. Периодически щелкали клапаны и выпускали на препарируемое тело ледяное облако.
– Разлагается с огромной скоростью, – сказал Роман Михайлович. – Пришлось приспособить аргоновые баллоны из реакторного модуля. А вскрывать промороженный… промороженное тело – та еще задача… – Он неловко дернул рукой, вывернул плечо нечеловеческим образом, направляя хирургический манипулятор.
– Это заразно? – Мартынов кивнул на пристроенный ко входу в лазарет тамбур очистки.
– Теоретически – да. – Варшавянский отпустил манипуляторы, и те зажили собственной жизнью, рассовывая нечто невидимое по рядам крошечных ампул, стоящих около тела. – Как в любом мичуринском процессе самоизменения важен агент повышения вероятности. Хочешь получить ветвистую пшеницу и арбузы на березе – обеспечь поле коммунизма высокой напряженности. Хочешь, чтобы внутри человека вызревало чудище, помести в него источник некрополя.
– Ты его нашел? – быстро спросил Борис Сергеевич. – Этот источник?
– Он носил при себе генератор некрополя из курсографа. Но имеются и какие-то чужеродные фрагменты. Я не исключаю, что это последствия попадания под воздействие сильнейшего некрополя еще там, на Луне. Оно и запустило первичный метаморфоз. Но это все догадки, – Варшавянский покачал головой, – необходимые тесты не сделаешь. Напряженность некрополя сейчас очень слабая, а мои машины предназначены для того, чтобы лечить живых, а не изучать некрометаморфозы.
– Но с Джоном Доу ты справился, – сказал Мартынов. – Постарайся и с этим разобраться. Любую помощь я тебе обеспечу.
Варшавянский вздохнул, отошел к высокому табурету, присел, помассировал колени.
– Тело придется кремировать, – наконец сказал он.
– Но…
– До возвращения на Землю его не сохранить. – Варшавянский обхватил себя руками за предплечья. – Даже в таком холоде процесс разложения уже не остановить.
Добрейший Роман Михайлович ни о чем не расспрашивал Зою. И даже толком не обследовал, а усадил за свой столик, вскипятил воду и заварил чай по-варшавянски – прямо в кружке, не жалея заварки. Кипяток был крут, ручка алюминиевой кружки обжигала пальцы, а чаинки попадали в рот, так что приходилось их отплевывать в услужливо подставленную чашку Петри. Внутреннее клокотание, которое било Зою, будто током, утихало. Ей захотелось расплакаться Варшавянскому в белый халат, но она сдержалась, прихлебывая чай и ощущая, как по щекам катятся слезы.
Варшавянский тактично занимался своими делами – возился с перфолентами «Диагноста-3», рассматривая их на просвет. Затем достал схему «Красного космоса» и расстелил его на столике рядом с Зоей.
– Как думаешь, где он может прятаться?
– Это… чудовище?
– Да-да, это чудовище, – почти с нетерпением сказал Варшавянский. – Где его ловить, а главное – как искать? Такую мелкую тварь…
Зоя отставила кружку и тоже склонилась над схемой. Вместе с Варшавянским они просмотрели все возможные варианты убежища для чужого. Их оказалось чересчур много. Только в таких ситуациях понимаешь – насколько огромен корабль и как много в нем потаенных мест. Они исчеркали карандашными пометками жилой модуль, перешли к модулю жизнеобеспечения, но тут сработал интерком и голосом Биленкина попросил весь экипаж собраться в кают-компании.
Командир, Гор и Гансовский развернули в кают-компании штаб по поимке чудовища.
– Интересно, интересно, – пососал трубочку Гор, разглядывая не без гордости принесенную Романом Михайловичем схему корабля, испещренную пометками, – великие умы думают одинаково, – вынес вердикт и широким жестом раскатал по составленным в ряд столам подробнейшую проекцию «Красного космоса». Пометок там оказалось гораздо больше. Соответственно, гораздо больше мест, где могло укрыться чудовище.
– Мы тоже кое-что обмозговали, – пояснил Гор. Хлопнул в ладоши: – Так, товарищи, попрошу сесть ближе, каждая группа получит инструктаж, и никто из вас не уйдет обиженным.
Группы сформировали в следующем составе: Варшавянский и Громовая, Гор и Биленкин, Паганель и Армстронг. Гансовский оставался в штабе поиска чудовища, то есть в кают-компании, отмечая на схеме передвижение групп и осмотренные отсеки и закоулки корабля, а Борис Сергеевич расположился в рубке, координируя действия экипажа.
Каждая группа получила схему мест осмотра, портативные сварочные аппараты в качестве оружия, переговорные устройства. Маленький Биленкин лихо водил громоздкой штуковиной из стороны в сторону и извлекал из агрегата яркую вольтову дугу, пока Гор не пригрозил отнять у него игрушку.
Зоя тоже сделала несколько пробных зажиганий, а вот Роман Михайлович таскать на себе сварочный агрегат категорически отказался.
– Да ты у нас прямо Ганди, – усмехнулся Гор.
– Я прикрою, – сказала Зоя, – не беспокойтесь, Аркадий Владимирович.
– Уж об этом я беспокоюсь меньше всего, – заверил Гор.
Зое и Варшавянскому достались модуль жизнеобеспечения и часть склада, где хранились лекарства, медицинское оборудование и прочее хозяйство Романа Михайловича. В первые часы поиска Зоя не выпускала сварочный агрегат из рук, готовясь немедленно пустить его в дело, но накал опасности постепенно снижался, и она перекинула неудобную штуковину за спину, как ружье, но так, чтобы одним движением сдвинуть его на живот и пустить в ход.
Судя по переговорам других групп с командиром, их поиски также не увенчались успехом. Никакого чудовища, никаких его следов.
– Так мы ничего не найдем, – вынес вердикт Биленкин, когда все группы вновь собрались в кают-компании. – Эта тварь слишком маленькая. Притаилась в каком-то закуточке, который и на схеме не отмечен.
– Игорь Рассоховатович, у вас есть предложение? – поинтересовался Гансовский. – Может, выскажете его?
– Продувка, – кратко ответил Биленкин.
– Чего? – переспросил Гор. – Я не ослышался?
– Если ты услышал слово «продувка», то нет, не ослышался, – сказал маленький пилот.
– Ты представляешь, что для этого нужно сделать? – Аркадий Владимирович даже трубочку извлек из кармана куртки. Но в рот ее сунуть забыл.
– Что такое эта самая «продувка»? – спросила Зоя. – Никогда о таком не слышала.
– И лучше бы не слышала, – сказал Роман Михайлович. – Уважаемый Игорь Рассоховатович склонен к варварским методам решения проблем.
– Почему варварским? – Биленкин вскочил со стула. – Почему варварским? Вспомните «Лунную радугу» и эпидемию «серебристой проказы» на ней. Если бы не это варварство, до базы не долетел бы никто. А так – полная стерилизация.
– Уважаемый Игорь Рассоховатович предлагает полную разгерметизацию корабля, – объяснил Зое Роман Михайлович. – Это и называется у космических волков «продувкой».
– Нам придется сбросить чертову уйму кислорода, – сказал Борис Сергеевич.
– Предварительно понизим его содержание до минимума, а потом доберем в атмосфере Марса, – предложил Полюс Фердинатович.
Зоя была уверена, что не сможет проглотить и ложку супа. Особенно здесь. В столовой. Где все и произошло. Конечно, кровь смыли, столики расставили по местам, но память вновь и вновь прокручивала жуткую картину агонизирующего Багряка, распоротого от горла до паха.
– Ты почему борщ не ешь? – Биленкин перестал привычно шумно хлебать и посмотрел на Зою. – Не любишь? Так я тебе могу с щавелем принести, – он кивнул на рядок кастрюль, стоявших на сервировочном столе, к которому каждый подходил и наливал, накладывал то, что ему хотелось.
– Ей не нравится твое чрезмерное хлебание, – сказал Гор. – Нельзя ли это делать не так шумно, не так быстро и не столь брызгообразующе?
Биленкин отхлебнул.
– Как-как ты сказал? Брызго… чего?
– Я с щавелем себе налью, – сказала Зоя и понесла так и не початую тарелку к утилизатору.
Над кастрюльками размышлял Роман Михайлович, открывая попеременно крышки и принюхиваясь к исходящим запахам.
– Аппетита нет? – проницательно заметил Варшавянский.
– Да. Наверное, из-за того, что здесь… – Зоя пожала плечами. – Мне бы такую выдержку.
Роман Михайлович тоже посмотрел на столовую, на все еще препирающихся Биленкина и Гора, глубоко задумавшегося над жареной картошкой Полюса Фердинатовича, на Армстронга, который, конечно же, ничего не ел, а просто сидел за столиком в углу и вертел в руках солонку.
– Я думаю, что они чувствуют то же, что и вы, – сказал Варшавянский. – А у Биленкина вообще нет аппетита. Он потому так и хлебает, чтобы побыстрее отсюда сбежать.
– Так, может… может, надо было всем перебраться в кают-компанию? Хотя бы на время. До тех пор пока… – Зоя тряхнула головой. – Пока все забудется.
– Пожалуй, я возьму суп с щавелем, – Роман Михайлович зачерпнул половником погуще и положил в миску. – Корабль не для того, Зоя, чтобы превращать его отсеки в мемориальные комнаты. Стоит только раз уступить тяжелым воспоминаниям, и вы не заметите, как сюда больше никто не зайдет. Понимаете? Нужно продолжать жить и работать так, будто ничего не случилось.
– Ничего не случилось? – переспросила Зоя злым шепотом. – Здесь погиб… человек… и не просто… его распороли… выпотрошили… а вы говорите… – она хотела еще что-то сказать, но Варшавянский взял ее за локоть, сжал.
– Не поддавайтесь, Зоя, – Роман Михайлович увлек ее за собой к столику. Тому самому столику, который так никто и не занял, хотя теперь он ничем не отличался от других.
Зоя напряглась, хотела остановиться, но ноги несли ее вслед за Варшавянским, и она вдруг ощутила, что сможет это сделать – спокойно сесть, спокойно поставить перед собой тарелку, спокойно намазать хлеб горчицей, столько, чтобы из глаз потекли слезы. Не от жалости, не от тоски, нет! От горчицы. Едкой и злой. Как она сама.
– Зоя, ты куда от нас?! – воскликнул Биленкин.
– Ты слишком брызгаешься, – ответил Гор. – Вкушай пищу неторопливо, вдумчиво, размышляя о высоком.
– Мой рост меня устраивает, – буркнул Игорь Рассоховатович.
Роман Михайлович внимательно смотрел на Зою, пока она не отправила в рот вторую ложку супа, и только затем принялся за еду.
– Вы позволите? – Армстронг отодвинул стул и вопросительно посмотрел на Зою.
– Присаживайтесь, присаживайтесь, – махнул рукой Роман Михайлович.
Зоя невольно потянула носом, но от Армстронга ничем не пахло. Он был запакован в термокомбинезон, больше похожий на пустолазный костюм, только без колпака и баллонов на спине. Охладители работали на полную мощность, и от заг-астронавта веяло неожиданно свежим морозцем. Морозко, вспомнила Зоя данное Биленкиным Армстронгу прозвище.
– Как ваше… э-э… самочувствие? – нашел подходящее слово Роман Михайлович. – Жалобы? Пожелания?
– Человеческих мозгов в вашем меню нет, – сказал Армстронг, продолжая пристально разглядывать Зою. – А в остальном вашими молитвами. Благодарю.
– Да-с… – Варшавянский смешался, но расспросы прекратил. Молча доедал суп.
Зоя зачерпнула ложкой еще горчицы, подумала, присыпала ее сверху солью с горкой и отправила в рот. В голове стало горячо, но это нисколько не помешало волне злости наполнять тело. Злость рвалась наружу, и Зоя даже ухватилась за столешницу, чтобы не выпустить ее. Злость распирала изнутри.
– Вам нехорошо? – спросил Армстронг. – Вас что-то грызет?
– Совесть, – сказала Зоя. – Слышали о таком?
– О да, – кивнул головой заг-астронавт, – и даже видел, во что она может превращаться, если слишком долго пренебрегать ее советами.
Роман Михайлович переводил взгляд с одного на другого, не совсем понимая – что они говорят, а главное – зачем? Хмыкнул неловко.
Зоя поднялась:
– Благодарю за компанию. Скоро заступать на вахту, поэтому разрешите откланяться. Приятного аппетита, Роман Михайлович.
И, ничего не сказав Армстронгу – ну, не приятного же аппетита ему желать, учитывая его прошлые гастрономические предпочтения, Зоя вышла из столовой. Последнее, что она расслышала, как Варшавянский мягко говорил Армстронгу:
– Зря вы так, батенька, зря. Вам давно пора менять режим питания…
– Мертвечина, – пробормотала сама себе Зоя. – А кто из нас не мертвечина?
В каюте ее ждали.
Багровый свет Марса изливался из окна, заставляя вещи отбрасывать густые и причудливые тени. Зоя остановилась на комингсе, всматриваясь, во что превратилось ее убежище, – будто трехмерная карточка Роршаха, где чернильное пятно силой воображения трансформировалось то в низкие кресла и столик, то в притаившееся чудовище.
– Ты здесь? – спросила Зоя.
Тишина. Ни дыхания, ни шороха.
Она потянулась к выключателю, но наткнулась на нечто странное – словно в воздухе висела высохшая древесная ветвь, узловатая, покрытая морщинистой корой. Зоя провела пальцами по ней, ощущая острые зазубрины, вздутия, потом крепче ухватилась и дернула.
Чудовище оказалось гораздо больше того, что вылупилось из Багряка. Только теперь Зоя сообразила – оно висело на потолке, ожидая ее прихода – черное, безглазое, многосуставчатое. Багровые отсветы Марса прокатывались по его лакированной коже. Наверное, так выглядели лунные жители в романе Герберта Уэллса, но если те лопались при ударе, представляя собой лишь надутую каким-то газом жуткую оболочку, то это чудовище было твердым.
Цепкие лапы обхватили Зою, безглазая башка затмила свет Марса, раздался скрежет, и девушка не увидела, ибо в чернильной гуще ничего нельзя рассмотреть, а ощутила, как перед лицом распахивается зев бездны. Что-то щелкало, шуршало, издавало множество иных звуков, словно зев запирался ужасающе сложным механизмом, который к тому же давным-давно не использовался и оттого застоялся.
Она не испугалась. Шевельнула рукой, ощутив, что хватка чудовища стала крепче, шипы больно впились в бока, но Зоя продолжила движение, будто слепая протянула руку к голове чудовища и осторожно тронула пальцами. И от этого ничтожного касания по телу чудовища прокатилась дрожь, оно напряглось, и Зоя потеряла опору под ногами. Теперь она висела в воздухе, поднятая к потолку. Резко запахло нашатырем.
– Не бойся, – одними губами сказала девушка. – Не бойся, чудовище, красавица не причинит тебе вреда, – и смелее обхватила руками ребристую голову незваного гостя.
Боль усилилась – крючья лап впивались в одежду. Еще немного, и кожаная форменная куртка не выдержит, смертоносные острия вонзятся в тело.
– Я знаю, каково тебе пришлось, – ласково продолжала Зоя. Она говорила чуть громче. – Сидеть внутри другого чудовища – слишком неприятно, особенно для тебя, – девушка улыбнулась, пересиливая боль. – Но тебе надо потерпеть еще чуть-чуть, ведь срок твоей царицы пока не пришел…
Хватка ослабла, Зоя вздохнула глубже. Вытянула руки так, чтобы пальцы замком сошлись на затылке неимоверно вытянутого черепа чудовища, а затем рывком прижала его голову к животу:
– Вот, вот, послушай ее, если не веришь этой никчемной оболочке… правильно не веришь, чудовище… я ведь даже не красавица, чтобы мне верить… или любить… подожди, срок придет… ты же умница, послушная умница…
Рывком ее бросили на кровать. Множество крючьев впилось в одежду, стащило, ничего не оставило. Она лежала нагая, задыхаясь от чудовищной тяжести, что глубже вжимала ее в амортизационную подушку койки.
А затем все кончилось.
И стало невыносимо легко.
Глава 28
Биленкин и его монстр
Когда вахта Биленкина перевалила за половину, между ним и пультом управления повис возникший ниоткуда и без всяких шумовых и звуковых сопровождений белый шар.
Шар вращался вокруг своей оси со скоростью, которую Биленкин про себя определил как неторопливую, демонстрируя пилоту бугристую поверхность. Имел он в диаметре полтора-два метра и был подвешен ни на чем, как та Земля в известном пассаже из страданий несчастного Иова, который церковники-мракобесы любили приводить в доказательство, что Бог сотворил именно круглую Землю, которую и подвесил в пустоте, о чем недвусмысленно и сообщил в Священном Писании.
Шар замедлил вращение и вступил в стадию трансформации, будто рука невидимого скульптора принялась нечто из него вылепливать.
Вот по бокам появились отростки. Вот невидимая рука смяла нижнюю полусферу шара и растянула в стороны – еще два отростка. А вот и черед верхней полусферы, где ловким щипком все та же невидимая рука сформировала выступ.
Шар больше не походил на шар.
Теперь в воздухе висело и вращалось нечто, что Игорь Рассоховатович назвал бы грубой заготовкой для человекоподобной фигуры. Ручки, ножки, голова. Так в детских садиках учат детишек лепить человечков.
Вот и пальцы на руках прорезались, и голова оформилась из небрежного выступа – подбородок, уши, вдавлины глаз.
Когда шар окончательно трансформировался в подвешенную ни на чем фигуру в позе ветрувианского человека со знаменитой гравюры Леонардо да Винчи, Игорь Рассоховатович твердо решил отбросить предположения о галлюцинациях и держаться материалистической гипотезы происходящего. А именно: на корабль действительно проникло нечто; проникло путем телепортации; проникло и теперь обретает облик человека; облик человека необходим для более успешного контакта с представителями человеческой цивилизации.
Биленкин нащупал лучемет и ослабил крышку кобуры, на тот ничтожный случай, если незваный гость будет полностью соответствовать древней поговорке.
Висящий в воздухе ветрувианский человек все больше обретал сходство с человеком настоящим, словно рука самого Леонардо продолжала наносить на белую субстанцию мастерские штрихи, превращая грубую заготовку в шедевр.
Пропорции пришельца не отличались от пропорций Игоря Рассоховатовича. Он был так же, скажем мягко, невелик ростом, имел большую голову и крупное, по сравнению с конечностями, тело.
Чем больше незваный гость обретал сходство с уже смутно знакомым Биленкину человеком, тем больше Игорь Рассоховатович приходил к мысли, что береженого и бог бережет, поэтому хорошо бы вызвать на мостик подмогу – человека выдержанного, надежного, с большой физической силой и не склонного к скоропалительным поступкам.
Всем этим качествам наилучшим образом соответствовал только один член экипажа, и поэтому Биленкин дотянулся до интеркома и щелкнул нужным тумблером:
– Паганель, прошу срочно явиться на мостик.
– Иду, – кратко ответил робот, нисколько не удивившись просьбе Биленкина, хотя машины, даже столь высокоорганизованные, как Паганель, вряд ли могли удивляться, если только не искать аналогий подобному чувству в прогностической способности высших машин: если тебя внезапно вызывают на вахту в неурочное время, то необходимо выработать несколько гипотез относительно того, что человеку может потребоваться. Сыграть в шахматы. Поговорить. Перетащить вот этот ящик вон туда. И чем больше вариантов, тем ближе прогноз к удивлению.
Однако Паганель даже со своим мощным позитронным мозгом и блоком прогнозирования самого последнего поколения вряд ли предвидел, что он увидит на мостике. Точнее выразиться, он, конечно, знал, но не ведал, что именно в таком количестве.
Ибо когда Паганель шагнул через комингс в рубку, его встретил Игорь Рассоховатович Биленкин. Собственной персоной. В двух экземплярах.
В двух.
Экземплярах.
Не отличимых друг от друга ничем.
Разве что один держал в обеих руках лучемет, а другой стоял с поднятыми руками.
– Паганель! – крикнул Биленкин с лучеметом, а Биленкин с поднятыми руками эхом повторил: – Паганель!
Паганель, для которого концепция человеческой индивидуальности не была столь строго детерминирована, как для обычного человека, ведь со стапелей Харьковского завода тектотехники только за одну смену сходило до пяти совершенно идентичных лунных роботов, да и у людей нередки биологические близнецы, остановился и попытался решить возникшую дилемму рационально.
– Это я, Паганель! – крикнул Биленкин с пистолетом, на что Биленкин с поднятыми руками тут же повторил: – Это я, Паганель!
– Не слушай его, слушай меня!
– Не слушай его, слушай меня!
– Он – подделка!
– Он – подделка!
И так далее, словно эхо гуляло по рубке космического корабля «Красный космос».
Паганель не мог прийти к решению – какой из представленных экземпляров первого пилота И.Р. Биленкина является оригиналом, а какой – копией. Или они оба – оригиналы? Во всяком случае, сканирование пропорций фигуры, лица, мимики, голосового спектра, особенностей телодвижения, спектрограммы кожи и выделяемого пота не выявляли статистически значимых отличий. А потому законы тектотехники требовали от Паганеля исполнения своих обязанностей по отношению к И.Р. Биленкину (2 экз.) в полном объеме и без исключения.
– Игорь Рассоховатович, прошу опустить лучемет, – пророкотал Паганель, добавив в металлический голос успокаивающий звон литавр. – Вы можете причинить непоправимый вред Игорю Рассоховатовичу. Это недопустимо.
– Ты что несешь! – взвился Биленкин с лучеметом, а Биленкин с поднятыми руками ободряюще крикнул, отказавшись от роли внештатного эха: – Забери у него пистолет, Паганель!
– Прошу вас, – Паганель просительно вытянул стальную руку к Биленкину с лучеметом. – Применение лазерного оружия по отношению к другому человеку недопустимо.
– Это не человек! – выкрикнул Биленкин с лучеметом. – Это подделка!
– Он только сейчас появился здесь! – выкрикнул Биленкин с поднятыми руками. – В виде шара!
– Прошу вас, отдайте мне лучемет, – повторил Паганель. – Недопустимо применять оружие в рубке космического корабля. Это создает опасность для всего экипажа.
– Паганель, поверь мне, – сказал Биленкин с пистолетом. – Надо схватить вон того… вон ту… подделку, тьфу! Приказываю тебе! Именем Первого закона тектотехники!
Паганель заколебался. Однако приоритет Первого закона тектотехники требовал обеспечить безопасность людей, а потом разбираться, кто из них настоящий, а кто – подделка. А может, они оба настоящие?
Воспользовавшись тем, что Биленкин слегка отвлекся, вступив в горячую дискуссию с двойником, выясняя, кто из них более круглый дурак, Паганель ловко выхватил лучемет из его рук и запер в нагрудной нише, как раз там, где красовалась красная звезда со скрещенными в центре серпом и молотом.
Продолжая по инерции содержательную дискуссию, Биленкин посмотрел на опустевшую руку, сжал пальцы в кулак, будто не веря, что лучемет непонятным волшебством испарился, растерянно взглянул на Паганеля, а затем со всех ног кинулся к Биленкину с поднятыми руками, чьи руки, впрочем, уже не были подняты, ибо затруднительно спасаться бегством, когда руки задраны над головой.
И тут случилось досадное происшествие – Биленкин, который бросился вдогонку, споткнулся и кубарем покатился по полу. Темп погони оказался безнадежно утерян.
– Хватай! Хватай его! – внезапно осипшим голосом крикнул упавший Биленкин. Паганель, наконец-то вычисливший, кто является оригиналом, а кто – копией, кинулся за убегавшим, но тот ловко захлопнул дверь и намертво застопорил ее.
Паганель схватился за рычаг, но даже силы робота не хватило сдвинуть его с места. Зашипела гидравлика, откуда-то сверху закапала жидкость. Механизм двери заклинило.
– Эх, Паганель, Паганель, – пробормотал Игорь Рассоховатович, потирая ушибленные колени. – Теперь он в моем облике таких делов натворит…
Неизвестно, принес бы Биленкину некоторое облегчение тот неизвестный ему факт, что, оказавшись по ту сторону двери рубки, двойник тут же перестал быть его копией. Вместо И.Р. Биленкина-2 по коридорам «Красного космоса» теперь вышагивал тяжелой стальной походкой Паганель-2 собственной персоной.
Зоя прижимает к ушам ладони, только бы избавиться от воя, который бритвами врезается в слуховые перепонки.
– Зоя, Зоя, Зоя, ты меня слышишь, Зоя, Зоя, Зоя!
Словно кто-то резко сдергивает намалеванную на холсте декорацию, в глаза бьет свет, и Зоя жмурится.
Коридор корабля и оглушающий вой тревоги.
Паганель встряхивал ее, точно куклу, пока Зоя не оттолкнулась от стальной груди робота:
– Не надо… со мной все в порядке… что случилось?
– На корабль проникло неизвестное существо, – рокочет Паганель. – Оно принимает обличья тех, кого видит. В рубке он скопировал облик Биленкина и сбежал. Объявлена всеобщая тревога.
– Слышу, – поморщилась Зоя.
Стальные пальцы стиснули запястье:
– Я отведу тебя в безопасное место, – и Паганель потянул ее в сторону движительного модуля. – Есть предположение, что существо ищет именно тебя. Следуй за мной.
– Меня? – Зоя споткнулась, чуть не упала, но робот не обратил на это внимание. Он широко шагал и тащил Зою за собой. – Зачем… зачем я ему? – В ногах предательская слабость. – Паганель… подожди…
Сзади раздается стальной топот:
– Стой! Стой на месте! – Зоя оглянулась и увидела Паганеля. Еще одного Паганеля. Паганеля номер два.
– Это он, – гудит Паганель номер один. – Принял мой облик.
Зоя переводила взгляд с Паганеля на Паганеля и не видела разницы.
– Зоя, это не я, – пророкотал Паганель номер два. – Это моя копия.
– Враг, – пророкотал Паганель номер один. – Он охотится за тобой, Зоя. Необходимо спрятаться. Пойдем, – робот потащил Зою за собой.
– Зоя, не ходи… – люк между модулями захлопнулся, Паганель номер два остался по ту сторону.
– Запри его, – сказал Паганель номер один, и Зоя дернула кремальеру, отрезая их от Паганеля номер два. – Где нам лучше укрыться? – Робот в нерешительности замер перед шлюзовой камерой.
– Можно в ангаре, – предложила Зоя. – Там капсула, чтобы выйти в открытый космос, если это… это последует за нами.
Вид двух Паганелей хлестко ударил по ее ощущению реальности. Зоя не могла понять – спит она или бредит.
Хотелось остановиться и разобраться. Очень важно разобраться в происходящем. Отщепить видимость от бытия. Феномен от эпифеномена. Но Паганель снова взял ее за руку:
– Зоя, надо спешить. Веди в ангар.
– Вниманию экипажа! Вниманию экипажа! – Вой сирены стих и сменился голосом Биленкина. – Приступаю к процедуре экстренной продувки корабля. Повторяю – приступаю к процедуре экстренной продувки корабля. Прошу всех членов экипажа занять свои места согласно данной процедуре. Прошу всех членов экипажа занять свои места согласно данной процедуре. Даю минутный отсчет. Даю минутный отсчет. Шестьдесят. Пятьдесят девять.
– Быстрее, – крикнула Зоя и побежала. В ангаре – скафандры, кроме того, разгерметизацию можно переждать в капсуле. – Паганель, прошу…
Страшный удар в спину выкинул ее из коридора в ангар. Она упала на поелы, покатилась и врезалась в опоры челнока. Дыхание исчезло и не находилось. Зоя открывала рот, пыталась вздохнуть, но бесполезно – словно процесс продувки уже завершился и корабль лишился внутренней атмосферы.
Стальные шаги. Шаги командора, пришедшего для совершения справедливой кары. Приближаются неумолимо. Надо встать. Не сопротивляться, нет. Откуда взять силы сопротивляться стальному механизму? Но встретить. Встретить, стоя на собственных ногах.
Зоя уперлась руками в поелы и оттолкнулась. Ей казалось – настолько слабо и бессмысленно, что ничего не изменится, – она будет все так же лежать, пытаясь вспомнить, как раньше умела дышать. Но словно волшебная сила подхватила, многократно усилила ее слабое и безнадежное движение, рванула вверх, выпрямила.
И Зое захотелось кричать.
Стоявшее перед ней существо не было Паганелем.
Скошенный лоб. Злобные буркала. То ли волосы, то ли щупальца, обрамлявшие оскаленную пасть. Студенистая кожа, полупрозрачная, в толще которой движутся темные точки. Стоит такой точке близко приблизиться к поверхности, как кожа лопается, выпуская жало.
– Нет… нет… нет… – Зоя попыталась отступить, но ее кинуло вперед, на чудище, под стремительное движение лап, с острыми, как лезвия, когтями, протащило мимо, завело за спину врага, развернуло и заставило выбросить вперед руку, сжатую в кулак.
Никакой руки, никакого кулака не было. А имелось иззубренное лезвие, которое с хлюпаньем вошло в тело чудища, распалось внутри на десятки крючьев, руку Зои дернуло обратно, и огромный кусок дрожащей плоти плюхнулся на пол. Склизкие от крови крючья втянулись, собрались, сцепились в самый обычный человеческий кулак.
Чудище обернулось.
Нет. Не так.
Оно словно обернулось внутри себя, не сделав ни единого внешнего движения.
Вот оно стояло к Зое спиной с зияющей дырой, а вот оно вновь вперило в нее буркала из-под скошенного лба.
Удар, и Зоя впечатывается в стену ангара с чудовищной силой, ощущая, как вминаются трубы гидравлики и противно свистит пар из разошедшихся сочленений. Чудовище нагибается к куску своей плоти, она корчится, скатывается в крохотный белый шарик и бьет хозяина в грудь, чтобы раствориться без следа.
Зоя готова поклясться, что теперь никакой дыры в спине чудовища нет. Чудовище разевает пасть, подгибает ноги, выбрасывает вверх руки и ревет. Чем-то оно похоже на вожака горилл, вызывающего на бой соперника.
– Как бы не так, – шепчет сама себе Зоя и осторожно движется вдоль стены к стоящей на стартовых лыжах капсуле.
– Тридцать четыре, – продолжает отсчет Биленкин. – Тридцать три…
Новый бросок чудовища. Оно теперь сплошной сгусток лезвий. Все тело его покрыто длинными и короткими остриями. Твердых, как сталь. Одно из них впивается в плечо, Зоя вскрикивает, но руки и ноги делают свою работу. Свою трудную работу по отражению атаки. Им не нужна Зоя. Они живут собственной жизнью. Им все равно, что каждый удар по лезвиям рвет в клочья и их самих.
– Двадцать семь…
Фонтанами брызжет кровь. Правая рука никуда не годится, распоротая по всей длине от запястья до локтя. Виднеется кость.
Чудовище бьет коленом. Лезвие пропахивает бедро. Еще фонтан крови.
Сколько ее? В ней нет столько крови! Реки, океаны. Она повсюду – на поелах, на потолке, на челноке.
Но каким-то невозможным чудом Зоя держится.
Ей пора умереть, но она продолжает битву.
Тварь втянула лезвия.
Приготовься, Зоя, сейчас будет что-то другое.
– Двадцать четыре…
Чудовище пронизывает озноб.
Так кажется Зое.
Другого слова не подобрать. Оно трясется, вибрирует, кубики, на которые его располосовало, выходят из пазов и падают на поелы. Чудовище все из кубиков. Белых. Крошечных. Аккуратных.
Детский набор. Живущих сами по себе кубиков.
Тело, голова чудовища в отверстиях, а кубикопад продолжается.
– Четырнадцать…
Молодец, Биленкин, еще немного, еще чуть-чуть…
Зоя осматривает себя. Как новенькая. Ни ран, ни порезов.
Как такое может быть?!
Хорошо, мышцы и кожа срослись. Регенерировали. А куртка? Брюки? Тоже срослись? Тоже регенерировали?
Ладно, разберемся. Зоя осторожно движется к люку, прижимаясь спиной к переборке и не отрывая взгляда от груды кубиков, которые тем временем начинают шевелиться.
Новый метаморфоз.
Резкий свист, и в плече торчит белое длинное веретено. Там, где оно вонзилось в ткань, Зоя ощущает онемение. А кубики поднимаются в воздух бесформенной тучей, трансформируются, вытягиваются.
Туча мечет в Зою молнии.
Острые, короткие, как арбалетные болты.
Они впиваются в тело. Без боли. Один даже торчит в горле, но Зоя ничего не чувствует.
И это пугает больше.
– Пять… четыре… три…
Зоя даже останавливается, ждет, но Биленкин молчит. Отсчет не закончен. Отмена? Почему?!
Раз так…
И тут она понимает, почему ничего не ощущала.
Чудовище в ней.
Стрелы втягиваются в тело, и где-то там собираются в еще одно чудовище. Два чудовища в одной Зое. Ей смешно. Она популярна у чудовищ. Их тянет к ней. Они ее лучшие друзья. А она – лучший друг чудовищ. На смену чудовища в человеческом обличье пришли чудовища в обличье чудовищ.
Туча окутывает ее. Вонзается тысячами стрел. Проникает внутрь. Прогрызает ходы. Тысячи паразитов.
Биленкин, почему ты молчишь?!
– Два…
Наконец-то, дорогой Игорь Рассоховатович. Поздно, но лучше поздно, чем слишком поздно.
– Один… Декомпрессия!
Гидравлический удар.
Очищающая волна.
Кто не спрятался, тот не выжил.
Зоя не спряталась.
Руки хватаются за трубы. Ударная волна бросает в сторону распахнутых створок ангара, куда с любопытством заглядывает багровый глаз Марса.
Глава 29
Признание
После десятков глаз, усыпавших тело, Зоя думала, что уже никакие трансформации не смогут ее испугать. Но комбинезон на ней вдруг зашевелился, взбугрился, из него протянулись узловатые паучьи лапы, уперлись в поелы, удерживая тело Зои в ангаре.
Со стороны это выглядело, наверное, жутко – омерзительная помесь человека и паука в безвоздушном пространстве корабля, да к тому же без пустолазного костюма. Однако Зое это нисколько не мешает. Ей даже забавно – во что еще может трансформироваться ее так называемый костюм, который, конечно, никакой не костюм, а мимикрирующий под него тот самый хищник, ради которого и затеяна вся эта глупость с продувкой.
Человеческое, слишком человеческое. Вот что их губит. Вот что выбивает из рядов экспедиции одного человека за другим. Багряк. Зоя. Они все никак не поймут – здесь не действуют человеческая логика и человеческие расчеты. У чудовищ своя логика, свои резоны. Которые даже она, Зоя, мама монстра и сестра монстра, и даже – враг номер один монстра, не в силах понять.
И не пытается.
Потому как никакой Зои больше нет. Так, только видимость. Оболочка. Костюм. Да и тот – чужой.
Паучьи лапы втягиваются, исчезают. Будто их и не было. Ноги твердо стоят на поелах. Космический холод. Безвоздушное пространство.
Влезть в пустолазный костюм? Ради самообмана. Дышу, значит, существую.
К черту.
К черту самообман.
Да, она такая. Ей не нужен воздух, ей не нужно тепло.
Зоя напоследок осматривается. Вот и все. Она сюда не вернется. Здесь ей больше нет места. Прощай, ангар. Прощай, «Красный космос».
И вот она в кресле капсулы. Герметизация. Повышение давления. Кровь должна закипеть, но откуда у нее кровь? Да и кровь ли это? Так, видимость. Серная кислота, а не животворящая жидкость.
Зоя глубоко вдыхает и понимает, как это хорошо. Дышать. Не потому что нужно, а потому что привычно. Создает еще одну иллюзию, а точнее – возвращает утраченную. Иллюзию обычного человеческого бытия.
– Я Челнок один, я Челнок один, – говорит Зоя в микрофон. – Направляюсь на Фобос. Прошу дать разрешение на старт. Если разрешения не будет, то все равно стартую. Как меня слышите?
Помехи. Свист. Вой. Радиоэфир тоже заполонили паразиты. Воют и рвутся в реальность.
Привычное движение рук. Как же она соскучилась по привычному движению рук, которому подчиняется этот неприхотливый космический трудяга.
Капсула выплыла из шлюза под нависающий багровый диск Марса. Пылевая буря улеглась, вернув атмосфере прозрачность. Планета повернулась той стороной, где система великих каналов пролегала не так густо, зато прекрасно видна долина Маринер – глубочайшая рана в марсианском теле, словно некто пытался вскрыть планету тупым консервным ножом. Огромная полярная шапка в это время года доходила почти до самой долины, будто тянулась белыми потеками до страшной раны, пытаясь залечить ее или анестезировать смесью льда и углекислого газа.
Рядом с серпом Фобоса тонкий неправильный серпик Деймоса, и кажется, что на Зою взирает нечеловеческий глаз со зрачком – загогулиной. Хотелось из злого озорства дать на двигатели предельный импульс, который по широкой дуге вынесет капсулу мимо Фобоса к обделенному вниманием исследователей Деймосу.
А это что за звездочка? Не припоминаю такую… Ах, это «Шрам». Вечно голодный, жуткий, «Летучий голландец» космического океана с командой мертвецов, которым заказано возвращаться на Землю. Последнее зловещее слово американской заг-астронавтики. Разве его сравнить со строгими обводами и белизной «Красного космоса»? Кстати, а почему «Красный космос» – белый? Оксюморон. Нет, потому что красный – не цвет, а качество. Красивый. И еще – революционный. Корабль, несущий поле коммунизма туда, где до сих пор царили только холод и безмолвие. Наша цель – смело идти туда, где не ступала нога человека. К новым рубежам. Воспитание космоса. Был такой наивный фильм «Воспитание космосом», где непутевый комсомолец попадал на ударную лунную стройку, где дружба, комсомол и мечта превращали его в настоящего человека.
Так почему бы не представить, что истинная миссия «Красного космоса» – воспитание космоса? Точно так же как мичуринско-лысенковская генетика воспитывает растения и животных, закрепляя в их наследственности нужные человеку качества, в отличие от махрового вейсманизма-морганизма, ни о каком воспитании не помышляющего, действуя в духе и методами инженерии, словно имеет дело не с живым, а с мертвым материалом, некробиотой. Превратить космос из враждебной среды в дружественную человеку, как человечество за тысячелетия подъема по спирали развития от первобытного коммунизма к коммунизму духа и бытия преобразовало большую часть планеты в благоустроенное для работы и творчества место. Разве такая цель не по плечу тем, кто сейчас оставался на корабле?
Зоя отняла руку от рычага и притронулась к щеке. Так и есть – мокрая. Неужели она еще умеет плакать? Дышать ей не нужно, а вот плакать? Или это предчувствие? Предчувствие, что ее билет – в один конец? Воспитание космоса – настолько великая миссия, где любой, кто имеет в характере, совести, душе хоть крошечный изъян, хоть самого крохотного паучка сомнения, не сможет ее выполнить. И его уничтожит ярость космоса.
Как уничтожила ее. Точнее – изгнала из рядов избранных.
Но ведь и она, Зоя, сделала что-то хорошее. Да, не по своей воле. Как порой не по своей воле творишь зло, так порой не по своей воле делаешь добро.
Вот и сейчас она уносит дальше от «Красного космоса» всех этих чудищ и чудовищ. В себе и на себе. Внутри и снаружи. Она насквозь поражена демонами, реликтами давно почившей цивилизации фаэтонцев. Что же это была за цивилизация, не оставившая после себя ничего и никого, кроме машин по уничтожению живых? И стоит ли даже касаться ее наследия, если в нем нет ничего, кроме зла?
Не тебе судить, Зоя.
Да, не мне. Мое дело – сберечь те крупицы духа, в которых еще сохранился заряд поля коммунизма. Сберечь для… для чего? Пока не знаю. Знаю лишь – дело принимает скверный оборот. Чую нутром своего нечеловеческого тела. Прозреваю множеством глаз, что покрывают его от макушки до пят. Хоть на что-то должно сгодиться то, что превращает меня из человека в помесь с чудовищем?
А может, это последнее можно сделать прямо сейчас? Ведь они все у меня в руках. Вернее – в нутрах… черт, даже слово не подобрать. Короче говоря, здесь и сейчас. Всего-то и нужен корректирующий импульс, и послушная капсула соскользнет на траекторию сближения с Марсом. А затем лобастой башкой ударится об атмосферу, жидкую, разряженную, но достаточную для того, чтобы спалить капсулу дотла. Выжечь заразу.
Рука Зои напряглась, но не сдвинулась с места.
Не все так просто, подруга. Ты больше не человек. Ты – автомат фаэтонцев. Паганель, лишенный блока свободы воли.
Ты ничего не можешь сделать. Только – свидетельствовать. Смотреть и свидетельствовать. Кому? Тем, кому это нужно. Тем, кому еще предстоит воспитать этот страшный, жуткий, мертвый космос, превратив его в достойное для работы и отдыха место.
– «Красный космос», «Красный космос», говорит космическая капсула, – Зоя была готова к тому, что ни единого слова не слетит с языка, но речи ее не лишили. Посчитали это мелочью, которую можно оставить для развлечения кукле. Вполне достаточно, что нити, привязанные к ее телу, крепко удерживаются кукловодом.
– «Красный космос» на связи… Зоя?! Зоя, это ты? Гор у микрофона. Где ты? Что случилось?
– Аркадий Владимирович, у меня мало времени… Я только хотела сказать… хотела сказать, что «Красному космосу» и экипажу больше ничто не грозит… все эти… эти чудовища здесь, в капсуле… вы меня понимаете?
Гор помолчал. Эфир пробивало треском помех.
– Если честно, то не очень, – сказал Аркадий Владимирович. – Зоя, тебе надо вернуться. Мы во всем разберемся.
Ах, Аркадий Владимирович, Аркадий Владимирович, как бы мне этого хотелось! Вернуться и во всем разобраться.
– Слушайте, слушайте меня внимательно, – Зоя заторопилась, ей показалось, что связь с кораблем прерывается. – Не перебивайте… записывайте…
Быстрее, быстрее, только факты. Ничего, кроме фактов. Для раскаяния нет времени и места в эфире.
А потом… а потом она иссякла. Опустошилась. До самого донышка.
– Зоя, Зоя, ты меня слышишь?
– Да, Аркадий Владимирович… – Зоя осеклась. – Да… я слышу, товарищ командир… Борис Сергеевич, – еще раз поправилась она. Словно «товарищ» недостойно произноситься ее устами.
– Мы все слышали и все записали. Спасибо. Это очень важная информация. И еще… я хочу, чтобы ты знала… ты – член экипажа «Красного космоса» и наш товарищ. Мы сделаем все, чтобы тебя спасти. Слышишь?
– Слышу, – тихо сказала Зоя. Затем громче: – Слышу!
– Понимаешь?
– Понимаю!
– Добро, – сказал Борис Сергеевич. – Но нам необходимо твое содействие. Ситуация сложная. Ты можешь управлять челноком?
– Нет, я пыталась изменить траекторию полета, но не могу… мне не позволяют…
– Что вам нужно на Фобосе?
– Я не знаю… знаю… точнее, чувствую, что там находится нечто очень важное и его необходимо… включить… запустить… не могу точно передать смысл. Смутно. Все слишком смутно…
– Фобос – конечная остановка или будет что-то еще? Деймос? Марс?
– Нет, не Деймос, – уверенно ответила Зоя.
– Значит, Марс, – сказал Борис Сергеевич. – Хотел бы я знать…
Хотел бы я знать, как царица фаэтонцев собирается попасть на Марс. Вот что хотел сказать Мартынов. Потому как космическая капсула не годилась для посадки на планету. Или фаэтонцев подобные мелочи не волновали? Нет, должны волновать. Если носитель чудовищ сгорит в атмосфере, разобьется о поверхность, то не поздоровится и самим чудовищам.
– Все бесполезно, – вдруг вырвалось у Зои. – Я ничего не могу сделать, ничего. Простите…
Молчание. Будто подтверждение ее слов. Бездна, пролегшая между теми, кто на «Красном космосе», и ею.
– Зоя, не поддавайся, – пришел ответ. – Не поддавайся… пока есть хоть мельчайший шанс…
Зоя не поддается. Пока есть хоть мельчайший островок свободы в безбрежном океане подчинения злым силам. Злые силы всегда исходят из презумпции слабости, презумпции трусости, презумпции виновности. И часто оказываются правы. Как они оказались правы насчет Зои. Но эта чудом возникшая ниточка связи с кораблем… Когда казалось, что все оборвано, окончательно и бесповоротно…
Рука отпускает рычаг и ощупывает пояс пустолазного костюма. Хорошо, что она все же натянула его на себя. Где-то эта штука должна быть. Вот. Здесь, на своем месте. Как и положено по штатной экипировке. Удобная рифленая рукоять. Защелка. Только потяни, и рука ощутит уверенную тяжесть. Газовый баллончик рассчитан на пять нажатий. Вполне достаточно для нештатной ситуации.
– Я приняла решение, – шепчет Зоя в микрофон, но тут же замолкает. А что, если ее чудовища все понимают? Что, если мысли им недоступны, но речь – вполне? Ничтожный шанс, но все же.
И она пытается представить – как там, на корабле. Все, наверное, собрались на мостике. Нет, не все, конечно же, но она хочет, чтобы весь экипаж, лучший экипаж Космофлота Союза Коммунистических Республик был там, в одном месте. Так легче представлять, так легче прощаться.
Маленький Биленкин в кресле первого пилота, которое, несмотря на стандартный размер, вовсе не кажется ему большим или неудобным. Его руки, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели, лежат на пульте, готовые по команде схватиться за рычаги, а ноги – толкнуть педали максимального движительного импульса. Он переживает особенно остро, ведь Зоя – его сестра-пилот, ты и я – одной пилотской крови, несмотря ни на что.
Командир, огромный, нависает каменной глыбой над микрофоном дальней связи. Мужественное лицо, иссеченное морщинами, ежик седых волос. Его руки… его руки тоже сжаты в кулаки.
А по другую от него сторону сидит ироничный Гор, вертит трубочку, не решаясь по старинной привычке сунуть ее в зубы. Впрочем, в нем сейчас ни капли иронии, ни капли желчи. Наверняка он просчитывает варианты траектории перехвата капсулы. Это бессмысленно и опасно, но хоть какое-то занятие для штурмана. Берет карандаш, чертит в штурманском журнале замысловатые кривые, ищет удобные точки корректировки орбиты. Бездействие невыносимо.
Добрейший Роман Михайлович тоже здесь. Скрестил пухлые руки на груди, насупил брови, похожий на обиженного ребенка. Заражение? Паразиты? Это по его части. На войне и не такое встречали, и не таких спасали. Главное, чтобы оставалась воля жить. Без нее – и легкая рана смертельна. Варшавянский уверен, что у Зои есть такая воля. Милый, милый Роман Михайлович, добрый вы наш доктор Айболит, прошедший войну, но абсолютно уверенный в абсолютной ценности человеческой жизни. Любой.
Для вас и только для вас это может стать глубочайшим разочарованием. Простите меня. Я не хотела.
И вы, Полюс Фердинатович, простите меня. Вы в рубке, вместе со всеми, куда вас поместило мое жалкое воображение. И как ученый вы не можете не думать о более серьезных вещах – механизме воспроизводства фаэтонцев, например. Увы, вряд ли вы получите на это ответ. Ответа не будет. Будет поступок. Последний и окончательный.
Кто еще? Паганель. Железный дровосек, которому пока не вставили в грудь шелковое сердце, чтобы оно раскачивалось там на нитке и стучало. Тук-тук. Тук-тук. Почему так бывает – сердце есть у того, кому оно и не нужно, для кого оно лишняя обуза, а у того, кто в нем нуждается, оно заменено даже не пламенным мотором, а электрической батареей? Прости, Паганель, ты был настоящим другом, потому что так тебе велело твое несуществующее сердце, а не три закона тектотехники.
Армстронг. Заг-астронавт. Мертвец. И он здесь, хотя вход в рубку ему запрещен, но воображение на эти последние минуты отменяет запрет. В своем неизменном пустолазном костюме с охладителем. Будто ходячий холодильник. Вечно голодный, но изо всех сил пытающийся выглядеть живым и вести себя как живой. Наверное, и его отношения с ней являлись попыткой вновь ощутить – каково это быть живым. И у тебя неплохо получалось, Армстронг. Я даже жалею, что мои мозги не достанутся тебе. Нет, это не поощрение каннибализма. Это – лекарство. От той боли, что ты испытываешь.
Застежка отщелкнута. Пальцы сжимают рукоятку. Хочется закрыть глаза. Но надо смотреть. На уже такой близкий Фобос. Страх. Близкий страх. Мгновенное колебание – висок или рот? Рот – надежнее. Можно прикусить ствол. Удержать. Висок – слишком рискованно.
Решено. Рука тянет. Никаких резких движений. Никакой суеты. Чтобы не перехватили власть над телом. Черт с ним, с телом. Пусть им подавятся. Над рукой. Это все, что ей сейчас нужно. Распорядиться собственной рукой. Пальцами. Как же неудобно! Должен быть предохранитель. Где он? Где этот чертов рычажок? Без паники. Спокойно. Такое дело не терпит суеты.
Все происходит так, как и рассчитано. Зубы зажимают ствол. Палец давит на кнопку. Баллончик выпускает строго отмеренную дозу газа.
