Глава 19 К вопросу о некрофизиологии

Глава 19
К вопросу о некрофизиологии

С точки зрения традиционной медицины пациент был скорее мертв, чем жив. Варшавянский достал с полки микрофиши, вставил в проектор и погрузился в увлекательное чтение труда по некрофизиологии. Могло ли ему когда-то прийти в голову, что он будет пользовать мертвеца? Конечно, во время войны случалось всякое. В условиях полевого госпиталя приходилось оперировать и мертвецов, но только с уверенностью, что это поможет вернуть их к жизни. Но здесь и сейчас!

Роману Михайловичу всегда казалось, что все эти ожившие мертвецы – не более чем сказка. Страшная, жуткая сказка, в которых те пребывали наряду с привидениями, колдуньями и вурдалаками. Если у пациента не прощупывается пульс, не прослушивается сердцебиение, отсутствует дыхание, то такому пациенту одна дорога – на стол патологоанатома. Для выяснения причин смерти. Здесь же предстояло выяснить причины жизни, казалось бы, умершего человека.

Когда его доставили на корабль и он лежал, облаченный в пустолазный костюм с непрозрачным колпаком, Роман Михайлович еще верил, что сейчас все выяснится, что нет никаких некробиотов, нет никакой некрожизни, а вместе с ней и некрофизиологии, некроанатомии, а заодно – и некропсихологии, а ведь таковая вполне могла появиться там, где преобладало некрополе. Первый сюрприз заключался в том, что пустолазный костюм не снимался. Не было в нем предусмотрено его снятие. Все швы тщательно заварены и залиты клеем, а защелки на колпаке расплавлены. Пришлось бывшему военному хирургу вспоминать навыки избавления раненого от многочисленных слоев одежды.

Ему ассистировал Паганель, огромный, стальной, но ловко управляющийся с лазерной горелкой, а самое главное – не подверженный угрозе возможного заражения некровирусами и некромикробами.

Когда робот снял срезанный колпак с головы пациента, то Роман Михайлович чуть не задохнулся от распространившегося по операционной смрада. Смрада разложения. На него смотрел труп. Именно смотрел. И именно труп. Белые выкаченные глаза без радужки. Трупные пятна. Очаги гниения. Распушенный рот с почерневшими губами. Распухшие десны, в которых вкривь и вкось торчали заостренные гнилые зубы.

– Паганель, будь добр, включи дополнительную вентиляцию, – как можно спокойнее сказал Варшавянский, даже с некоторым интересом прислушиваясь к самому себе – стошнит его или нет? – И включи систему охлаждения. Да. Тумблер на два деления.

Не стошнило, все же сказалась закалка полевого хирурга, который на фронте повидал всякого, что может сотворить война с живым человеком. И даже то, что сообразил понизить температуру, оказалось правильным – холод приостановил стремительно развивавшийся процесс разложения.

Затем они с Паганелем осторожно срезали пустолазный костюм, для чего пришлось прибегнуть не к лазерной горелке, а к специально для этого предназначенному резаку, который, однако, с трудом справлялся с многослойной металлизированной оболочкой.

Степень разложения оказалась столь высока, что было боязно дотрагиваться до тела – неосторожное движение, и плоть начнет отслаиваться от костей кусками. Кое-где имелись глубокие разрывы, которые Роман Михайлович даже не пытался шить – гниющая кожа не выдержала бы натяжения хирургических нитей, а залил их специальным клеем.

Холод благотворно подействовал на заг-астронавта. Он пошевелился, напрягся, видимо, пытаясь освободиться от ремней, перехватывающих его поперек тела, раскрыл широко рот, заклекотал, будто в глубине глотки булькала жидкость.

– Нет-нет, голубчик… хм… хе… не двигайтесь, а то развалитесь на куски. – Варшавянский осторожно согнутым пальцем постучал его по плечу с выбитой татуировкой – черепом, из одной глазницы которого вылетал космический корабль. При внимательном рассмотрении в человеческом костяке угадывалось стилизованное изображение Земли.

– Где… я… – глухо сказал мертвец. – Кто я…

– Японский бог, – пробормотал себе под нос Роман Михайлович, – что же ему такого вколоть успокоительного? Нитрогликоль? Или цианид? Паганель, голубчик, а ну-ка снизьте температуру еще на пяток градусов.

Верная догадка. Пик активности мертвеца миновал, он вновь успокоился, лежал неподвижно. Даже трупные пятна слегка побледнели, а многочисленные разрывы сжались до еле заметных царапин.

– Роман Михайлович, вы сами замерзнете, – сказал Паганель. – Вам нельзя долго здесь оставаться. Предлагаю поместить заг-астронавта в морозильный отсек, а вы будете надевать пустолазный костюм для обследования спасенного.

– Пустолазный костюм, – задумчиво повторил Варшавянский, рассматривая полученное при ультразвуковом обследовании изображение внутренностей мертвеца. – Это, глубокоуважаемый Паганель, все равно что делать хирургическую операцию из танка. Ничего, потерплю.

Он нажал кнопку и скатал вылезшие из щели аналого-цифрового печатающего устройства листы.

– Впрочем, насчет его изоляции в морозильнике вы хорошо придумали, Паганель. Разместите его там, а я доложусь обо всем Борису Сергеевичу.

Варшавянский вышел из промороженной операционной и только в приемном отсеке врачебного модуля понял, насколько же ему холодно. Он присел на стульчик, согреваясь, ощущая, как тепло вновь заполняет тело. Роман Михайлович сам себе показался мертвецом, которого живительное тепло возвращает к жизни.

– Вот и хорошо, – приговаривал он. – Вот и славно. Так и доложим, так и отчитаемся.

– Это не может быть… – Мартынов помялся, отыскивая слово, – нормальным, что ли, для этой вашей некрофизиологии?

Он взял распечатанное изображение с поясняющими отметками карандашом и дьявольски неразборчивым почерком Романа Михайловича, поднес его к свету настольной лампы, выдвинутой из ниши на металлической штанге.

– Это не моя некрофизиология, – сказал Варшавянский. Отхлебнул из алюминиевой чашки горячее питье. – Это их некрофизиология, в которой я ни черта не разбираюсь. Я живых лечу, а при большой удаче – оживляю мертвых, которые после этого остаются живыми. Но с этим… как его? Заг… заг…

– Заг-астронавтом, – подсказал Борис Сергеевич.

– Да, заг-астронавтом. Я не могу из полуразложившегося мертвеца сделать живого человека. Я не Иисус Христос, а он – не Лазарь.

– Евангелие на досуге почитываешь? – усмехнулся Мартынов. – Мы в космосе полжизни провели, а бога все еще не видели.

– С этими заг-астронавтами и до молебна дело дойдет. Я запросил кое-какие консультации, конечно, но у нас этой галиматьей вряд ли кто занимается. А тут действует еще один фактор, который сводит шансы этого… этого…. Ну, хорошо, этого человека практически к нулю.

– Что имеешь в виду?

– Нас. Этот заг-астронавт теперь подвергается постоянному воздействию поля коммунизма, что будет угнетающе воздействовать на его некрофизиологию. Без подпитки некрополем он сгниет через несколько суток.

– То есть его следует держать в строгой изоляции?

– Его и так придется держать в морозильнике, как Морозко, – сказал Варшавянский. – Поэтому я распорядился освободить одну морозильную камеру для обустройства нежданного гостя, которого столь неосторожно пригласила на борт наша милая Зоя. Ну, такое уж у нее имя… – Роман Михайлович выудил из кармана трубочку, прикусил мундштук. И пояснил, видя недоуменный взгляд Мартынова: – Что по-древнегречески означает «жизнь».

– Кстати, о жизни. Что показало обследование Громовой? – поинтересовался Борис Сергеевич.

– Я его пока не проводил, – поморщился Роман Михайлович. – Занимался заг-астронавтом.

– Понимаю, – сказал Мартынов. – Тем не менее прошу осмотреть и Громовую. Мало ли что…

– Мало ли, – эхом отозвался Варшавянский.

Когда Варшавянский возвращался к себе, он наткнулся на Зою, ожидавшую его около медицинского отсека.

– Хотела узнать, как… как спасенный, – объяснила девушка.

Идет на поправку, чуть не брякнул отработанную годами фразу Варшавянский, которую только и следовало говорить обеспокоенным родным и близким пациента, но вовремя осознал ее неуместность.

– К сожалению, я мало чем могу ему помочь, – Роман Михайлович сделал приглашающий жест, и Зоя пошла в приемный покой, как называл Варшавянский отсек перед операционной. – Хорошо, что вы зашли, проведем заодно и ваш профилактический осмотр. Раздевайтесь вон там, за ширмочкой.

– А что с ним? – Зоя привстала на цыпочки, чтобы видеть из-за ширмы Варшавянского.

– Некроорганизмы требуют для своего функционирования внешнее некрополе, с которым у нас, на «Красном космосе», сами понимаете, проблема. Поэтому мы либо возвращаем его на «Шрам», либо ждем его полного распада. Такие вот печальные перспективы. Ну, что тут у нас?

Роман Михайлович прослушал лежащую на койке Зою, простукал старым дедовским способом, которому, однако, доверял даже больше, чем всем ультразвуковым диагностам, измерил давление, прощупал пульс.

– У нас есть источник некрополя, – вдруг сказала девушка и резко села на койке. – Роман Михайлович, есть! Понимаете?

– Пойдемте к диагносту, – сказал Варшавянский, – только накиньте на себя халат, внутри чертовски холодно. И о чем вы вообще толкуете? Откуда у нас на борту источник некрополя?

В диагностическом отсеке уже было продезинфицировано после осмотра заг-астронавта и даже не так холодно, как ожидал Варшавянский.

– В заг-курсограф встроен такой генератор, чтобы отслеживать передвижение загоризонтных кораблей, – сказала Зоя. – У нас их два экземпляра на случай поломки. Если попросить Бориса Сергеевича, то я могу сбегать прямо сейчас, принести. А, Роман Михайлович?

– Лежите неподвижно, – Варшавянский запустил диагност, тот защелкал, заурчал, проглотил порцию перфоленты. – Сказку о мертвой царевне я читал, а вот о мертвом царевиче – нет. Да и не написали такую, наверное.

Зоя вернулась за ширму натягивать штаны и куртку.

– Так как насчет заг-курсографа? – она опять встала на цыпочки, выглядывая из-за выгородки.

– Хорошая идея, – кивнул Варшавянский, не отрываясь от рассматривания перфоленты, которая медленно вытягивалась из диагноста. – Я переговорю с командиром.

Когда Зоя ушла, Роман Михайлович присел за свой столик и принялся что-то записывать в журнале, попутно делая отметки прямо на перфоленте. Потянулся к интеркому и нажал кнопку связи с командиром.

– Слушаю, – ответил Мартынов.

– Я осмотрел ее, – сказал Варшавянский. – Никаких отклонений не выявлено. Пока, во всяком случае.

– Твои рекомендации?

– Выдержать положенный при подобных случаях срок карантина и возвращаться к выполнению главной задачи экспедиции, с твоего позволения.

– Добро, – сказал командир. – Что еще?

– Возникла любопытная идея, – и Варшавянский рассказал о предложении Зои использовать некрогенератор заг-курсографа для смягчения воздействия поля коммунизма на заг-астронавта.

– Не возражаю, – сказал Борис Сергеевич и отключился.

Введение режима карантина из-за угрозы заражения чужеродным вирусом или мутирующим микробом предусматривало не только временное прекращение выполнения программы полета, но и целый ряд малоприятных процедур и протоколов. В частности, резко ограничивались контакты членов экипажа друг с другом, вводился режим ежедневных медосмотров и еще более частых самонаблюдений с заполнением медицинских формуляров, ношение дыхательных масок и впрыскивание в атмосферу корабля комплекса дезинфекторов, от которых «Красный космос» немедленно пропах лазаретом, а Биленкин на полном серьезе утверждал, что именно так смердят чумные бараки.

Зоя чувствовала себя кругом виноватой и все свободное время проводила в каюте да навещала Морозко, как с легкой руки Биленкина прозвали пребывающего в морозильной камере мертвеца. Тот поначалу не реагировал на появления Зои, сидел забившись в угол и раскачивал головой из стороны в сторону. Походил он на обветшалую тряпичную куклу, которую сначала выкинули на помойку, а потом нашли, кое-как очистили от грязи и вернули домой.

Приходя к нему, Зоя несколько раз стукала пальцами по круглому смотровому стеклу, сообщая о своем появлении. Со временем она стала замечать, что Морозко все же реагирует на ее визиты. Ей даже казалось, что она пару раз уловила взгляд, брошенный на нее.

Именно там и застал ее разъяренный Багряк.

– Вот ты где, – злым свистящим шепотом произнес движителист, схватил ее за плечи и больно прижал к ледяным трубам морозильника. – Ты чего же творишь, гадина?

До этого Зоя старалась не думать о Багряке. Встречались они редко, а в связи с карантином она уже несколько суток его не видела ни в столовой, ни в кают-компании, где он обычно просиживал над шахматами, в одиночку разбирая очередной этюд, сверяясь с микрофишами.

– Что… что… с вами? – Зоя старалась отстранить его руки, но Багряк еще крепче впечатывал ее в стылую трубу.

Затем он вдруг обмяк, оплыл, отпустил Зою. Выглядел движителист чуть получше запертого в холодильнике мертвеца.

– Плохо мне, – сказал Багряк глухо. – Дерьмово… Скорей бы на Марс… Там будет легче…

– Обратитесь к Варшавянскому, – зло сказала Зоя.

– Он и так каждый день меня осматривает, – криво усмехнулся Георгий Николаевич. – Но он и с этим разобраться не может, – мотнул он головой в сторону морозильника. – Душно здесь, понимаешь, душно!

Пот и в самом деле проступил крупными каплями на его лбу, а голос из-под маски доносился все глуше.

И вдруг Зоя поняла. С Багряком происходило ровно то же самое, что и с заг-астронавтом, – ему не хватало некрополя. Он словно находился в атмосфере, где с каждым днем становилось все меньше кислорода.

– Рядом с тобой легче, – вдруг сказал Георгий Николаевич. – Хуже всего рядом с командиром, а с тобой легче… Скорей бы на Марс… Подальше от всего этого…

Он подошел к окошку и долго смотрел внутрь морозильника.

– Неужели и мне такое предстоит? – произнес Багряк и посмотрел на Зою. – Уж лучше… – он не договорил и зашагал прочь по коридору.

Зоя смотрела ему вслед, а когда вернулась взглядом к окошку морозильника, увидела выведенную на нем черным надпись: «Armstrong».

В 20:00 по бортовому времени командир корабля «Красный космос» Борис Сергеевич Мартынов по переговорной системе обратился ко всем членам экипажа:

– Друзья, по согласованию с ЦУПом, нашим главным приоритетом назначен Фобос. Высадка на Марс откладывается до завершения предварительных исследований следов инопланетной цивилизации. Прошу Полюса Фердинатовича подготовить свои предложения по программе исследований.

Глава 20
Осмотр на месте

Через сутки началась подготовка высадки исследовательской группы на Фобосе. На этот раз в нее вошли Полюс Фердинатович Гансовский, Георгий Николаевич Багряк и Паганель. Борис Сергеевич колебался – кого назначить пилотом экспедиции, но все же решил выбрать Зою Громовую, как уже побывавшую на Фобосе. Варшавянский подтвердил, что физически и психологически Зоя готова к этой работе.

«Красный космос» нес на своем борту две двухместные капсулы, предназначенные для внешних осмотров корабля и проведения ремонта в случае неисправности, для чего капсулы имели выдвижные манипуляторы.

Но капсула из-за своей малости не годилась для переброски разведывательной группы и ящиков с оборудованием на Фобос. Поэтому Полюс Фердинатович предложил воспользоваться одним из вагонов марсианского поезда, приспособив к нему капсулу в качестве толкача. Ничтожная гравитация спутника позволяла подобной спарке и сесть, и взлететь, а кроме этого, разведывательная группа получала на поверхности опорную базу на случай непредвиденных обстоятельств.

Гор, Багряк и Зоя вышли в открытый космос и произвели демонтаж части марсианского поезда, которому еще предстояло целый год колесить по поверхности Марса. После того как вагон, который, конечно же, ни на какой вагон не походил, а округлыми очертаниями напоминал лунный пылевой рейсовик, что курсируют между Луноградом и многочисленными научными станциями в Море Ясности, повис около «Красного космоса», эта же группа смонтировала на нем стыковочный узел, и Биленкин виртуозно состыковал капсулу с вагоном.

Между получившимся исследовательским модулем, с легкой руки Биленкина нареченным «Осликом», и кораблем протянули фалы и приступили к погрузке оборудования, цепляя ящики и контейнеры к веревкам, которые тянул Паганель и сгружал в вагон.

Наконец все приготовления были завершены, «Ослик» отшвартовался от «Красного космоса». Зоя не отказала себе в удовольствии совершить лишний маневр облета корабля, чтобы еще раз полюбоваться на него во всей его суровой красоте, и лишь затем повела «Ослика» к Фобосу. Через каких-то полчаса они уже разгружали модуль, разворачивали буровое оборудование, гравиметры, опорные базы эхолокатора и станцию связи.

Магнитный лифт сработал точно так же, как и в первый раз, мягко подхватив исследователей и опустив их на самое дно колодца. Еще на корабле было решено начать обследование Фобоса с зала Ганеши, как назвали лежащего в кресле слоноподобного инопланетянина, куда Зоя и провела всю группу. Могучий Паганель тащил ящики с оборудованием.

– Интересно, интересно, – приговаривал Гансовский, обходя зал по кругу и рассматривая находку со всех сторон. – Скульптура, говорите? – задумчиво спросил, скорее всего, самого себя Гансовский. – Паганель, будь добр, установи вот эту коробку здесь. Помогите мне, друзья.

Многочастотным эхолотом Полюс Фердинатович планировал просветить Фобос и составить карту его коридоров, но сейчас он направил раструб излучателя на фигуру Ганеши и склонился над экранчиком визора. Непонятные серые тени мельтешили среди зеленых линий координатной сетки.

– Ага… уга… а если так… можно и вот так… – бормотал Полюс Фердинатович.

– Ну, что? – спросила, сгорая от любопытства Зоя. – Из чего он сделан?

– Из чего сделан? – задумчиво переспросил Гансовский. – Похоже, из того же материала, что и мы с вами, голубушка. Из плоти и крови, из плоти и крови.

– Хотите сказать, что это никакая не скульптура, а – живое существо? – уточнил Багряк.

– Насколько оно живо именно сейчас, я не готов сказать, но ультразвуковая локация показывает наличие у него внутренних органов, – сказал Полюс Фердинатович.

– Вот черт, – пробормотал Георгий Николаевич.

Из зала Ганеши выходило три коридора, словно соблазняя членов группы разделиться и обследовать каждый. Паганеля решили оставить в зале, чтобы он по вызову любого из исследователей мог прийти ему на подмогу. Зоя выбрала себе крайний левый коридор, который вскоре привел ее в следующий зал.

Никаких скульптур и окаменевших существ здесь не было, только стояли металлические амфоры в рост Зои и выше. Узкие, со вздутием в верхней трети и отчетливо видной тонкой линией, отделяющей крышку. Зоя сообщила о находке Полюсу Фердинатовичу, и оказалось, что ей повезло больше, чем остальным: Багряк уткнулся в тупик, а Гансовский продолжал идти по пустому коридору и ничего примечательного пока не смог обнаружить.

– Эти амфоры очень массивные? – спросил Гансовский.

– Сейчас проверю. – Зоя уперлась руками в ближайшую и толкнула ее. Амфора слегка покачнулась. – Я могу попытаться одну притащить в зал Ганеши.

Между тем от толчка амфора продолжала раскачиваться, точно ванька-встанька. Зоя недоуменно на нее посмотрела, попыталась остановить, амфора на мгновение застыла в неустойчивом положении, а затем окончательно завалилась набок, толкая стоящие рядом.

– Что там у вас случилось, Зоя? – спросил Гансовский, услышав невольный вскрик девушки.

– Нет-нет, ничего, Полюс Фердинатович. – Зоя отчаянно пыталась погасить качание ближайших амфор, но только уронила еще несколько, еле увернулась от накатывающей на нее металлической кегли и вдруг заметила, что крышка от одной из амфор отскочила и из нее потекла черная, вязкая субстанция.

Точнее сказать, не потекла, а принялась выворачиваться, выдавливаться из нее, извиваясь, будто живое существо.

– Одна из амфор открылась, – сказала Зоя. – И из нее выливается… нет, выползает… выдавливается что-то черное…

– Громовая, уходите оттуда немедленно, – сказал Багряк. – Я направляюсь к вам.

– Ко мне уже идет Паганель, – ответила Зоя, – и эта… субстанция пока ничем мне не угрожает.

– Я согласен с Георгием Николаевичем, – подключился Гансовский. – Вам лучше уйти оттуда.

Упало еще несколько амфор, еще несколько крышек отлетело, выпуская нечто черное и маслянистое. То, что выбиралось из первой опрокинувшейся амфоры, теперь набухало, топорщилось, и Зое вдруг показалось, что она замечает в этом бесформенном пока куске нечто узнаваемое. Так мнется под пальцами скульптора кусок глины, в котором посторонний взгляд уже примечает наметки будущей скульптуры.

Рука. Еще рука. Вот и нога появилась. За ней вторая. Конечности скребли по полу, руки толстыми пальцами вцепились в еще бесформенное тело, уминали его, а может быть, и рвали – не разобрать. Зоя стояла завороженная зрелищем, не в силах отступить. И внезапно вязкая чернота отвердела, пошла трещинами, лопнула, будто оболочка куколки, и из нее стало выбираться нечто синеватое, голое, подрагивающее.

Человек.

Это, несомненно, был человек.

В излохмаченном комбинезоне с шевроном «Шрама» на груди.

Человек встал на дрожащие ноги, повернул к Зое распухшее лицо с выкаченными белыми глазами, протянул к ней дрожащие руки и сделал шаг. А из других опрокинутых амфор вытекшая субстанция формировала еще людей в потрепанной форме с шевронами.

Точно таких же.

Будто нарисованных под копирку.

Первый рожденный жутко ощерился, раскрыл пасть – человеческим ртом это назвать невозможно, не может человек так широко его разевать, потянулся к Зое, которая сделала шаг назад, запнулась, не удержала равновесия и упала бы, если бы не наткнулась спиной на что-то твердое.

– Это я, – сказал Паганель.

– Паганель, ты видишь? – спросила Зоя.

– Абсолютно пустой зал, – сказал Паганель.

– Вот черт, – Зоя смотрела на приближающееся существо. К нему присоединились второй, третий, из-за качающихся амфор появлялись все новые копии. – Паганель, нужно уходить…

Первый заг-астронавт лопнул. От макушки головы до паха. Разрыв пересек разинутую пасть, горло, грудь существа, отчего верхняя его часть развалилась в стороны, и изнутри полезло нечто многоногое, с щупальцами, клешнями. Лопались и другие существа, выпуская из себя таких же многоногих, с щупальцами и клешнями чудовищ.

– Стреляй, Паганель! – крикнула в отчаянии Зоя. – Стреляй!

Струя огня ударила в глубь зала.

– Я ничего не вижу, – сказал Паганель.

Тем не менее струя пламени задела пошедших на новый цикл метаморфоза существ, они стали оплавляться, будто свечки, оседать. Одно из существ ухитрилось почти дотянуться до Зои, перед колпаком судорожно разжималась и сжималась черная клешня. Зоя ударила по ней кулаком, но ногу обвило щупальце, сильно дернуло и потащило в сторону растекавшихся среди амфор огненных луж.

– Паганель! – Зоя отчаянно пыталась дотянуться до робота, но тот внезапно замер, будто обесточенный. – Паганель, прошу – стреляй еще!

Из багровой тьмы выстреливали все новые и новые щупальца, опутывая Зою. Она хотела еще раз позвать Паганеля, но воздуха не хватало, в глазах потемнело, резкая боль впилась в живот. Силы ее покидали.

Молния взрезала сгустившуюся темноту, и хватка щупалец тут же ослабла. Зоя уперлась пятками, оттолкнулась. Ее больше не держали. Она перевернулась на живот, вскрикнув от резкого приступа боли, и поползла в ту сторону, где по ее предположению остался Паганель. Только теперь Зоя поняла, почему стало так плохо видно – черные хлопья кружили в пространстве, словно помехи на телеэкране.

– Громовая, ты где? – раздался голос Багряка, и Зоя не ожидала, что ощутит такой прилив радости, услышав его. – Я тебя не вижу… где ты?

– Что у вас происходит? – включился обеспокоенный Полюс Фердинатович. – У вас там у всех галлюцинации, что ли?

– Этот чертов робот ни черта не видит, – сказал Багряк. – Со всех сторон наступает какая-то мерзость – помесь каракатиц с носорогом. Пытаюсь найти Громовую.

– Спешу к вам, – почти крикнул Гансовский.

– Я… я… я здесь, – выдавила из себя Зоя. – Сейчас доползу…

Тьму пронзил луч прожектора.

– Иду на помощь, – лязгнул Паганель, – иду на помощь.

Могучие железные руки подхватили Зою, выдирая ее из клубка щупалец, которые все еще оплетали ее тело, и Паганель понес ее прочь из темноты.

– Вот вам! Вот вам! – твердил Багряк, и все новые и новые молнии раздирали нечто встопорщенное, дрожащее, но выбрасывающее новые и новые ответвления щупалец и клешней. – Паганель, как Громовая?

– Выношу ее в безопасное место.

Зоя пришла в себя уже в знакомом зале, рядом с Ганеши. Багряк и Гансовский успели раскинуть палатку, накачать ее воздухом и втащить Зою внутрь.

Они освободились от колпаков и вытирали потные лица бумажными полотенцами.

– Что там произошло? – наконец спросил Полюс Фердинатович.

– Этот робот… этот нехороший робот… – Багряк сдержался и закончил: – Ни черта не видел этот робот. Почему-то. Если бы я не поспел, ее бы, – он кивнул на Зою, – сожрала местная фауна.

– Надо уходить, – слабо сказала Зоя. – Они могут добраться и сюда…

– Шиш вот им, – показал Георгий Николаевич. – Паганель сейчас там ставит бакелитовую заплатку. Да и я хорошо лучеметом поработал. Ну и твари, доложу я вам, ну и твари.

– Паганель, – вызвал Гансовский робота, который остался стоять рядом с палаткой, так как места внутри не оставалось.

– Да, профессор, – отозвался Паганель.

– Ты можешь объяснить, что произошло? Почему ты не видел опасности?

– Предполагаю целенаправленное воздействие на мой позитронный мозг, профессор, с целью индуцирования аномальной слепой зоны. Мои внутренние датчики фиксируют наличие некрополя неизвестной мне модуляционной модификации. Возможно, его действие привело к подобному следствию. Требуется проверка данной гипотезы.

– Паганель, а поле коммунизма? Поле коммунизма фиксируется? – спросила Зоя.

– Нет, не фиксируется. Но, возможно, мои датчики недостаточно чувствительны.

– По этим упырям было видно, что полем коммунизма здесь и не пахнет, – проворчал Багряк. – Вот и получается, что высокоразвитая цивилизация оказалась основанной на некрополе.

– Такого быть не может, – упрямо помотала головой Зоя. – Они бы не смогли выйти в космос, а тем более построить такой корабль.

– Но мы ведь не знаем, что заставило их выйти в космос, – сказал Гансовский. – Вполне возможно, что для них это было не желание исследовать другие планеты, а вынужденная мера. Спасение от грозившей им опасности.

– Что вы имеете в виду, Полюс Фердинатович? – спросила Зоя.

– На Фаэтон намекаете, профессор? – хмыкнул Георгий Николаевич.

– Да, на Фаэтон. Конечно, это тоже всего лишь рабочая гипотеза. Но иначе для чего могло служить столь огромное сооружение? Астероид, пронизанный ходами и помещениями? И почему он находится именно здесь, на орбите Марса? Я предполагаю, что это своего рода космический ковчег, с помощью которого обитатели Фаэтона предполагали переселиться на Марс. В те времена он был гораздо более пригодной для жизни планетой. Вода, кислород в атмосфере. Что еще нужно для жизни?

– Но поле коммунизма? Разве могла цивилизация, основанная на некрополе, совершить подобный проект даже под страхом собственной смерти? Да они бы скорее себя перебили, пытаясь захватить место в ковчеге.

– Может, не так страшно некрополе, как его малюют? – усмехнулся Багряк. – И желание спасти собственную шкуру в некоторых случаях более действенно, чем жажда знаний и альтруизм, а?

– Коллеги, коллеги, – вмешался Полюс Фердинатович. – Сейчас наши дискуссии совершенно беспочвенны. Я вполне могу ошибаться со своей гипотезой о колонизации Марса выходцами с Фаэтона.

– А по-моему, все очень логично, профессор, – не унимался Георгий Николаевич. – Их планета разрушается под воздействием Юпитера. Что им делать? Если бы это была основанная на поле коммунизма цивилизация, то никакой бы колонизации она бы не допустила, поскольку пришлось бы вступить в конфликт с аборигенами. А для цивилизации некрополя такой бы дилеммы и не встало. И в этом отношении она оказалась более живучей, более приспособленной для выживания.

Зоя понимала, куда клонил Багряк.

Багряку хотелось лишний раз убедиться, что некрополе – более фундаментально, чем поле коммунизма, которое возникло лишь с появлением первых гоминидов. Согласно марксистскому учению о происхождении человека, именно тогда, когда предок человека стал пробовать трудиться – делать каменные орудия, коллективно охотиться, именно первобытный труд, еще эпизодический, случайный, стал индуцировать всплески поля коммунизма, инициируя развитие от человека прямоходящего к человеку разумному. Возникновение первобытного коммунизма и дало тот первоначальный импульс, который сделал человека не только хозяином планеты, но по диалектической спирали поднял его до высот подлинного коммунизма. И некрополе было помехой этому длительному историческому восхождению, оно сосуществовало с полем коммунизма, порой брало верх над ним, но никогда не побеждало окончательно, разве что единственный раз, в первой трети двадцатого века, когда все человечество смогло на своем опыте убедиться – что такое цивилизация, полностью основанная на некрополе.

– Хорошо, – сказал Полюс Фердинатович. – Утро вечера мудренее. Давайте отдохнем, а потом приступим к работе. Ее у нас очень много.

Глава 21
Вкус мозга

Вахта на Фобосе продолжалась еще двое суток и уже без всяческих происшествий. Бакелитовая заплатка, судя по всему, изолировала тех существ, которые напали на Зою и Багряка, да и сами космисты стали более осторожными, исследуя коридоры только по двое и в сопровождении Паганеля.

Была ли найденная цивилизация осколком погибшего Фаэтона или прилетела из другой солнечной системы, Георгия Николаевича совершенно не волновало и не интересовало. Он вообще стал замечать в себе резкое снижение интереса к чему-либо. Нет, он продолжал добросовестно выполнять все поручения и возложенные на него обязанности, но если выдавалась свободная минута или, того пуще, час, он просто присаживался на ближайший контейнер, ящик и погружался в самое безразличное состояние. Даже мысли из головы пропадали. Однако стоило Полюсу Фердинатовичу попросить его осмотреть коридор С-13 и сделать голографическую съемку прилегающих помещений, как Георгий Николаевич тут же избавлялся от апатии и с жаром, удивлявшим и его самого, принимался за дело – таскал громоздкий ящик голографа, устанавливал нужное освещение, кропотливо настраивал аппарат, чтобы конечная голограмма получалась максимально детализированной.

А с какого-то момента он вдруг обнаружил, что совсем перестал спать. Это не было мучительным состоянием бессонницы, нет. Просто он словно забыл, что у человека имеется потребность раз в сутки ложиться в кровать и погружаться в беспамятство. Поэтому его крайне удивило, когда Полюс Фердинатович напомнил ему о необходимости все же выспаться, хотя проявленный энтузиазм в исследованиях был дорог сердцу академика.

Чтобы не навлекать излишние вопросы о самочувствии, Георгий Николаевич делал вид, будто отправляется спать, но всего лишь впадал на положенное время отдыха в апатичный ступор.

Затем на смену прилетели Биленкин и Гор, а Зоя и Багряк отправились на «Красный космос», увозя с собой гору коробок с отснятыми пленками, пластинками голограмм, бумажными рулонами эхолокации, по которым предстояло на счетно-решающей машине построить пространственную модель внутренних коридоров Фобоса. Гансовский остался на спутнике, так как подменить светило советской науки было некем, да и не ушел бы он из эпицентра кипучей исследовательской деятельности.

Только на борту «Красного космоса» Георгий Николаевич понял, насколько соскучился по своим движителям. Он с жаром принялся за проведение плановых и внеплановых профилактик, чисток, осмотров, благо его закуток располагался в движительном модуле, и сюда почти никто не заходил и не мог любопытства ради поинтересоваться: когда же Багряк отдыхает, а пуще того – спит?

Единственным неудобством оказалось резкое падение напряженности некрополя. Вернувшись на корабль, Георгий Николаевич ощутил себя так, будто ему постоянно не хватает воздуха, чтобы вдохнуть полной грудью. Но тайком вытащенный из запасного заг-курсографа генератор некрополя слегка облегчал его положение. Он приспособил к тяжелой коробочке шнурки и носил генератор постоянно на шее, ощущая чертовски приятное покалывание в груди.

А однажды очередной бессонной ночью по бортовому времени ему вдруг пришла в голову мысль: каковы на вкус человеческие мозги и человеческая плоть? Она возникла внезапно, хлестко, ожгла словно ударом бича. Георгий Николаевич даже замер, ожидая, что мысль уйдет так же, как и пришла: мало ли чего человеку может подуматься? Но она осталась навсегда. Он теперь постоянно ощущал ее свербящее присутствие в голове. Вроде и не на поверхности сознания, но рядом, плавает, зыбкие волны на поверхности оставляет, стоит чуть отвлечься, и вот она – во всей ужасающей откровенности. На что похож этот вкус? Хороши ли мозги в сыром виде или вареном?

Вопросы, вопросы, на которые он не имел шанса получить ответы. Хотя почему бы и нет? Всякое может случиться на корабле. Вдруг ему выпадет шанс удовлетворить свою жажду? А в том, что это именно жажда, Георгий Николаевич убеждался с каждым днем. Она не отпускала, становилась сильнее, навязчивее.

Все, что осталось на Земле, словно покрылось слоем ржавчины, плесени. Ему не хотелось чтобы прошлая жизнь хоть чем-то напоминала о себе. А когда все же напоминала – редкими разговорами в кают-компании, еще более редкими радиограммами да вывешенными для приличия в спальном закутке плакатами и фотографиями, то он чувствовал нечто сродни зубной боли. Ничего нелепее его собственной жизни ему не представлялось.

– Георгий Николаевич, – Мартынов взял его под локоть, – хотел спросить – почему вы не отправляете радиограммы родным? Это, конечно, не совсем мое дело, но связь с семьей помогает преодолеть любые трудности полета. Уж вы-то, опытный космист, сами знаете.

Багряк не сразу понял – о чем говорит командир. Родные? Семья? Радиограммы? Он чуть не ляпнул, что не имеет ни родных, ни семьи, ни даже друзей, с которыми ему бы взбрело в голову обмениваться радиограммами. Но сдержался. Лишь пробормотал: да, конечно же, всенепременно, он закрутился с профилактикой движителя, сейчас придет к себе и черканет пару строчек любимой жене и любимому сыну. Если они у него есть, конечно. Он-то об этом вспомнить точно не может.

– Хорошо, хорошо, Георгий Николаевич, – ответил Борис Сергеевич на его бормотания. – Еще раз простите за напоминание, это я так – по-товарищески.

Странно, но родные, близкие и даже друзья у него все же оказались. В углу были свалены так и не распечатанные радиограммы. Багряк пододвинул к себе мусорную корзину, перебирал серые конвертики с надпечаткой адресата, бросал их обратно. Даже желания не возникло хоть что-то прочитать. Зачем это? К чему?

Сделал слабую попытку вспомнить жену, но висящий на шее квадрат некрогенератора вдруг нагрелся, чуть не обжег, и пока он его прилаживал удобнее, забыл, зачем вытащил и свалил около кровати весь этот ненужный хлам. Отнес к утилизатору и ссыпал в раструб – в закутке должен быть идеальный порядок.

Зоя внимательно следила за Багряком. Это было не так просто из-за его уединенности и нелюдимости. Ей казалось, что после вахты на Фобосе он сильно изменился. Например, стал еще более нелюдимым. Ни с кем почти не разговаривал. Все реже приходил в кают-компанию обедать, а если и приходил, то занимал самый дальний угол стола, хлебал суп, низко наклонившись к тарелке, будто стараясь, чтобы никто его не заметил.

На Зою он не смотрел, в каюту к ней не наведывался. С одной стороны, она чувствовала огромное облегчение, но с другой – ощущала в бездействии Багряка грозное предзнаменование. Он мог сотворить все, что угодно. Тем более под его контролем находился движитель – сердце «Красного космоса». Сделай он с ним что-нибудь, и экспедиция не вернется на Землю. Поэтому при заступлении на вахту Зоя с особым тщанием следила за показаниями датчиков реактора, ионных эмиттеров и прочих модулей движительной установки.

– Хочешь отнять хлеб у Багряка? – хохотнул внимательный Биленкин, заметив ее обостренное внимание к разгонному модулю. – Он не особо жалует тех, кто лезет в его епархию со своим уставом. Или опасаешься, на обратный путь коммуния не хватит?

Зоя отшутилась. Но подозрения в ней укрепились до такой степени, что она решилась проникнуть в царство Багряка и провести там тщательный осмотр. Или, называя вещи своими словами, обыск. Поэтому, дождавшись появления в кают-компании Георгия Николаевича, она быстро доела суп, отказалась от каши и почти бегом отправилась в движительный модуль.

Закуток Георгия Николаевича оказался просторнее, чем у командира. В нем помещалась не только койка, но журнальный столик и пара кресел. Полосатый домотканый ковер даже создавал уют в тесноте ниши, где если сесть на одно из кресел, то ноги придется подбирать под себя или возлагать их на узкую жесткую койку.

На книжной полке над койкой толпились маленькие томики книг, проложенные закладками, но стена под ней, где бывалые космические волки обычно прикрепляют фотографии семьи и виды Земли, оказалась абсолютно чиста. Ни единой карточки, ни единой открытки, ни даже портрета Гагарина на космическое счастье. В углу – такая же пустая мусорная корзина. Все дышало болезненной чистотой, почти стерильностью. Зоя встала на четвереньки, чтобы заглянуть под койку, и именно во время разглядывания подкоечной темноты ее и застал голос Багряка:

– Хорошо, что зашла. У меня для тебя дело есть.

Зоя обмерла. Медленно подняла голову и посмотрела на Георгия Николаевича. Он поглаживал ладонью бородку клинышком, делавшую его похожим на гвардейца кардинала. Присел в кресло, положил ноги на койку, так что Зое пришлось отодвинуться, показал на второе кресло:

– Садись. В коленях правды нет.

Она села и сжалась. Что он сейчас предпримет? Начнет выяснять – почему оказалась здесь? Что искала? Кто поручил? Не командир ли корабля?

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Багряк, и сердце Зои упало. Вот оно! Пришло время расплаты. За все. Даже жутко представить, что он может от нее потребовать. – Возьми вон там, на полке, бумагу и карандаш.

Зоя взяла, все еще не понимая, что он от нее хочет.

– Составь для меня радиограмму на Землю. – Багряк ущипнул бородку. – Все как положено. Жив, здоров, скучаю.

Пятно он заметил во время утреннего умывания и поначалу принял его за въевшуюся грязь. Намылил. Смыл. Смочил одеколоном ватку. Потер. Пятно на скуле никуда не исчезло. Осталось только пожать плечами и продолжить свои занятия. Но пятно становилось все заметнее – синеватое, будто от удара, оно удлинялось, переползло со скулы на шею, вокруг появились еще пятна. Георгий Николаевич хотел обратиться к Варшавянскому, но передумал – может, само пройдет. Витаминов не хватает. Или не принял вовремя порошок против лучевой болезни. Вот и волосы клочками вылезают. Надо же.

Порошки не помогали. Пятна теперь покрывали все тело и приобрели фиолетовый оттенок, в них проступали созвездия кровоизлияний, а если надавить на них пальцем, то плоть вминалась, будто и не было под ней ни мышц, ни костей.

Приходилось идти на косметические ухищрения. В полном смысле гримироваться. Отпустить бородку в пределах дозволенной корабельным уставом нормы – клинышком, но более-менее прикрывающей пятна на скулах и шее. Ходить в бассейн и сауну он не собирался.

Хотя вот еще. Запах. Ему вдруг стало казаться, будто от него исходит тяжелый смрад разложения. Словно в нем что-то гниет. И этот смрад невозможно скрыть – ни одеколоном, ни частым мытьем под душем. Он просачивался сквозь запах «Шипра», сквозь запах хозяйственного мыла, каким только и предпочитал пользоваться Георгий Николаевич.

Чтобы другие члены экипажа не почувствовали исходящий от него смрад, Багряк до минимума сократил свои визиты в кают-компанию и обедал у себя в отсеке, отговариваясь от приглашений, а когда это не удавалось, то занимал место в самом дальнем углу стола, под воздуходувом.

Столкновение в открытом космосе с микрометеоритом – случай маловероятный и означает для космиста мгновенную смерть от разгерметизации пустолазного костюма. От резкого сброса давления кровь в теле вскипает, сосуды закупориваются от множественных пузырьков, инсульт, кровоизлияние, гибель. А причина – всего-то крошечная пылинка, разогнанная силами гравитации до космических скоростей. Почти невидимая.

Именно поэтому Георгий Николаевич не сразу понял, что произошло. Он третий час находился в открытом космосе, проводя осмотр дюз. Огромные раструбы с сетками ионных эмиттеров, в каждый из которых приходилось заползать с максимальной осторожностью, дабы не повредить металлокерамическую плитку, только одну и способную выдержать огромную температуру выброса плотного потока ионов коммуния. Шесть дюз, и каждую нужно тщательно обследовать, отметить места, где плитка требовала замены, чтобы затем запрограммировать ремонтных тектотонов на демонтаж поврежденной и установку новой металлокерамики.

Выбираясь из третьей дюзы, Георгий Николаевич вдруг почувствовал легкий удар в руку, от которого она, тем не менее, онемела, обвисла. Внутри колпака вспыхнула лампочка разгерметизации, но даже тогда он не сообразил, что по всем физическим и физиологическим законом уже должен быть мертв. Постукал перчаткой по колпаку – лампочка могла загораться из-за отошедшего контакта, поднес к лицу онемевшую руку и увидел отверстие в плотной ткани пустолазного костюма. Отверстие затягивалось пузырящимся каучуком, который и должен был теоретически противостоять таким микропопаданиям, но на практике не спасал космиста от гибели.

Багряк с некоторой растерянностью прислушивался к самому себе, но не ощущал никаких изменений. Он мог двигаться. Мог дышать. А давление внутри пустолазного костюма почти вернулось в пределы нормы. Георгий Николаевич собрал инструменты в набедренные карманы и вернулся на корабль. В шлюзовой камере еще раз внимательно осмотрел пустолазный костюм. Сомнений быть не могло – сквозная дыра от попадания микрометеорита.

Но самое прямое доказательство он обнаружил на собственном теле – в предплечье левой руки зияло отверстие, да такой величины, что можно палец просунуть. Ни крови, ни боли. Лишь легкое онемение, будто отлежал.

Вот тогда Георгий Николаевич испугался, запаниковал и совершил непростительную глупость – бросился в медицинский отсек. Он бежал так, будто смерть преследовала его по пятам, передумав оставлять в живых после происшествия в космосе. Он и так уже дважды уходил от ее цепких объятий – на Луне, когда попал под удар моторов загоризонтного корабля, и теперь, каким-то чудом пережив разгерметизацию пустолазного костюма. Чересчур много везения для одного человека.

И костлявая нагоняла, схватила, сжала, стиснула костяной рукой сердце, которое затрепыхалось, дернулось, еще раз и… и… и остановилось.

Георгий Николаевич споткнулся, упал на колени, больно ударившись о поелы. Прижал ладонь к груди, все еще не веря в произошедшее. Затем дрожащей рукой нащупал шейную артерию.

Ничего.

Ни удара. Ни биения.

Сердце встало. А он все еще жив. Впрочем, жив ли? Что, если церковные мракобесы правы насчет загробного мира? И то, что с ним происходит, лишь спуск в адские бездны, а чем еще может быть видневшаяся в окне чернота с редкими проблесками далеких звезд? А вот и край багровеющей ледяной геенны – Марс собственной персоной.

Нет!

Не хочу!

Тяжело опираясь на леера, Георгий Николаевич поднялся и побрел в медицинский отсек. Пусть медицина скажет, что с ним. Проверят давление. Послушают пульс. Залатают рану в руке. На то они и автоматические диагносты, чтобы поддерживать в здоровом теле даже нездоровый дух.

К несчастью для Георгия Николаевича, Варшавянский уже вернулся с Фобоса и теперь сидел в своем привычном кресле за столиком, заваленным диагностическими карточками, которые он разглядывал на просвет.

– О, Николаич, привет! – обрадовался Роман Михайлович. – А я только что тебя вспоминал добрым словом! Не икалось?

– Зачем? – испуганно спросил Багряк и сильнее зажал рукой предплечье, чтобы Варшавянский не увидел дыру.

– Ты второй раз пропускаешь профилактический осмотр, дружок, – тоном сельского фельдшера сказал Варшавянский. – Наш друг Диагност-2 тебя заждался. Давай-ка заходи, сейчас мы тебе сердечко послушаем, давление померим, кровь на анализ возьмем.

– Я… это… в другой раз, Роман, – пробормотал Багряк. – Я ведь так, случайно… мимо шел… у меня работа… дюзы…

Он развернулся и чуть было не побежал прочь по коридору.

Варшавянский задумчиво смотрел ему вослед.

Глава 22
Зерна и плевелы

Исследовательские группы на Фобосе работали посменно. План исследований, составленный Полюсом Фердинатовичем, получился очень насыщенным, поэтому работать приходилось почти без перерывов на сон и еду. Земля торопила Мартынова, опасаясь, что работы на Фобосе сильно сдвинут сроки основной экспедиции на поверхности Марса. Мартынов, в свою очередь, торопил Гансовского, взывая к его научной совести и напоминая о том, что законы небесной механики неумолимы – окно возвращения на Землю откроется ровно тогда, когда и рассчитано, без всяких скидок на то, что экипаж «Красного космоса» что-то там не успевает.

Зоина смена с Багряком в качестве напарника подходила к концу, о чем свидетельствовали не только цифры на хронометре, но и общее состояние дьявольской усталости. Она мечтала о том, как вернется на корабль, примет душ и упадет на койку, чтобы спать, спать, спать. Эти мечты порой становились настолько реалистичны, что Зоя с трудом разлепляла глаза, делала глоток кофе, который все равно не помогал, и шептала сама себе: не спать, не спать, не спать.

Предстояло взять пробы металла, из которого отлито панно, а также сделать его голограмму, чтобы передать ее на Землю для тщательного анализа.

Лазерный анализатор, который короткими импульсами испарял поверхность металла и снимал спектрограмму, отработал, Зоя оттащила громоздкий ящик в сторону, внутри его продолжалась невидимая глазу работа по переводу полученного спектра в столбцы цифр, а их, в свою очередь, – в отверстия на перфоленте. Взяла бур с тонким сверлом из сверхпрочного победита, укрепленного алмазным напылением, и примерилась, откуда лучше взять более глубокую пробу.

Богомол выглядел устрашающе отвратительным. Особенно поражала проработка деталей лап, туловища, башки, где виднелись мельчайший выступ и самый крохотный волосок. По краю панно размещались впадины непонятного назначения – то ли орнамент, то ли недоработка создателей богомола. В одну из них Зоя и направила сверло.

Она ожидала упрямое сопротивление твердого металла, поэтому посильнее нажала на ручки бура, но сверло с легкостью вошло в металл, будто раскаленный нож в масло.

– Вот черт! – от неожиданности вскрикнула Зоя.

– Что случилось? – немедленно отозвался Багряк, и через несколько минут они вместе рассматривали получившуюся сквозную дыру.

Георгий Николаевич запустил туда длинный и тонкий ус дистанционного визора:

– Там еще один коридор, идет, кажется, на спуск. Думаю, это переход на более низкий уровень лабиринта. – Он постукал пальцем по наручному экранчику, куда передавалось изображение с визора, и посмотрел на Зою: – Ну, что будем делать?

– Предлагаю вырезать небольшой кусок с этого края и пробраться туда для предварительного осмотра.

– Хорошо, доложусь Гансовскому. – Багряк вернулся к рации.

Находка прохода на еще более низкий уровень вызвала взрыв энтузиазма у Полюса Фердинатовича, он даже немедленно хотел лететь к ним, но в конце концов договорились, что Зоя и Багряк проведут рекогносцировку.

Коридор уходил резко вниз, и, если бы не ничтожное тяготение Фобоса, идти по нему оказалось бы трудно.

Георгию Николаевичу почудилось внутри стен коридора какое-то движение, он поднес фонарик, включив его на полную мощность. Казалось, луч света высвечивает живую плоть, пронизанную множеством артерий и капилляров, внутри которых тягуче медленно движется кровь.

Затем коридор расширился, потолок и стены отодвигались друг от друга, но между ними протянулись какие-то нити со множеством вздутий. Из вздутий, в свою очередь, выходили еще нити, и все это сплеталось в сложнейшую сеть. Кое-где из стен выпирали бугристые шары, от которых к сети протянулось нечто мосластое, сочлененное и почему-то смутно знакомое.

– Это лапы богомола, – вырвалось у Зои. – Точнее, они почти как у богомола.

– Надо же. – Багряк подошел к ближайшему бугристому шару, похожему на злокачественную опухоль, осветил лапу, осторожно ее тронул. Она от его касания дернулась, вибрация передалась сплетению, волной прокатилась по фестонам, быстро затихая.

– Осторожнее! – вырвалось у Зои. – Что это?

– Думаю, это внутренности того богомола на панно, – сказал Багряк. – Там, в зале Ганеши, внешний вид, здесь – вид изнутри, причем в натуральную величину.

– Отвратительно, – сказала Зоя, водя фонариком по сплетениям, вздутиям, сочленениям.

– Изнутри и мы выглядим не лучше, – заметил Георгий Николаевич. – Ну что? Вернемся или продолжим увлекательную прогулку?

– Продолжим, – твердо сказала Зоя. – Предлагаю разделиться, для того чтобы успеть больше осмотреть.

И они разошлись.

Стены бугрилась выступами, которые, в свою очередь, прорастали большим количеством сочленений, пока наконец они не слились в единую морщинистую поверхность. Бугры выпячивались, а промежутки между ними углублялись, образуя глубокие складки. Поначалу Зоя не замечала в них никакой регулярности, но, присмотревшись, даже вздрогнула – она внезапно увидела сплетение уродливых тел с деформированными, вытянутыми в затылочной части черепами, ребристыми телами, словно скелеты плотной оплеткой костей покрывали тела этих созданий, костистые выступы хаотично торчали из спин, пронзая и сцепляя это нагромождением трупов в единое целое, превращая кладбище в мрачную фреску. От увиденного девушку охватил озноб, она сделала шаг назад, свет фонаря дрогнул и развеял жуткую иллюзию. Мрачная картина исчезла, оставив лишь уже привычную нерегулярность складок, прободений, фестонов.

Зоя тщательно обследовала полости внутри складок, стараясь не присматриваться к стенам, опасаясь, что увиденная картина вновь вернется, вызвав очередной приступ отвращения и ксенофобии. Первые несколько полостей оказались пустыми, но затем ее методичность была вознаграждена.

Поначалу Зоя не поняла, что это такое. Нога наступила на нечто хрусткое, и она тут же сделала шаг назад, опустилась на колени, подсветила фонарем на колпаке. Пол усеивали небольшие предметы, размером и формой напоминавшие зерна сортовой пшеницы, которые Зоя помнила еще с тех пор, когда в школе ездила в колхоз на трудовую практику. Она взяла одно из зерен, но оно оказалось соединенным с полом тягучей полупрозрачной нитью. Зоя хотела было положить его обратно, но нить вдруг лопнула, высвобождая зерно. И вот оно лежит на ладони с крохотным отростком, который продолжает шевелиться, дергаться из стороны в сторону, неприятно напоминая червяка.

– Я что-то нашла, – сказала Зоя, – похоже на зерна. Может, у них здесь был продовольственный склад? – Она осторожно вернула взятое на место, разорванная нить немедленно восстановилась, и Зое показалось, будто внутри зерна тлеет крохотный огонек.

– Вряд ли это склад, – сказал Багряк. – Я тоже кое-что нашел. Тут целая картинная галерея. Можешь подойти?

– Иду, – Зоя встала и направилась туда, где виднелся свет его фонаря, скользящий по стенам складчатой полости.

Багряк совершал какие-то странные эволюции – подпрыгивал, шагал вбок приставным шагом, приседал и даже ложился. Перед ним из стены выпирало нечто бледное, ячеистое, поросшее множеством тончайших волосков, которые казались столь нежными, что напоминали тончайший пух.

– Встань сюда, – махнул рукой Багряк Зое, несколько остолбеневшей от его прыжков и приседаний. – Видишь? Смотри на стекло своего колпака, только внимательно, изображение очень бледное…

«Какое изображение?» – хотела спросить Зоя, но тут что-то очень быстро промелькнуло по лицевому щитку колпака. Она по примеру Багряка сделала шаг вправо, шаг влево, слегка наклонилась и… и увидела.

Это напомнило ей репродукцию древнеегипетской фрески из школьного учебника истории Древнего мира. Изогнутое буквой П, стоящее на ногах и руках тело, отдаленно похожее на человеческое, служило словно бы рамкой для картины. Тело было полупрозрачным, в нем прорисовывались кости, внутренние органы, мышцы, но анатомия совершенно не человеческая. В центре туловища какой-то округлый орган испускал расходящиеся лучи света, которые образовывали трехъярусную пирамиду.

Верхний уровень пирамиды занимало нечто, похожее на яйцо, внутри которого размещалось странное животное, похожее на руку с длинными суставчатыми пальцами и свернутым в тугую пружину хвостом. На следующем ярусе существо, похожее на Ганеши, держало раскрытое яйцо перед другим таким же существом, которому в лицо вцепились суставчатые пальцы выпрыгнувшего из яйца животного. Длинный хвост туго стягивал горло лежащего, и было понятно, что любая попытка отодрать пальцы от лица лежащего Ганеши вызовет его ответное удушающее сжатие. Но самое жуткое и непонятное происходило на нижнем ярусе пирамиды, где грудь лежащего Ганеши пробивало изнутри толстое щупальце с раззявленной на конце пастью.

И Зою вдруг пронзила догадка, что это символическое изображение единого процесса, где в организм Ганеши зачем-то подсаживают с помощью вылезшего из яйца животного какого-то паразита, который, развившись внутри тела, затем покидает его, разрывая грудь.

– Тут еще много картинок, – сказал Багряк. – Походи, не пожалеешь. А я посмотрю, что ты нашла.

От зерен исходили свет и тепло. Георгий Николаевич даже встал на колени и наклонился к ним так близко, чтобы ощутить кожей лица ласкающие флюиды. Странно, Зоя ничего об этом не сказала. Не успела? Или вообще не заметила? Словно ощутив его присутствие, зерна вдруг зашевелились, приподнялись на своих ложноножках, как крохотные бутоны на стебельках, внутри которых сильнее разгорались огоньки. Любуясь необычным зрелищем, Багряк поднес к ним руку, одно из зерен склонилось к ладони и будто упало на нее, ложноножка оторвалась, и вот уже красноватый червячок, что торчал из лежащего на перчатке пустолазного костюма зерна, осторожно ощупывал плотную ткань, непроницаемую для почти любого внешнего воздействия.

Вдруг Георгий Николаевич почувствовал резкий укол. Если бы его сердце еще стучало, оно бы наверняка ускорило свое биение, на висках проступил бы пот, в общем, стандартные физиологические реакции на потенциальную угрозу, но ничего такого Багряк не мог испытывать. Даже страха. Он лишь смотрел, как зерно погружается в ткань пустолазного костюма, проникает сквозь множество слоев. Вот на поверхности осталась лишь крохотная, еле заметная часть зерна, а потом исчезла и она.

Георгий Николаевич несколько раз сжал и разжал перчатку. Ничего. Будто это ему привиделось. Он снял с пояса мешочек для образцов и осторожно наполнил его светящимися зернами. Затянул горлышко, прикрепил обратно. В нем словно включился дополнительный источник силы. Мысли обрели кристальную ясность. Он теперь точно знал, что делать.

– Нам пора возвращаться, – сказал Георгий Николаевич. – Зоя, ты меня слышишь? Пора возвращаться, наша смена подходит к концу.

Никакой усталости он больше не испытывал. Он мог бы проработать еще одну круглосуточную смену. И еще одну. И еще десяток. Но долг требовал возвратиться на корабль и исполнить то, что он должен исполнить.

Багряк погладил мешочек и встал.

Через сорок минут они с Зоей, стоя на поверхности Фобоса, наблюдали, как лихо осуществляет посадку Биленкин. Вместе с ним прилетел Варшавянский с целой горой контейнеров, из которых предстояло смонтировать Диагност-3 и попробовать более подробно изучить Ганеши. И хотя Игорь Рассоховатович рвался обследовать открытый Зоей проход через железное панно и самому посмотреть картинки из жизни фаэтонцев, добрейший Роман Михайлович тем не менее непреклонно пресек его поползновения, указав, что картинки подождут, а вот Диагност-3 – нет.

Пока они препирались, Багряк чуть ли не в одиночку разгрузил посадочный модуль и принялся заносить внутрь записывающие блоки регистрирующей аппаратуры. Зоя проверяла работу двигателей. Закончив погрузку, Багряк устроился в кресле, пристегнулся, незаметно извлек из мешочка зерно и плотно зажал в кулаке.

По требованию Варшавянского все участники исследовательских партий проходили через карантинный блок, для чего был приспособлен Диагност-2, теперь черной трубой мрачно взиравший на Зою и Багряка, упрямо помигивая красным огоньком. Георгий Николаевич несколько раз ударил кулаком по запертому люку, но ничего не произошло – Диагност-2 категорически отказывался пускать их внутрь.

– Что у вас случилось? – спросил стоявший на вахте Гор. – Опять целого инопланетянина тайком притащили?

– Чертова аппаратура барахлит, – мрачно ответил Георгий Николаевич. – У нас даже насморка нет.

– Расскажи это заболевшим «синим бешенством», – философски заметил Гор.

– Тьфу на тебя, – сказал Багряк.

– У нас нет никаких биологических материалов, Аркадий Владимирович, – добавила Зоя. – Правда, мы кое-что нашли, но пробы не брали, оставили это Роману Михайловичу и Игорю Рассоховатовичу.

– Вот Варшавянского вам и придется дожидаться, – сказал Гор. – У меня нет ключа к отмене процедуры карантина.

Учитывая, что Варшавянскому предстояло сутки провести на Фобосе, то ровно такое же время Зоя и Багряк должны были оставаться в тесной кессонной камере, да еще полностью облаченные в пустолазные костюмы, не имея возможности даже сесть, разве что на поелы, и то только по очереди.

– Выпустите нас отсюда! – неожиданно проорал Багряк и принялся стучать кулаками в люк. – Зоя, давай кричи!

Лицо Багряка, перекошенное ужасом, испугало и Зою:

– Георгий Николаевич… Георгий Николаевич… вы… вы зачем? Надо успокоиться…

– Этот чертов врач… этот чертов Диагност… – не говорил, а шипел Багряк.

– Что у вас происходит? – озабоченно спросил Гор.

– С Георгием Николаевичем пло… не очень хорошо, – поправилась Зоя. Она держала Багряка за талию, но он стучался затылком по обшивке камеры. – Кажется, приступ клаустрофобии… Аркадий Владимирович, миленький, может, все же как-то можно нас выпустить?

– Вот ведь… сейчас, попробую связаться с Варшавянским, – сказал Аркадий Владимирович.

– Я могу помочь, – раздался отливающий металлом голос. – Это Паганель. Я могу выйти в открытый космос и разобрать питающую панель Диагноста. Он отключится, и шлюз разблокируется.

– Паганель, помоги нам! – крикнула Зоя. Она уже не могла удерживать Багряка, и он сползал вниз на поелы, кажется потеряв сознание. – Георгию Николаевичу совсем плохо. Он без сознания… Мы ведь целые сутки на ногах…

– Паганель, разрешаю выйти из корабля и демонтировать запитку Диагноста, – строгим официальным голосом сказал Гор. – Громовая, Багряк, потерпите, мы вас высвободим.

Зоя с облегчением вздохнула, но тут Багряк протянул руку и сдавил ей шею так, что она не могла издать ни звука. Он выпрямился, второй рукой зашарил по поясу своего пустолазного костюма.

– Отлично разыграно, – сказал он тихо, почти одними губами. – Вот тебе за это пирожок.

И Зоя увидела нечто крохотное с дергающимся червячком-отростком, зажатое между большим и указательным пальцами Багряка. Она даже не сразу поняла, что это такое.

– Открой рот, – так же тихо попросил Багряк. – Ну же…

Зоя дернулась, попыталась освободиться, но в тесноте кессона ни отступить, ни уклониться от неумолимо приближающегося зерна. Она крепче сжала зубы, губы. Пальцы Багряка на шее стиснулись сильнее. Словно стальной ошейник, который становился все туже и туже.

Багряк склонил голову набок и с интересом смотрел на Зою. Ей не хватало воздуха, в глазах темнело. Она из последних сил заставляла себя не открывать рта, чтобы только эта отвратная штука не попала внутрь. Он хочет, чтобы она ее проглотила?! Зачем?! Он сошел с ума?!

Наверное, на какое-то мгновение она потеряла сознание. Стальной ошейник исчез. Воздух вновь проходил в легкие. И еще нечто проскользнуло по гортани – твердое и немного зудящее.

– Вот и умница, – сказал Багряк. – Добро пожаловать в сверхчеловеки.

Щелкнул замок, и кремальера люка сдвинулась.

– Диагност обесточен, – доложил Паганель.

– Нет, нет, нет, – шептала Зоя, пытаясь ухватить за складку пустолазного костюма Багряка, но тот переступил через комингс и уже шагал по коридору «Красного космоса».

Глава 23
Клокочущая пустота

Чудовищные человеческие потери в Великой Отечественной войне значительно изменили отношение советского общества к семейным вопросам. Если до войны мать-одиночка, забеременевшая вне брака девчонка и вообще внебрачные отношения вызывали общественное неодобрение, порой приводившее к вызову провинившихся на комсомольскую, партийную или профсоюзную, в зависимости от принадлежности, проработку, то в послевоенные годы, да что там годы! – десятилетия данный вопрос вообще исчез из поля морально осуждающего общественного зрения.

Катастрофическое сокращение мужского населения заставляло общество консервативных семейных устоев приспосабливаться, иначе ему грозило вымирание.

Зоя помнила те годы, когда казалось, будто все женщины в округе ходят с огромными животами. Затем дворы заполнялись колясками, потом малышней, школы перегружались так, что приходилось учиться в четыре смены, где старшеклассникам доставались лишь вечерние часы, а все остальное время коридоры и кабинеты гудели от шумных младшеклассников. Но никто не жаловался, наоборот – такое количество детей говорило, что у почти истекшей кровью Страны Советов все же есть будущее. Вот оно – чумазое, веселое, взъерошенное, в шитой-перешитой одежонке, что-то постоянно жующее, потому как растущий организм требовал столько питания, что приходилось ограничивать взрослых.

Все лучшее – детям!

Это был даже не лозунг, а императив развития. На смену суровому военному миру пришел мир детства, затем мир отрочества, а потом наступили шестидесятые – мир, почти целиком принадлежащий юношеству, и оттого бурлящий, безумный, яркий, свежий. Поле коммунизма после мрачных военных лет достигло пика напряжения, обеспечив невероятные успехи в преображении природы, освоении космоса, создании думающих машин и тектотонов. Долгожданный запуск управляемого термоядерного синтеза на Токамак-2. Первый полет в космос Юрия Гагарина. Первый облет Луны. Высадка на Луне. Переброска сибирских рек. И везде трудилась молодежь – яростно, беззаботно, бескорыстно.

Когда Зоя была еще совсем маленькая, она постоянно приставала к маме с вопросом: почему та не родит ей братика или сестренку? Вон у соседки уже трое детей и скоро будет четвертый, а она, Зоя, до сих пор одна. Ей дома не с кем поиграть. А вот был бы у нее братик! Или сестренка! А еще лучше – и братик, и сестренка! Она бы никогда не плакала, когда маме приходилось оставаться в ночную смену на заводе. Она бы варила им кашу. Водила гулять. Но мама только вздыхала и говорила до поры непонятное:

– Легче горы свернуть, чем заставить женщину не быть женщиной.

Только много позже Зоя поняла, что мама так и не смогла смириться с пропажей без вести отца. Она бы и замуж никогда не вышла, если бы такой невероятный случай ей представился. И тем более не завела бы любовника, чтобы личным вкладом поправить жуткий демографический провал. Отец и здесь оказался виноват. Не будь Зоя единственным ребенком, может, и ее судьба сложилась по-другому.

Например, с Саниным.

Конечно, мама никогда ей не говорила, что отбивать чужих мужей нехорошо. Не было у них поводов для подобных разговоров. Но нечто присутствовало в их крохотном семейном кругу, витало, смотрело с портрета отца в еще гражданском костюме – снимались накануне свадьбы. Разрушать чужие семьи нельзя. На чужом горе счастье не построишь. Даже если на это смотрят как на малоприятное, но вынужденное отступление от моральных принципов, согласно которым семья – ячейка социалистического общества.

Поэтому и с Саниным… ничего не могло у них получиться с Саниным, даже если бы его собственная жена смотрела на это сквозь пальцы. Легче горы свернуть, да? Зое самой было противно. Так воспитана. Еще одна вынужденная жертва – верность погибшему на войне отцу, который на поверку оказался…

Всего-то и был один раз. Жена в роддоме, а он у нее. И она не смогла не уступить. Но и одного раза оказалось достаточно. Чтобы… чтобы испугаться. Нет, не вызова в политотдел или разбора на женсовете. Кого это вообще может волновать? Кроме нее самой. И еще Санина. Поэтому пришлось сделать то, что пришлось.

Заставить женщину не быть женщиной.

Будильник отсчитывал последние минуты бессонной ночи. Зоя лежала с открытыми глазами, и ей казалось, что «Красный космос» совершает какой-то очень сложный и безумно опасный маневр. Например, входит в атмосферу Марса. Или ныряет в экзосферу Юпитера, чтобы, отобрав крошечный, незаметный для самой планеты-гиганта момент движения, с ускорением вырваться из ее стальных объятий и лететь, лететь, лететь куда-то далеко, за пределы облака Оорта. Ее тело то принимались мять, как податливую глину, пытаясь вылепить нечто иное из старой, доброй Зои, то надували до невесомого состояния, и, наверное, только антиневесомые ремни удерживали ее на койке.

Но как ни ужасно она себя чувствовала, приходилось вставать и ползти, и лететь, в зависимости от того, на каком периоде мучений Зоя находилась, чтобы добраться до унитаза и извергнуть из себя нечто настолько дурно пахнущее, что оно немедленно вызывало очередной приступ рвоты. В ней не могло находиться столько, сколько за ночь отторгало тело. Она не могла есть, не могла пить, и лишь страшным усилием воли заставляла себя глотать из крана воду, отвратительнее которой было лишь то, что она через короткий период вновь из себя извергнет.

Когда она все же заставила себя встать, собрав всю волю в кулак, то ощущала себя как минимум на десятом месяце беременности. Во всяком случае, ей так казалось. Но осмотр собственного тела в зеркале ничего не показал. Тело как тело. Живот не увеличен. И даже лицо… всего лишь лицо уставшего космиста.

В детстве Георгий Николаевич прочитал роман Герберта Уэллса «Пища богов», в котором некий ученый изобрел питание, раскрывавшее полный потенциал физического развития человека. Вкушавшие эту пищу люди становились великанами – красивыми, умными, сильными. Для великанов все закончилось печально – человечество, обнаружившее, что оно в массе своей всего лишь недоразвитые карлики, ополчилось на них и уничтожило.

Однако теперь, сидя у себя в движительном отсеке и перебирая рассыпанные по столу зерна, Багряк вдруг понял, что это и есть пища богов. Она и должна быть такая! Боги не могут питаться как простые смертные. Они могут питаться только так, чтобы пища сама стремилась слиться с ними, проникнуть в них, раствориться в них, а вовсе не этим ужасным кусанием, пережевыванием, глотанием, перевариванием и последующим испражнением. Разве кто-то видел испражняющегося бога? Именно так пища богов и проникла в него. Сквозь слои пустолазного костюма, слилась и растворилась в нем. И он даже сожалел о том, что потратил крохотную частичку своего богатства на эту никчемную, истеричную девчонку. Зачем? Что его заставило? Будто торкнуло, подтолкнуло.

Зерна жили собственной жизнью, шевелящиеся отростки толкали их по столу. Они словно изучали то новое место, в котором оказались после сотен тысяч лет космического одиночества в недрах мертвого ковчега.

Георгий Николаевич осторожно перехватывал слишком увлекшееся исследованием зерно и возвращал обратно. И хотя теперь он трогал их, держал голыми руками, они не делали ни малейшей попытки впитаться в него, проникнуть в тело. И одного достаточно, ибо он чувствовал себя великолепно. Его мертвое тело вовсе не одеревеневший кусок мяса, а что-то, что и живым назвать – не сказать ничего.

Георгий Николаевич ощутил себя богом.

Он больше не мог усидеть в отсеке и отправился к Зое. В каюте он ее не застал и по-хозяйски расположился в низком кресле, которое про себя называл своим. Койка разобрана. Одеяло свешивается на поелы, подушка измята. Не похоже на офицера Военно-воздушных сил. И чем больше Георгий Николаевич осматривал каюту, тем больше отыскивал в ней беспокоящие признаки ранее несвойственной Зое неряшливости. Разбросанные вещи. Брошенные на пол книги с загнувшимися страницами. В туалете (зашел с проверкой и туда) замызганный умывальник и чем-то попахивает, отнюдь не дезинфекцией и не озоном.

Он уже собирался отправиться искать Зою, но тут дверь распахнулась, и она переступила комингс.

– Вы что тут делаете?

Багряк с ревнивой жадностью смотрел на Зою, с которой, дернуло же его, он поделился толикой пищи богов. Значит, и она тоже? Но в ней не чувствовалось ничего божественного. Наоборот, девушка выглядела так, будто не спала всю ночь, а беспорядок в каюте тоже на это намекал. Пища богов не пошла ей впрок?

– Как себя чувствуешь? – с затаенной опаской спросил Георгий Николаевич.

Зоя подошла к койке, наклонилась, чтобы подобрать угол одеяла, но схватилась за металлический бордюр, села.

– Неважно, – призналась она, и Багряк улыбнулся.

Неважно? Это хорошо. Не всякому сгодится пища богов. Только избранные могут вкушать ее безболезненно и получать от нее силу.

– Отчего так? – поинтересовался он. – Наверное, съела что-то несвежее?

– Да, – сказала Зоя. – Тысячи лет как протухшее. Вы… вы… отравили меня! Мне пришлось идти в лазарет к Диагносту…

– И что? – Багряк насторожился. Диагност – это серьезно. Не хватало еще, чтобы эта дура тут действительно дуба дала. Хлопот не оберешься. А его так вообще в карантин запрут до прибытия на Землю. Особенно если пропустят через тот же Диагност. И обнаружат…

– Ничего, – Зоя покачала головой, но, видимо, даже от этого легкого движения ей стало хуже, и она легла – бочком, прижав руки к животу, подтянув ноги. – Это все вы… вы…

Георгию Николаевичу показалось, что она сейчас заплачет, в нем даже шевельнулось нечто вроде жалости. Он налил в стакан воды и поднес ей.

– Я тоже проглотил зерно, – сказал он. – Но со мной все в полном порядке. Чувствую себя великолепно. Здоров, бодр и свеж. – Багряк засмеялся, но осекся под взглядом Зои. – Я это к тому, что тот… гм… инцидент может и не быть причиной твоего… гм… недомогания. Может, на тебя так Марс влияет? Женское, так сказать…

– С месячными у меня полный порядок, если вы это имеете в виду, – сказала Зоя.

– Ничего, потерпи, – Багряк похлопал ее по ноге. – Только… это… когда Варшавянский вернется, не обращайся к нему, хорошо? А то мало ли что.

– Что? – спросила Зоя.

– Будем как этот… со «Шрама» в холодильнике сидеть, – сказал Георгий Николаевич. И поежился. Представил, как берут его под белы рученьки и запихивают в изолятор, наскоро переделанный из какого-нибудь кормового отсека, в котором зипы штабелями. И поди докажи, что у тебя не «синее бешенство» или не какая-нибудь «марсианская лихорадка», к которой не то что лекарства, а даже диагностики не придумано. Изолировать – это в лучшем случае. А если вообще решат в открытый космос выбросить? Вот он бы, Багряк Георгий Николаевич, окажись на месте командира корабля, выбросил не задумываясь. Ни жалости, ни угрызений совести не испытав. – Хотя вам вдвоем там весело будет. Ты же с ним вась-вась, даже на прогулки по кораблю выводишь… покойничка…

Слаб человек и мелок перед космосом. Ни телом, ни духом не вышел, чтобы завоевать его ледяные бездны. Самое большее, на что способен, – около Земли летать, по Луне топать, да и то с осторожностью. Для космоса нужны такие, как он, Георгий Николаевич, – сверхлюди со сверхспособностями и сверхволей. Которым инфекции нипочем, равно как сомнения и жалость. Нет в космосе такого понятия, как совесть. Только закон всемирного тяготения, а в нем никаких поправочных коэффициентов на доброту, сострадание и энтузиазм не предусмотрено.

Сверхлюди наследуют у сверхлюдей. И то, что Фобос находится в руках этих слабаков, – временное недоразумение, Георгий Николаевич хорошо это видел. Фобос выбрал его. Мертвая цивилизация назначила его своим душеприказчиком. И все, что хранится на Фобосе, таится, дожидаясь своего часа, принадлежит ему по праву. По праву бога.

Багряк оценивающе посмотрел на Зою. Девушка лежала с закрытыми глазами и слегка подрагивала. Он вновь сел в кресло, потер подбородок. Вот оно – его слабое звено. Черт дернул связаться с этими… проходимцами. Вредительство, диверсии, экспедиция должна стать максимально неудачной, провальной, с многочисленными жертвами… О чем там еще толковал тот липовый корреспондент? Даже вспоминать смешно. Игры букашек с таракашками. Отсюда, с марсианского Олимпа, все эти игрища противоборствующих разумов и систем – мышиная возня под полом сверхцивилизации, единственным представителем которой стал он, Багряк Георгий Николаевич.

Багряк?

Георгий?

Николаевич?

Это ли не смешно звучит? Нелепые клички, которыми вынуждена себя идентифицировать неразличимая серая человеческая масса. То ли дело – Зевс! Посейдон! Марс! Мощь. Вот она где – даже в древних именах ее поболее, чем в его собственном имени. Древние знали толк в божествах. Тогда они еще не забыли, что созданы божествами как рабочая скотинка, и как рабочая скотинка получили из рук создателей все готовенькое – металлургию, земледелие, ткачество и животноводство. Да! Все, все! Разве жалкий человеческий умишко способен на что-то иное, кроме как крушить друг другу головы камнями, вместо того чтобы складывать из этих камней пирамиды?

Чтобы осознать всю глубину деградации людей, достаточно взглянуть на экипаж «Красного космоса», казалось бы собравшего лучших из лучших представителей человечества для выполнения великой миссии полета к своим создателям. Один только карлик чего стоит. Представитель человечества… какого? Лилипутского? Бабу в экипаж включили! Вот уж воистину смех, и только. Хорошо хоть одной обошлись, которой он… собственными руками… Волосы на себе рвать от такой необдуманности! Или… Вот ведь она – вся перед ним. Почему бы и не… В конце концов, кто разберет этих истеричек – решила, что подцепила «синее бешенство» и не захотела мучиться, не захотела, чтобы кости как резиновыми стали – хоть в узлы конечности завязывай, не захотела, чтобы лицо распухло и посинело, став неотличимым от других заболевших… Да мало ли…

Зоя вдруг поняла, что ей гораздо лучше. Словно кто-то сдвинул переключатель, и турбуленция в реактивном потоке, от которого истребитель сотрясался, прекратилась, и наступил долгожданный момент перехода на гиперзвук. Момент, когда вдруг ощущаешь себя словно погруженным в вязкое стекло – ни звука, ни вибрации, ни страха. Тишина и покой. Покой и тишина.

Так и сейчас. Тишина и покой.

В кресле сидел человек, свесив голову на грудь. Что-то в нем насторожило Зою, что-то в нем было вопиюще неправильным, но она никак не могла сообразить – что именно. Она легко оттолкнулась от койки и взмыла под потолок. Невесомость? Когда? Откуда? Почему?

Нет. Непохоже. Все оставалось на своих местах. Только Зоя парила там, раскинув руки и ноги, всматриваясь в странного человека.

И вдруг ее будто ударило.

Прозрачный!

Человек – прозрачный.

Не так, чтобы насквозь, не как графин, что стоит рядом с ним, но Зоя легко могла рассмотреть сквозь тело полосатую обивку кресла. И его внутренности. И что-то еще – черное, подрагивающее, неприятное.

Она сделала взмах и опустилась на пол. Удивительное ощущение свободы. Даже невесомость с ним не сравнится. В невесомости человек неуклюж еще больше, чем в поле тяготения. А тут достаточно лишь подумать о следующем движении, и ты словно перетекаешь, струишься, будто соткана из дыма.

Так что же в нем такое? Туго свернутое. Блестящее. Словно клочок тьмы, притаившийся в теле и ждущий своего часа. Созревающий.

Зоя протянула руку, и та легко проструилась внутрь и притронулась к тьме.

И тьма пробудилась.

Полупрозрачное тело дернулось, будто по нему пропустили электрический разряд. Голова вскинулась, руки напряглись, грудь выпятилась, словно готовая извергнуть из себя отчаянный вопль, но не успела, так как клочок тьмы развернулся, расправился, раздирая стеснявшие его внутренности, но места ему все равно не хватило, и он ринулся навстречу склонившейся Зое, вытягивая когтистые лапы, распахивая огромный зев, усаженный такими же черными и блестящими зубами.

Тело лопнуло, опало, как воздушный шарик, разметав по каюте ошметки плоти, и безглазое чудище кинулось на Зою.

Глава 24
Аргос

Глаза – везде. Они видели все, но их не видел никто. Ее тело покрывали многочисленные точки, они набухали, лопались, зудели. Хотелось их расчесать, будто укусы комара, но малейшее касание пальцев вызывало такое отвращение, будто Зоя трогала не собственное тело, а нечто отвратное, гниющее.

Появлялись они одинаково. Сначала возникала крошечная завязь, еле заметный прыщик, который с каждым часом увеличивался, вспучивался, еще больше краснел. Черная точка на его вершине расползалась, формируя нечто, похожее на плотно сложенные лепестки. С этого момента внутри припухлости возникало нечто твердое, будто под кожу вогнали стальную дробину, между лепестками проступала прозрачная жидкость, поначалу крохотными каплями, но затем все больше и больше. Приходилось, преодолевая отвращение, промокать припухлость, отчего дробинка принималась неистово шевелиться под кожей, вызывая жуткие приступы зуда.

Но затем дробина резко дергалась вверх, лепестки кожи надрывались, формируя предохраняющие складки, и вот очередная оранжевая горошина смотрит на окружающий мир. Если закрыть собственные глаза и смотреть этими оранжевыми горошинами, только родившееся око легко отличить по тому, что знакомая обстановка каюты предстает перед Зоей в особенно жутком виде.

Как будто она видит кошмарный сон, в котором все оставалось как в реальности, но нечто неуловимое придавало обычным вещам тревожный акцент, отчего сердце билось быстрее, по телу пробегали мурашки, а внутри нарастало ощущение ужаса.

Зоя очень боялась, что кто-то заметит ее новые глаза. Поэтому она надевала самый плотный комбинезон, какие использовались только при проведении ремонтных работ. Она всем телом ощущала, как лишенные возможности хоть что-то рассмотреть сквозь плотную ткань глаза приходили в беспокойное движение, возникал жуткий зуд, но Зоя стоически терпела до конца вахты или сбора в кают-компании, чтобы затем чуть ли не бегом броситься в каюту, содрать комбинезон и замереть в неподвижности, с облегчением ощущая, как глаза постепенно успокаиваются, зуд стихает и можно прикрыть наготу халатиком или шортами с футболкой.

Однако ей вскоре пришлось отказаться от комбинезона, после того как во время обеда оранжевый глаз с неимоверной скоростью завязался, напух и прорезался на щеке. Зоя, сидевшая за столом с Биленкиным, даже не поняла, что случилось. Резкая боль заставила ее уронить ложку в борщ, схватиться за щеку и с ужасом ощутить, как сквозь еще не прорвавшиеся лепестки продирается новый глаз.

– Что с тобой? – Биленкин оторвался от торопливого поглощения супа и посмотрел на Зою. – Зуб схватило?

Зоя кивнула, бессильно понимая, что сейчас ей все равно придется убрать руку и дать новому глазу посмотреть на окружающий его мир.

– Зуб.

Возникший рядом Роман Михайлович взял Зою под руку:

– Пойдемте, пойдемте.

Не в силах возражать, Зоя побрела в лазарет за Варшавянским.

Пока они шли, Роман Михайлович достал из кармана пустую носогрейку, прикусил зубами мундштук и уютно бурчал:

– С зубами, голубушка, на корабле шутить не надо. И терпеть боль тоже не надо. Это коварная штука, особенно в полевых условиях. Или корабельных. Вот, помнится, был у нас рейс, самый обычный рейс, и тут, как назло, у командира резкий приступ зубной боли. Да такой, что он чуть ли не на переборки кидается. А корабельный тектохирург зубы лечить не может. Представляете, Зоя? Аппендицит вырезать – без проблем, полостную операцию – ну, почти без проблем, а с зубами – никак!

В ушах медленно нарастал гул. Голос Варшавянского замедлялся, будто магнитная пленка, пущенная на пониженной скорости. Воздух с каждым шагом густел, и приходилось прикладывать больше усилий, чтобы проталкиваться сквозь него, словно не по коридору они шли, а опустились на дно морское и медленно-медленно шагали, еле поднимая ноги в свинцовых калошах.

– Бу-бу-бу… и вот боцман… бу-бу-бу… привязать зуб к люку… бу-бу-бу… дернуть… бу-бу-бу… резкое торможение… бу-бу-бу…

Зоя вдруг ощутила, что до того дремавшие глаза открылись. Все. До единого. Окатила волна стужи. И она поняла, в чем дело.

Не существовало никакого Романа Михайловича Варшавянского, корабельного врача и добрейшего человека. Рядом с ней находилось чудовище, принявшее облик Варшавянского.

Чудовище, которое крепко стискивало ее локоть, не давая сделать ни единого шага в сторону. Ни убежать. Ни скрыться. И чудовище все про нее знает. Про глаза. Про предательство. Про обман. Чудовище знает про нее все. Все.

И Зоя ничего не может сделать. Она полностью в его власти.

Но у нее кое-что припасено. То, что силится рассмотреть врага сквозь плотную ткань рабочего комбинезона. То, что и распознало в добрейшем Романе Михайловиче жуткое чудовище. То, что поможет Зое освободиться.

Нужно только…

Нужно только уступить. Перестать сдерживаться. Прекратить контролировать. Отдать собственное тело тому, кто сильнее.

И тогда.

Тогда чудовищу не поздоровится.

И словно почувствовав исходящую от Зои опасность, чудовище разжало клешню, отворило перед ней дверь:

– Бу-бу-бу…

Зоя впилась пальцами в щеку, сдавила, ощущая раскаленную горошину нового глаза, стиснула ее так, что лепестки кожи разошлись, освобождая око, а внутри натянулось множество тончайших нитей, соединяющих оранжевые буркала друг с другом, и, не дозволяя себе ни единой мысли, она подцепила ногтями новорожденный глаз и рванула его, выдирая вместе с мясом, кровью, нитями, которые тянутся за ним, лопаются, порождая вспышки столь невыносимой боли, что Зоя падает, падает, падает в разверстую перед ней бездну.

– Зоя… Зоя… Зоя… – кто-то зовет. Очень и очень далекий.

Она здесь. Сидит и смотрит, как на ладони дергается окровавленный оранжевый глаз. Больше похожий на отвратительного головастика, с еще рудиментарными крохотными лапками и пучком белесых волокон, торчащих из хвоста.

Агонизирует. Корчится.

И ей настолько больно, что ничуть не больно.

– Откройте рот, Зоя. – Варшавянский позвякивает блестящим и железным. – Та-а-а-к, замечательно… та-а-а-к… прекрасно…

Ее щека оторвана напрочь. Она не видит, но чувствует. Там – зияющая рана. Лохмотья кожи. Анестезия боли. А вырванный головастик все еще трепещется в ладони.

Сжать. Крепче. Еще крепче. Чтобы он лопнул. Как гнойник. Как огромный перезревший гнойник.

– А сейчас будет немного больно, – предупреждает добрейший Роман Михайлович. – Потерпите… потерпите…

Лопается. Крошечный взрыв. Обжигающий. Испепеляющий. Прожигающий насквозь ладонь.

– Прекрасно, – подтверждает добрейший Варшавянский. – Все гораздо лучше, чем я думал.

Зоя подносит ладонь к глазам, но ее уже ничего не может испугать.

Густая пузырящаяся жижа. Сквозь которую видны мускулы, кости, сухожилия. Проедает ладонь насквозь и тяжелыми каплями падает на подлокотник стоматологического кресла.

Дымок. Шипение.

– Можете сплюнуть, – говорит Роман Михайлович, и Зоя перегибается через изъязвленный кислотой подлокотник. Не потому, что хочет сплюнуть. Она смотрит на поелы, на сквозную дыру и пытается сообразить, что находится на нижнем ярусе.

– Вот, – Роман Михайлович протянул Зое бутылочку с бумажной наклейкой с неразборчивой надписью от руки, – полоскать утром и вечером. А так – ничего страшного, в полете бывает и не такое, – он извлек из кармана неизменную носогрейку. – Вот, помнится, в шестьдесят четвертом летели мы…

– Спасибо, Роман Михайлович, – онемевший от анестезии язык еле ворочался. – Я пойду, – она сделала шаг, второй. К удивлению, ее даже не качало.

– Обязательно полоскать, обязательно, – сказал Варшавянский. – И при малейшем приступе боли – ко мне, а то я вас знаю, космических волков…

Зоя потянула кремальеру и перешагнула в энергодвижительный модуль. Осмотрелась. Багряка нет. Не хорошо и не плохо. Безразлично. Хотя для Багряка, может быть, и хорошо.

Где же они? То, что они здесь, чувствовалось.

И слышалось.

Тюлюлюхум аахум.

Шепот на грани слышимости.

Тюлюлюхум аахум.

Откуда-то снизу. Из-под поел.

Несколько шагов туда. Несколько шагов сюда. Зоя присела, взялась за дырчатую панель и дернула. Мешочек аккуратно лежал в квадратной выемке.

Тюлюлюхум аахум.

– Нет… не смей, – Зоя оглянулась на говорившего. – Не надо… не смей… приказываю… – Багряк хрипел, словно что-то все сильнее стискивало ему горло. – Прошу… умоляю…

Зоя, не отрывая от него взгляда, нащупала мешочек, взяла его и встала с колен. Другой рукой провела по магнитным защелкам комбинезона, от горла до пояса, выпростала руки. Оранжевые глаза облегченно задвигались в залитых гноем отверстиях. Промаргивались. Проглядывались.

Тюлюлюхум аахум.

– Нельзя жадничать, – сказала Зоя.

Она шагнула к нему. Багряк покачнулся, попятился. Поднял зажатый в руке сварочный лазер.

Зоя подкинула на ладони мешочек, словно кошель с золотыми. Тихое шуршание в нем стало громче.

– Ты не знаешь, на что замахнулся, – сказала Зоя. – Старый, глупый дурак…

Вспышка. Еще одна. И еще.

Жжение в груди.

Дуло сварочного лазера дрожит.

– Не подходи, не подходи. – Багряк прижался к переборке. Противный писк заряжаемой батареи. – Убью… давно надо… убью…

Очередной разряд выкалывает оранжевый зрак на груди.

Противный писк.

– Надо делиться, Георгий Николаевич, – сказала Зоя.

Она видит его всего. Всеми оставшимися глазами. Которые выпучиваются из своих гнезд, вылезают из ее тела, повисают на белесых нитях. Она покрыта оранжевыми слизнями. Ее вид столь же страшен, сколь и отвратен.

Еще один обжигающий укол.

Последний. Потому что Зоя на расстоянии хлопка по плечу. Она даже протягивает руку, но оранжевые слизни опережают. Они вбуравливаются с легким едким дымком в тело Багряка. С мерзким хлюпаньем.

– Ты даже не знаешь, с чем имеешь дело, старый дурак, – говорит Зоя.

Багряк разевает рот. Ни единого звука. Белая пена исторгается, течет по подбородку, капает на пол.

Тюлюлюхум аахум.

Зоя сжимает пальцами его дрожащий перепачканный подбородок. Склоняется.

И шепчет:

– Не делай так больше. Это – на всех. Понимаешь? На всех. – Зоя оттолкнулась от Багряка, множество нитей, которыми они соединены, натянулись, напряглись, но Зоя продолжает отступать, шаг, еще шаг.

Когда люк энергодвижительного модуля закрылся за ее спиной, Зоя привалилась плечом к ящику с аварийным комплектом защитного костюма. Она словно провела тяжелый воздушный бой с превосходящими силами противника. На гиперзвуке. С предельными ускорениями. Когда каждый маневр как удар молотом по телу.

Но.

В теле – неизъяснимая полнота. Будто его выжали, выкрутили, освободили от всего лишнего, а затем аккуратно расправили все складки, заломы и наполнили чем-то новым, пузырящимся, к которому оно еще не привыкло, но готово в ответ отозваться взрывом новых сил.

– У тебя на щеке глаза, – услышала Зоя.

– У меня глаза по всему телу, – сказала она и посмотрела на Армстронга. – Зачем ты здесь?

– Позволь помочь, – заг-астронавт подхватил Зою под руку. – В лазарет?

– Домой… в каюту, – ей казалось, что она не сможет сделать и шага. Но легкость в теле нарастала. Словно на корабле отключили гравитацию, и лишь магнитные крепления удерживают ее от того, чтобы взлететь. – И ты тоже?

Тюлюлюхум аахум.

Бледная щека с трупным пятном и неровно заштопанным швом дернулась.

– Прекрати, – попросил Армстронг.

– Я это не контролирую, – сказала Зоя. – Я – это не я. Понимаешь? И скоро все станут не теми, кто они есть, – пальцы нащупали спрятанный в кармане мешочек, погладили его.

– Понимаю, – сказал Армстронг. Его походка осталась той же – медленной, тяжелой, с перевалкой с одной ноги на другую. Так могли бы ходить неваляшки. – И что ты об этом чувствуешь?

– Ни-че-го, – ответила Зоя. – Но я об этом думаю. Я не могу помешать. Это сильнее меня. Я могу только смотреть и думать. И – упрямиться.

– Ты можешь все рассказать командиру. – Армстронг отпустил Зою и налег на очередную кремальеру. Наконец-то жилой модуль.

– Могу, – сказала Зоя. – Но не могу. Хочу. Но не хочу. Меня разорвало на столько частей, что мне уже никогда не собраться. Я не хочу превращать всех в чудовищ. И я хочу превратить всех в чудовищ, потому что одиночество страшнее предательства. Быть чудовищем среди чудовищ – не так страшно.

– Я понимаю, – сказал заг-астронавт. – Вот и пришли.

Армстронг довел ее до кровати, уложил. Уселся в кресло. Огромный. Распухший. Как выловленный из реки утопленник. Зоя шевельнулась и только тогда поняла, что ее крепко привязали к койке. Затянули все ремни, как перед переходом в режим свободного полета.

Пальцы ощупали пустой карман. Зоя дернулась, но ремни крепко держали.

– Они у меня, – Армстронг показал мешочек. – Успокойся.

– Каждому по зернышку, цып-цып-цып, – хихикнула Зоя.

– Зачем? Ты понимаешь – зачем тебя заставляют это делать?

– Разве это важно? – удивилась Зоя. – Меня заставляют, я выполняю. А если я упрямлюсь, меня ломают. Меня ломали столько раз, что и не соберешь. Не склеишь. Я – идеальный субъект влияния. Приказ – исполнение. Ты должен это понимать, мертвец.

Армстронг развязал неловкими пальцами мешочек, сделал движение ладонью, распределяя зерна по поверхности столика.

– Их тут пять, – сказал заг-астронавт. – Удивительная точность. По одному на каждого из оставшихся.

– Ошибочка, – ответила Зоя. Она повернула голову и смотрела на Армстронга. Тот задумчиво передвигал зерна, будто выкладывал из них узор. – Пожадничал на одного. Обсчитался.

– Не думаю, – сказал Армстронг. – Если это действует на покойников, то почему бы и нет? Он взял столько, сколько ему приказали взять.

Заг-астронавт зажал зерно между пальцами, посмотрел на просвет:

– Очень тонкая структура. Сложнейший механизм, – и резким движением закинул себе в рот.

Зоя рванулась, ремни затрещали:

– Не смей!

– Ты помогла мне, я помогу тебе, – сказал заг-астронавт, взял другое зернышко. Взгляд на просвет и ловкое движение. Чересчур ловкое для мертвеца.

– Прекрати! Нет! Не вздумай! – Зоя червяком извивалась в койке. Ремни трещали громче. Койка вибрировала.

Ледяная рука легла на шею, придавила. Запах мертвечины забивал ноздри:

– Я сожрал лучшего друга, чудовище, – темные точки выпученных глаз буравили оранжевые буркала. – Если придется, я сожру и тебя, поэтому лежи спокойно, – и он ссыпал в рот остатки зерен. Сглотнул.

– Нет… нет… нет… – Зоя извивалась. А затем боль прорезала ее от яремной впадины до пупка. Словно кто-то изнутри вспарывал тело тупым зазубренным ножом. Словно этот кто-то вырос в ней, наполнил ее, и вот теперь рвался наружу из уже ненужной оболочки.

И Зоя закричала. Жутко. Громко. Испугавшись собственного воя. Но в этом воющем существе сохранялась область ледяного спокойствия, которая множеством оранжевых глаз наблюдала за склонившимся над девушкой заг-астронавтом, рассчитывая момент, когда кровь из изодранной ногтями ладони разъест страховочный ремень. И тогда – последний рывок. Туда. Внутрь гнилой туши. Откуда доносится зов проглоченных зерен.

Но Армстронг наклонился еще ближе к Зое и запечатал ей рот стылым поцелуем.

Ее выгнуло. Лопнул ремень, но рука уже не могла шевельнуться – из глотки заг-астронавта исторгалось нечто клейкое, отчего по телу разбежалась анестезирующая волна. Окатила холодом. Сковала до блаженной неподвижности. Превратила режущую боль в боль тупую, мучительную, но терпимую.

Заг-астронавт оторвался от Зоиных губ:

– Так лучше?

– Да, – язык еле шевелился.

– Прежде узнай врага, а потом нанеси удар. Смертельный. – Армстронг положил ей на живот ладонь, надавил до тех пор, когда Зоя ощутила нечто твердое, бугристое, утаенное в ее теле.

– Не… не… успею… – выговорила она.

Она закрыла глаза, а когда открыла – в каюте было пусто. Ремни расстегнуты и аккуратно уложены. Лишь один порван, свисает до поел. Но она продолжала лежать. Прислушивалась к себе, но ничего особенного не могла отыскать – обычные ощущения слегка усталого тела.

– Узнать и рассказать, – прошептала Зоя. – Узнать и рассказать.

Это то, что еще в ее силах. Не много. Но хоть что-то.

Назад: Мертвый ковчег

Дальше: Воспитание космоса

Глава 20 Осмотр на месте

Глава 21 Вкус мозга

Глава 22 Зерна и плевелы

Глава 23 Клокочущая пустота

Глава 24 Аргос