Мертвый ковчег
Глава 14
Движитель
Когда он пришел в себя и поднял голову из натекшей жижи, напротив сидел лагерфюрер собственной персоной. Лагерфюрер кивнул, беглеца крепко сжали с двух сторон, натянули плотную маску, с сетчатыми прорезями для глаз и рта, на руках и ногах защелкнули тяжелое и холодное, надо полагать – кандалы. Потом отпустили, и он огляделся. Кафе переполняли люди в черном – на его поимку подняли всю зондер-команду.
– Как себя чувствуете? – с неожиданной заботой и неподдельным интересом осведомился лагерфюрер. Его фуражка с высокой тульей, свастикой и черепом лежала на тщательно прибранном кусочке стола, куда жижа не натекла. Знакомый стек лежал рядом.
– Гори в аду, – сказал беглец.
Лагерфюрер усмехнулся:
– Желаете поговорить о преисподней? Извольте. Но прежде ответьте – у вас не шевельнулось ни капли сомнения после столь впечатляющего исчезновения из места… хм… предыдущего пребывания? Ни на столько? – лагерфюрер вытянул мизинец, пару раз его согнул и разогнул.
– Нацист проклятый, по тебе петля плачет…
– И все же, заключенный, признайтесь – вы до сих пор уверены, что сейчас сорок третий год? Или сорок четвертый? Черт, я и сам сбился с вашим календарем. И что вы находитесь в Германии, которая продолжает доблестно сражаться с врагами Рейха?
Заключенный дернулся, но кандалы держали крепко. Не будь сетки, он бы плюнул в лицо мучителю.
Лагерфюрер расхохотался:
– Господа, господа, могу вас поздравить – наши методы еще раз доказали свою эффективность! За такое и не грех опрокинуть кружку пива.
– Могу распорядиться, Вилли, – с неподобающей фамильярностью сказал сидящий за соседним столиком ефрейтор, протиравший салфеткой автомат. – Неужели тебя еще берет эта гадость?
– Меня даже вот эта гадость берет, – сказал лагерфюрер, вытащив из кармана пачку сигарет. – Представляете, господа? Сигареты! – он достал одну, чиркнул спичкой.
– Ну? – подал голос зондер у стойки. – Тебе, Вилли, может, и бабу надо? Я могу Лени попросить. Она не откажет…
– У нее там сгнило все, – отозвался другой. – Тут у нас в машине свежатинка имеется, можешь ее, Вилли, оприходовать!
Лагерфюрера насмешки солдат нисколько не задели. Он продолжал вдыхать и выдыхать дым, разглядывая беглеца. Когда всеобщее ржание и шуточки на тему, что еще может попробовать Вилли, поутихли, дверь в кафе распахнулась и внутрь стремительно вошел человек в штатском костюме, а за ним пяток сопровождающих в зеленоватой форме, касках и с автоматами наперевес.
Увидев входящего, лагерфюрер отбросил сигарету, вытянулся во фрунт и гаркнул:
– Смирно!
Зондеркоманда повскакивала с насиженных мест. Лагерфюрер щелкнул каблуками:
– Хайль Гитлер!
Вошедший брезгливо поморщился:
– Не можете из роли выйти, господин Шлосс? Нельзя без маскарада? У вас как в Голливуде на съемках фильма про войну.
– Требования маскировки, – отчеканил лагерфюрер, – строго следуем протоколу действий при поимке опытного образца, господин Освальд.
– Где? – спросил Освальд, и Шлосс указал на беглеца.
Освальд все той же стремительной походкой подошел к столику, уселся на место лагерфюрера, смахнул на пол его фуражку и стек.
– На сколько он прыгнул? – спросил Освальд. Из-за плеча человека в штатском протянули лист бумаги, Освальд нетерпеливо его вырвал, положил на стол, уперся кулаками в столешницу и набычился над ним так, будто собрался боднуть. Тряхнул головой. – Хорошо. Отлично. Он что-то понимает? Или до сих пор воображает, будто говорит по-немецки?
Заключенный осклабился:
– Понимаю, фашистская морда.
– Меня зовут господин Освальд, – человек посмотрел на него исподлобья. – Для информации – война закончилась три десятка лет назад. Победой Соединенных Штатов, естественно. Он из какой опытной партии? – повернулся к Шлоссу.
– Из самой первой, господин Освальд. В Освенциме подвергся обработке «Циклоном Б», затем содержался в Доре. Использовался в качестве основного движителя при первых пусках А-4. Ветеран.
– Ага. Значит, эвакуирован в США в ходе операции «Прищепка…»
– «Скрепка», господин Освальд, – поправил лагерфюрер.
– Скрепка, прищепка, – поморщился Освальд. – Вы гарантируете, что экземпляр готов к использованию? Сколько в нем «Циклона Б»?
– Из ушей льется, – усмехнулся лагерфюрер. – Собственно, поэтому мы и не ожидали инцидента с заложниками. Предполагалось их немедленно нейтрализовать, но «Циклон Б» их инфицировал, поэтому…
– Где они?
– На заднем дворе, господин Освальд. И девочка…
– Девчонку я забираю с собой, а вы, Шлосс, позаботьтесь об остальном, – господин Освальд поднялся из-за стола.
– Мы с тобой еще встретимся, – сказал заключенный.
– Встретимся, – усмехнулся господин Освальд. – Шлосс, завершайте работу.
Беглеца подхватили под руки и потащили за стойку, где обнаружились дверь на кухню и выход на задний двор.
Его запихнули в автофургон. Там лежали тела убитых. Кровь растеклась по железному полу, и он отодвинулся от трупов подальше. Дьявол, он не желал им смерти.
Затарахтел двигатель, машина тронулась.
Вскоре он понял – кошмар продолжается, потому как трупы начали шевелиться. Словно жизнь по капле возвращалась в развороченные тела.
Дрогнули ноги. Шевельнулись пальцы рук. Приподнялись и вновь ударились затылками головы. Женщина оживала быстрее мужчины. Согнула в колене ногу, бесстыдно заголившись, оперлась локтями об пол, уселась, мутными глазами поводила из стороны в сторону. Ее можно было принять за очнувшуюся после долгой попойки алкоголичку, если бы не дыра в животе.
В горле ее клокотало. Она силилась что-то произнести.
Дверцы фургона распахнулись, в проеме возникли фигуры в неуклюжих резиновых костюмах и противогазах. Они держали длинные палки с железными петлями, которые ловко накинули на оживших мертвецов и потащили их из фургона. Затем пришла и его очередь быть крепко схваченным за шею. Он попытался идти сам, чтобы перешагнуть лужу крови, но его тут же резко дернули, сбили с ног и выволокли наружу.
В огромном ангаре находилось множество людей в таких же резиновых костюмах и противогазах, однако между ними мелькали люди в белоснежных халатах, что делало их похожими на врачей, а также личности в костюмах и шляпах, совсем уж гражданского вида. Пространство ангара разделялось на квадраты низенькими ограждениями, в углах которых замерли фигуры в зеленоватой форме и с автоматами.
Троих новоприбывших затащили в одну из таких выгородок. Палки с петлями прижимали их к бетонному полу. Мертвецы шевелились огромными жуками без цели и без смысла, издавая булькающие звуки – то ли переговариваясь, то ли испуская скопившиеся во внутренностях газы.
Он же лежал спокойно, сберегая силы. Это даже хорошо, что его не отправили обратно в лагерь. Шансы еще раз попытать удачу у него есть. Тем более здесь, где столько народу. Даже в полосатой робе, при определенной удаче, вполне можно скрыться, отыскать такой же резиновый костюм, противогаз и выбраться наружу.
– Где они? – шум ангара перекрыл резкий голос. – Я хочу на них взглянуть. И быстрее, времени в обрез. Сейчас прибудет Президент.
Он скосил глаза и увидел группу людей в накинутых на плечи белых халатах. Стоящий в середине нетерпеливо махнул рукой:
– Поднимите, поднимите их.
Аккуратно расчесанный, холеный, хотя и слегка обрюзгший человек бегло осмотрел булькающих мертвецов, поморщился и быстро перешел к заключенному.
– Знакомое лицо, – сказал он. – Откуда я его знаю?
– Из самой первой партии, господин Браун, – ответил сухощавый сопровождающий. – Судя по номеру, содержался еще в Доре, в начале экспериментов.
– Да-да, – сказал человек, которого назвали Брауном. – Благословенные времена, господа… Жаль, что Фриц Габер столь безвременно нас покинул. Вот бы подивился Нобелевский лауреат, какие побочные эффекты дал его «Циклон Б», – Браун опустил голову и скорбно помолчал. – Он еще что-то понимает? – Браун обернулся с сухощавому. – Или как вот эти… манекены, – показал подбородком на бюргера с супругой.
– Я… понимаю… – он со страхом обнаружил, что ему действительно трудно говорить, будто горло забито заскорузлой кровью. – Что происходит? Что вы хотите…
– Нет-нет-нет, – Браун поднял руки, – не следует задавать много вопросов, тем более отвечать на них не имеет смысла. Вы все увидите собственными глазами… гм, коллега, что ли… да, коллега. Позаботьтесь, чтобы он все видел собственными глазами, – повернулся он к сухощавому, – а то я знаю ваших пильщиков – кромсают движителей без разбору.
Заключенный хотел что-то еще спросить, но петля крепче сдавила горло. Браун со свитой вновь передвинулся к бюргеру и его жене.
– Почему сработали неаккуратно? Я предупреждал Харви!
– Господин Освальд не присутствовал на их приготовлении, – на этот раз отозвался другой, с тонкими усиками. – Мы легко исправим, не извольте беспокоиться, господин Браун.
– Запакуйте их поплотнее, на случай если Президент захочет пожать руки отважным покорителям межзвездного пространства, – свита сдержанно захихикала. – Да, мне говорили, есть еще девочка. Где девочка? Почему нет девочки? – Браун завертелся на месте, будто эта самая девочка могла скрываться за его спиной.
– Ее инструктируют, господин Браун, – сказал сухощавый. – В отдельном помещении.
– Пойдемте туда, – Браун так стремительно надвинулся на стоявших, что те чуть успели расступиться, давая ему дорогу. – Я сам хочу увидеть. И цветы! Цветы это главное!
Все чуть ли не побежали за широко шагающим Брауном, лишь тонкоусый на секунду задержался, подавая знаки людям в противогазах.
Их вновь потащили словно бешеных собак на бойню. Стальная проволока глубже врезалась в горло, и в какой-то момент заключенный вдруг понял, что не может больше дышать, но удушья не наступало.
Через собранную из огромных круглых звеньев трубу, обтянутую белой тканью, их довели до люка в закругленной стене из грубых листов железа с клепками и потеками ржавчины. Внутрь втащили бюргера и его жену, которые, после того как смирно проделали весь путь сюда, вдруг стали упираться, размахивать руками, дергаться, будто почувствовали исходящую из люка угрозу.
Когда пришла его очередь, заключенный увидел наклонный коридор, ведущий сквозь железные недра непонятного сооружения. Коридор заканчивался винтовой лестницей, уходящей вверх, где клубился белесый туман, и вниз, в непроницаемую темноту.
– И как его готовить? – спросил голый по пояс толстяк, чьи чресла опоясывал резиновый фартук, а брюхо, грудь и предплечья столь густо покрывали татуировки, что тело казалось синим, как у покойника. – Обычно или имеются особые распоряжения?
– Обычно, – глухо донеслось из-под противогаза одного из сопровождавших, но второй толкнул его локтем:
– Ты чего? Забыл? Главный сказал оставить ему башку.
Толстяк в фартуке отвернулся от помеси больничной койки и увеличенного до чудовищных размеров бритвенного лезвия, почесал со скрипом затылок:
– Башку, говоришь? А если сюда заг-астронавты забредут? Для них башка с мозгами самое лакомство. Полезут доставать, порвут шланг центрального движителя, давление черного масла упадет – пиши пропало. Ничего не соображают яйцеголовые.
– Ты много соображаешь, – сказал второй сопровождающий. – Делай как приказано.
– Смотреть будете? – толстяк несколько раз поднял и опустил рычаг, в результате чего огромное лезвие падало на койку и поднималось. – Вы к такому зрелищу привычны? Ну, как пожелаете, кладите его в «прокруст», – он показал на койку.
Заключенный ощутил, как у него исчезла воля к сопротивлению. Он был куклой, которую дергали за веревочку, заставляя покорно снять с себя петлю, стянуть полосатую робу, подойти к койке, которую толстяк в фартуке почему-то назвал «прокрустом», улечься на нее, раскинув в стороны руки и вытянув ноги.
– Молодец, – похвалил толстяк в резиновом фартуке, – так держать. Эй, а вы чего там стоите? Подхватывайте конечности.
Он налег на рычаг. Раз-два, раз-два, раз-два.
Заключенный ничего не почувствовал. Не почувствовал даже тогда, когда опустилась цепь с крючьями, которые толстяк вонзил ему под ребра, не почувствовал стальные наконечники штуцеров, вставляемые в обрубки рук и ног, не почувствовал, как его вздергивают на крючьях, а потом опускают еще ниже, туда, где плавал огромный черный маслянистый шар, с которым его соединяли трубки. Множество других тел окружало шар, даже не тел, а торсов – без рук, без ног, без голов.
Голова имелась только у него.
Но когда он попытался закричать, ни единого звука не вырвалось из глотки.
Президент взял из рук подбежавшей девочки цветы и, повернувшись к Брауну, продолжил:
– Когда я жал руки заг-астронавтам, мне показалось, что они сейчас бросятся на меня.
– А мне послышалось рычание, – блондинка, новая супруга Президента, улыбнулась. – Да, да, словно внутри этих ваших скафандров не люди, а звери. И эти глухие шлемы, лиц не увидишь. И ходят они как, как их… ну, из фильмов ужасов.
– Это так обязательно – наглухо запаковывать в чертовы балахоны? Будто мумии перед ракетой стояли. – Президент передал цветы охране и только сейчас заметил на ладони черный маслянистый потек. – Черт, с цветов натекло… будьте там осторожны, не испачкайтесь.
– В конструктивные особенности скафандров я не вмешивался, господин Президент, а то, что заг-астронавты наглухо изолированы – требование врачей. Необходимо соблюдать полную изоляцию некробиотов перед стартом. А что касается походки, то скафандры очень тяжелые, но там, в пути, они будут находиться в невесомости.
– Я видела кино про этих ужасных нацистов, которые превращали несчастных заключенных в зомби и с помощью колдовства запускали ракеты на Лондон, – сказала блондинка и погладила уже заметный животик.
– Дорогая, в твоем положении не следует смотреть всякую чушь, – сказал Президент.
Браун смотрел, как Президент пытается оттереть пятно, чертыхаясь и все больше раздражаясь оттого, что маслянистая субстанция глубже втирается в кожу.
– Но в целом, господин Браун, я удовлетворен. Наконец-то мы сможем обставить русских. Мы уступили им первый полет в космос, высадку на Луну, но Марс не отдадим. Ведь таких кораблей у них нет и не будет?
– Ручаюсь, – сказал Браун.
– Какую скорость он разовьет?
– В десять раз выше скорости света. Поэтому Марса он достигнет…
– Но господин Эйнштейн утверждал, будто невозможно летать быстрее скорости света? – прервал его Президент.
– Еврейская физика, – пробормотал с отвращением Браун. И сказал уже громче: – Он ошибается, господин Президент.
– Хорошо, что мы вас после войны не повесили и даже не расстреляли, – изволил пошутить Президент. – Завтра я буду в Далласе встречаться с избирателями. Уверен, сегодняшний старт убедит избирателей – за кого им голосовать.
– Дорогой, – сказала блондинка, – ты же помнишь, что там случилось. Твой бедный брат Роберт…
– Да-да, – сказал Президент. – Но с таким начальником охраны я везде чувствую себя в безопасности. Харви! – окликнул президент невзрачного человека в темном костюме и с прилизанными редкими волосами. – Бывший морпех, уникум, попадает в одноцентовик с пятисот футов. Представляете его убойную силу? Находись тогда Освальд рядом с братом, он бы вмиг учуял того стрелка. – Президент скорбно помолчал.
– Удачной дороги и хороших выборов, – сказал Браун. – Я буду голосовать за вас.
И мысленно добавил: в том случае, если события в Далласе пойдут так, как его информировали. Там Президенту предстоит пережить маленькое чудо, потеряв жизнь и вновь ее обретя, правда, в несколько ином качестве.
Но, в конце концов, если к звездам летят некробиоты, то почему лидером свободного мира не может стать один из них?
Из нас, поправил себя Браун.
…Ты можешь, шептал настойчивый голос. Ты можешь. Попробуй еще раз, движитель.
Бывший заключенный смотрел в глубь черного маслянистого шара. Собственное отражение уже не пугало его. Он вдруг понял, что действительно может! Труд освобождает! От всего! Даже от оков гравитации! Ведь он – движитель, как и те другие вокруг него. И он должен всего лишь безраздельно слиться с ними!
Корабль рванул с восьмикратной скоростью света. И ускорение продолжало возрастать.
Впереди их ждал Марс.
Он остановил машину. Близился рассвет. Небо из черного становилось фиолетовым, а в той стороне, где лежал городок, слегка порозовело.
– Приехали, – сказал он девочке. – Дальше пойдешь сама. Постучишься в любой дом, там тебе обязательно помогут.
Эмма не двигалась. Он осторожно тронул ее за плечо. Девочка вздрогнула, отодвинулась. Вздохнув, он вылез из машины, открыл дверь со стороны пассажирки и ловко, одним движением подхватил и поставил Эмму на асфальт. Покопался в карманах, достал свернутые в трубочку купюры и сунул в ладошку.
– Иди, – подтолкнул он ее.
Девочка нерешительно сделала шаг, еще. Обернулась.
– Тебе там помогут, – повторил мужчина. – И запомни, кто тебя спас, – Ли Харви Освальд! Ты обо мне еще услышишь, – добавил он тише.
Он вновь сел за руль.
Попадает в одноцентовик с пятисот футов? Что ж, у вас будет возможность в этом убедиться, господин Президент.
Харви развернул машину и поехал туда, где все еще царила ночь.
Глава 15
Горизонт событий
Нет человека более занятого, чем командир корабля накануне старта, и более свободного, чем после.
Лежа на койке и уместив планшет на животе, Борис Сергеевич в промежутках вахт, на которые заступал, как и все члены экипажа «Красного космоса», крутил ручку, перематывая микрофиши с газетами «Правда», «Труд», «Красная звезда», «Известия», «Вечерняя Москва», «Вести Лунограда», журналами «Коммунист», «Огонек», «Смена», «Космос», «На орбите», «Знание – сила» и множеством других центральных и региональных изданий. А еще там имелись подборки печатной продукции других социалистических стран, а также прогрессивных изданий стран капиталистических.
Газеты и журналы передавали пульс тех огромных свершений, которыми жила страна, которыми жил мир социализма и на которые с такой завистью и ненавистью смотрел обреченный на историческое небытие отживающий лагерь капитализма.
Продолжали осваиваться огромные, до того пустовавшие просторы Арктики. Возводились на полноводных сибирских реках огромные электростанции. Зажигались новые искусственные солнца. Пустыни отступали под напором все новых и новых каналов, несущих воду сибирских рек изголодавшейся по влаге почве. Выращивались и собирались невиданные урожаи. Грозно стояли на страже рубежей родины и всего коммунистического мира самые могучие и самые миролюбивые армии, вооруженные совершенным оружием, готовые дать молниеносный и сокрушительный ответ на любую провокацию лагеря капитала. Открывались новые детские сады, школы, больницы, университеты, фабрики, заводы, научные институты, лаборатории, обеспечивая каждому гражданину СССР его гарантированное право на бесплатное образование, бесплатное медицинское обеспечение, на труд, творчество.
Мартынова разбудил срочный вызов с мостика.
– Командир, вызывает ЦУП, – прошелестел голосом стоящего на вахте Аркадия Владимировича интерком, – требуют вашего присутствия.
– Иду, – Борис Сергеевич посмотрел на часы и покачал головой. Без пяти минут четыре ночи по бортовому времени. Столько же, сколько и в Москве, где располагался Центр управления полетами. Что у них такого срочного? Вспышка на Солнце? Метеорный поток?
Зашнуровав ботинки и накинув куртку (по старой привычке спал командир почти всегда одетым), Мартынов уже через пять минут был в рубке.
– Доброе утро, – услышал в наушниках Борис Сергеевич руководителя полета Исая Лукодьяновича Кунского.
– И тебе доброй ночи, Исай Лукодьянович, – усмехнулся Мартынов. – Чем порадовать желаешь? Вспышкой али потоком?
– Да как тебе сказать, – слышно было, как Кунский кашлянул, – дело не то чтобы очень срочное, могло и до утра подождать, но я хотел, чтобы ты одним из первых был в курсе. У нас здесь через несколько минут состоится срочное совещание, а утром нас ждут в Совете министров с докладом. А там, говорят, и до Политбюро дело дойдет.
– Не томи, рассказывай, что стряслось.
– Добро, слушай. – Исай Лукодьянович помолчал. – Полчаса назад американцы произвели запуск загоризонтного корабля. Наши средства объективного контроля зафиксировали его выход за горизонт событий и определили примерную траекторию, в пределах погрешности Гейзенберга-Чандрасекара. – Кунский вновь замолчал.
Молчал и Борис Сергеевич. Ему все стало понятно, но он не перебивал и не помогал сказать Кунскому то, что он должен был сказать.
– В общем, Борис Сергеевич, не носить тебе и твоей команде лавров первых людей на Марсе. Заг-астронавты успеют раньше вас. Их мишень – Марс. – Исай Лукодьянович так и сказал «мишень».
Связь с ЦУПом давно перешла в штатный режим, Исай Лукодьянович отправился на совещание в ГУКИ, а Мартынов все сидел за пультом связи, положив подбородок на скрещенные пальцы. Аркадий Владимирович, который также слышал весь разговор, молчал, не отвлекая командира от размышлений.
– Ты что об этом думаешь? – наконец спросил его Борис Сергеевич.
– Не ради славы первооткрывателей затеян весь этот полет, – сказал Гор заготовленную фразу. – Жалко, конечно, что это будут американцы с чертовыми загоризонтниками, но их полет будет в традиционном стиле: сядут, поставят звездно-полосатый флаг, сфотографируются, может, проедутся по окрестностям на каком-нибудь вездеходе, камешки соберут и сгинут без следа и последствий.
– Да уж, – неопределенно сказал Борис Сергеевич. – А что у нас делает научный руководитель экспедиции Полюс Фердинатович? Изволит почивать?
Полюс Фердинатович на поверку почивать не изволил. Он вообще спал очень мало, к чему приучил себя еще с юности, придя к выводу, что негоже ученому проводить в постели более пяти часов в сутки. Поэтому Борис Сергеевич не нашел его в закутке, куда тот приходил отдавать дань Морфею, как сам Полюс Фердинатович и выражался, а отыскал в лаборатории, где голый по пояс академик склонился над расстеленной во весь стол картой Марса, посасывал трубочку, и вообще являл собой живописный вид, больше походя на Рошфора из «Трех мушкетеров». Длинные волосы рассыпаны по плечам, мышцы и жилы тела напряжены напором той мыслительной деятельности, что безостановочно, даже во сне, совершалась в его голове.
– Знаю, знаю, – сказал он входящему Борису Сергеевичу и вновь склонился над картой, приняв то ли осознанно, то ли неосознанно позу генералиссимуса с известного плаката. Не хватало только белоснежного мундира со Звездой Героя на груди.
Карта Марса оказалась фламмарионовской репликой с дополнениями Лоуэлла и уточняющими данными последних съемок орбитальных марсианских станций. Полушария планеты прочерчивало множество каналов, в глазах рябило от латинских названий. Среди ученых до сих пор так и не выработалось общего мнения об их природе, хотя геометрическая выверенность каналов, подтвержденная спутниковыми фотографиями, просто взывала к искусственности происхождения столь грандиозного общепланетарного феномена.
– Высматриваешь, где они могут высадиться? – кивнул на карту Борис Сергеевич. Осведомленность Гансовского о старте американского корабля его не удивила – у академика имелись собственные источники информации. Наверняка кто-то из коллег сообщил ему.
– Ты считаешь, что они собираются высадиться? – спросил в ответ Гансовский. – Я-то как раз в этом не уверен.
– Что ты имеешь в виду? – Борис Сергеевич облокотился на столик и тоже принялся разглядывать карту. Через двадцать восемь дней им предстоит высадиться на марсианской поверхности и еще целый год путешествовать через все эти загадочные каналы.
– Имеются кое-какие соображения, – уклончиво сказал академик. – Но мы скоро и так узнаем, что задумали коллеги.
– Не следовало закрывать нашу собственную программу загоризонтных полетов, – с горечью высказал Борис Сергеевич то, что скопилось в его душе. – Были многообещающие результаты…
– На меня перстом указуешь? – Полюс Фердинатович посмотрел на командира. – Ведь под тем актом стояла и моя фамилия. Но я и сейчас не откажусь от того, что всегда говорил, – пересечение горизонта событий несовместимо с сохранением и удержанием поля коммунизма. Кстати, того же мнения придерживался и покойный Антипин, хотя у него имелась более обнадеживающая, что ли, гипотеза. Не слышал? О мирах Шакти и Тамас? Правда, строгого научного обоснования он не успел дать, но описал свою гипотезу в художественном слове. Почитай его роман «Чаша отравы», там это есть.
– Поздно книжки читать, когда американцы сегодня на Марсе, а завтра, чем черт не шутит, у Бетельгейзе.
– Книжки читать никогда не поздно, – сказал Полюс Фердинатович.
В дверь осторожно постучали чем-то металлическим, потом щелкнула кремальера и через комингс шагнул Паганель собственной персоной – огромный, металлический, похожий на Железного Дровосека из сказки. Поднял огромную металлическую руку и металлическим голосом пророкотал:
– Приветствую вас, земляне!
– Аве, цезарь, – усмехнулся Гансовский. – Ты как раз вовремя.
– Доброе утро, – сказал Борис Сергеевич.
Неожиданное появление на борту лунного робота поначалу раздражало Мартынова, словно являясь укором его способности как командира контролировать происходящее на «Красном космосе». Но ЦУП неожиданно легко дал свое добро на включение Паганеля в состав экспедиции. Удивительно легко, словно кто-то приложил к этому недюжинный авторитет. И теперь Борис Сергеевич рассматривал робота если не как полноценного члена экипажа, то как весьма полезное оборудование.
– Вот скажи, Паганель, – Гансовский задумчиво пососал трубочку, – что ты знаешь о путешествиях через горизонт событий?
Робот заполнил почти все свободное пространство лаборатории, Мартынову пришлось подвинуться, уступая место машине, от которой пахло озоном и разогретым маслом.
– Горизонт событий представляет собой эквипотенциальную поверхность, отделяющую космос макроявлений от космоса квантовых явлений. Главной особенностью горизонта событий является высокая напряженность так называемого некрополя – феномена широкого действия. В частности, некрополе порождается в ходе слепой эволюции живых существ, ведущих борьбу за существование друг с другом. Согласно уравнениям Гейзенберга-Чандрасекара, возможно туннелирование макротел сквозь горизонт событий, но при этом пилотирование подобных кораблей затруднено ростом некрополя до запредельных для биологических объектов величин.
– Вот, – удовлетворенно сказал Гор, будто услышал из динамика Паганеля нечто новое для себя. – А как насчет роботов? Роботы могут проходить сквозь горизонт событий?
– Подобной информацией не владею.
– Неплохо бы проверить. Ты слышал, Борис Сергеевич, о тектотонических организмах? Для больных неизлечимыми болезнями предлагается помещение живого мозга в тектотоническую оболочку. Представляешь, какие возможности открываются для медицины?
– Представляю, – сказал Мартынов.
– Или вот еще вариант, – продолжил Полюс Фердинатович. – Анабиоз. Если некрополе необратимо воздействует на сознание человека, то можно погружать экипаж в искусственный сон на период перехода сквозь горизонт событий.
– Подобные эксперименты проводились, – сказал Паганель. Чтобы занимать меньше места, он уселся на пол, но его металлические колени все равно торчали шарнирами над лабораторным столом. – Эксперименты признаны неудачными, поскольку после перехода не удавалось вывести испытуемого из сна.
– Любопытно, любопытно, – пробормотал Гансовский. – Но не бывает такого, чтобы на всякую природную гайку не находился наш человеческий болт.
– Он и нашелся, – хмуро сказал Борис Сергеевич. – Называется заг-астронавтика. Слыхал о такой? Только подобные вещи – не наш метод. Наш способ – вот так, дедовскими методами, неторопливо по баллистическим траекториям. Тише едешь – дальше будешь.
– Слышу упрек в твоих словах, – сказал Полюс Фердинатович.
– Это и есть упрек, – ответил командир. – В скольких институтах я побывал, даже не представляешь. Каждый отпуск посвящал тому, чтобы хоть в один съездить, поговорить о перспективных системах. И у Глушко чаи пили, и Черток по своему царству-государству водил, и просто с дьявольски талантливыми и молодыми по душам разговаривал, думал грешным делом – зажимают их корифеи, не дают развернуться. Так нет! Не зажимают! Твори! Они и творят. Создают все более и более совершенный велосипед. Черт, – Борис Сергеевич посмотрел на свою пустую трубочку. – У тебя табака в заначке нет случайно, Фердинатыч?
Тот развел руками.
– В общем, обошли нас злейшие коллеги. Опередили. А если так дело пойдет и дальше, то в Солнечной системе нам вообще места не останется.
– Насколько я понимаю в этой заг-астронавтике, – сказал Полюс Фердинатович, – то ничего путного они все равно не смогут сделать для освоения тех мест, где побывают. Кто будет строить станции? Закладывать шахты? Сами заг-астронавты?
– Ну почему? Ты же сам говоришь про тектотонические организмы. Почему бы им не наштамповать таких организмов в промышленных масштабах и не забросить на тот же Марс? Пока мы туда долетим, они уже Лас-Вегас какой-нибудь там отстроят для туристов, в рулетку будут играть.
– Послушай, командир, – сказал Полюс Фердинатович, – а может, ты все преувеличиваешь? У стра… гм, неуверенности глаза велики.
– У страха глаза велики, – усмехнулся Мартынов. – Чего уж ты меня жалеешь. Поддался панике, думаешь? Дал слабину.
– Принцип Гейзенберга-Чандрасекара, – сказал Паганель. – Подразумевает, что чем больше выигрываешь в расстоянии, тем больше проигрываешь в точности. Для того чтобы оказаться в точке, близкой к Марсу, им придется предпринять несколько корректирующих прыжков.
– О! Слушай глас железного разума! – Гансовский поднял трубочку. – Где моя логарифмическая линейка? А, вот… сейчас прикину. – Полюс Фердинатович задвинул ползунком.
– А если им удалось решить эту проблему? – охладил пыл академика командир. – Они ведь не случайно тянули с запуском. Направить загоризонтный корабль к Марсу они могли и год назад и именно так, как вы думаете – несколькими уточняющими прыжками. Но они отправили его только сейчас. Да и последнее это дело – возлагать надежды на то, что соперник окажется хуже, чем ты о нем думаешь. Заведомо проигрышная позиция. Недостойная ни советского космиста, ни советского ученого, ни даже советского робота.
– Да, ты в чем-то прав, – неохотно признал Гансовский и отложил линейку. – К тому же мы не можем учесть поправки воздействия некрополя на физическую реальность. Если поле коммунизма позволяет преодолевать ограничения естественно-научных законов, то почему бы и некрополю не действовать точно так же…
Вернувшись к себе, Мартынов сел на койку и смотрел, как на экране планшета сменяются изображения страниц последних номеров «Науки и жизни». Словно бы по иронии высвечивалась обширная дискуссия академиков Антипина, чья фамилия была окантована черной рамкой, и Казанского о первоочередных задачах советской науки. Покойный академик Антипин приводил известные слова Циолковского о том, что человечество должно выйти из колыбели Земли, ведь негоже всю жизнь проводить в уютной люльке, а Казанский возражал, что Циолковский хотя и корифей, но есть не меньшие корифеи в науке, такие, например, как Вернадский, чья идея ноосферы как раз и предполагает превращение земной колыбели в уютно обставленный дом. Самое главное все равно остается на Земле, утверждал Казанский.
Во всей этой истории имелся еще один аспект, который Мартынов как командир должен учитывать. А именно – моральное состояние экипажа. Одно дело, когда команда отважных первопроходцев отправляется в дальний и сложный путь, преодолевает на пределе возможностей встающие перед ними препятствия, борется, сражается, побеждает. И совсем другое, когда оказывается, что их цель – больше никакая не цель, а всего лишь рубеж, покоренный вовсе не ими. Да, можно утешать себя мыслями о том, что не так важно, кто первый, а важно – кто больше извлечет знаний из далекой и загадочной планеты, но все же, все же, все же…
Первым был Гагарин, полетев в космос. Первым был Леонов, выйдя в открытый космос. Первым был Пацай, ступив на поверхность Луны. А вот они, экипаж «Красного космоса», стать первыми не успевают. Вернее, они, конечно же, в чем-то ими будут – первыми совершат длительную экспедицию по поверхности Марса, первыми, возможно, обнаружат следы древней цивилизации, первыми откроют какую-нибудь марсианскую бактерию, но в главном смысле первыми они никогда не станут.
А что, если Паганель все же прав? И загоризонтный корабль так и не сможет точно навестись на Марс? Подленькая мыслишка, конечно, недостойная какая-то. Но все же, а?
И словно бы в ответ вновь включился интерком:
– Борис Сергеевич, по официальным каналам пришло сообщение… – Гор сделал паузу.
– Говори, – потребовал Мартынов, хотя уже догадался, о чем сообщение.
– Загоризонтный корабль «Шрам» вышел на орбиту Марса.
Глава 16
Ночь полной луны
Зоя раскрыла бортовой журнал и записала привязанной к нему бечевкой ручкой – многолетняя космическая традиция, еще с тех времен, когда на космических кораблях царила невесомость: «32-й день полета. На вахту заступили штурман Гор и второй пилот Громовая. Все системы корабля работают в штатном режиме». Она задумалась – что еще добавить? Горизонт до самого Марса чист, как любил приписывать Биленкин? Зоя посмотрела на экран противометеоритного радиопрожектора – горизонт действительно чист. Не до Марса, конечно, но до того предела, на который добивала мощность радиоизлучателей. «Низкий уровень метеоритной угрозы», – пошла Зоя на компромисс, заменив шуточку маленького пилота традиционным вахтенным канцеляризмом.
Хотелось еще кое-что дописать. Например, что опередивший их на пути к Марсу загоризонтный корабль американцев со времени своего выхода на орбиту Красной планеты так и не подает признаков жизни.
– Аркадий Владимирович, как вы думаете, почему они там застряли? – Зоя прикусила обгрызенный кончик ручки.
Гор сидел в кресле с неизменной трубочкой в зубах и листал какую-то толстую книгу, чья обложка скрывалась под оберткой из газеты. С этой книгой Аркадий Владимирович всегда являлся на вахту и в процессе дежурства неторопливо перелистывал. Что это за книга, никто в экипаже точно не знал, так как Гор никому ее в руки не давал. Биленкин на полном серьезе утверждал, что это сборник самых жутких космических заклятий, которые под страшным покровом тайны выдаются каждому дипломированному штурману для обеспечения успеха полета ведомого ими корабля.
– Вы, Зоя, на сегодня десятая, – сказал Аркадий Владимирович.
– Что – десятая? – не поняла Зоя.
– Десятая, кто задает мне этот вопрос.
– У нас в экипаже семь человек, – сказала Зоя.
– Вы забыли вашего Паганеля, а еще два раза я спросил себя сам, – усмехнулся штурман.
– Но ведь у вас все равно есть гипотезы, предположения, догадки, – не сдавалась Зоя. – Может, у них двигатель сломался? Или столкнулись с шальным метеоритом?
– Все может быть, – философски заметил Гор. – Особенно когда делаешь в спешке, только бы опередить соперника.
– Паганель предполагает, что они могли найти на орбите нечто более интересное, чем марсианские каналы.
Аркадий Владимирович перелистал пару страниц:
– И что же может быть интереснее марсианских каналов?
– Полый Фобос, – сказала Зоя.
– Простите? – Аркадий Владимирович даже соизволил оторваться от книги и посмотрел на нее сквозь очки-консервы.
– Полый Фобос. Вы читали статью Шкловского о том, что некоторые особенности движения этого спутника Марса заставляют предполагать наличие в нем огромных пустот?
– Заставляют предполагать, – задумчиво повторил Гор. – А как это соотносится с гипотезой о Фаэтоне?
Зоя закрыла бортовой журнал, подошла к столику с чайными принадлежностями и двумя термосами, изукрашенными яркими китайскими птицами. Поколебалась, но выбрала чай. Аркадию Владимировичу налила кофе.
– Благодарю, – сказал Гор, принимая чашку. – Но вы так и не ответили, Зоя.
Она отхлебнула чай и смущенно пробурчала:
– Вы смеяться не будете, Аркадий Владимирович?
– Ни в коей мере, – пообещал Гор, даже ладонь показал в знак клятвенности заверения.
– Мне действительно кажется, что все это взаимосвязано, – сказала Зоя. – Марсианские каналы, Фаэтон, полый Фобос, египетские пирамиды…
– Даже пирамиды? – удивился Гор.
– Конечно! Ведь почти доказано, что такие сложнейшие инженерные сооружения, как пирамиды, не могли быть построены во времена фараонов, да еще примитивными средствами и рабами. Скорее всего, их возвели гораздо раньше. А каменные города индейцев майя? Каменный вычислитель Нон-Падол? Истуканы острова Пасхи?
– Вы не верите, что все это было под силу создать людям? – прищурился Гор.
– Под силу, конечно же, – немного смутилась Зоя. – Но… не так быстро, понимаете? Если бы история человечества насчитывала сотни тысяч лет, то такие развитые цивилизации возникли бы закономерно. Но человечеству всего лишь сорок тысяч лет. Мы развиваемся слишком быстрыми темпами.
– И по-вашему, – заключил Аркадий Владимирович, – все пирамиды, истуканы и прочие рисунки в пустыне Наска сделаны пришельцами? Марсианами?
– Фаэтонцами, – поправила Зоя.
– Удивительно богатая у вас фантазия, – восхитился Гор. – Одним допущением решить все загадки человеческой истории.
– Ну, это не моя фантазия, – смущенно сказала Зоя. Аркадий Владимирович явно не читал научно-фантастические романы Казанского, где все эти допущения излагались в красочной литературно-художественной форме.
Гор было вздохнул поглубже, чтобы возразить, но тут настойчиво запиликал сигнал сообщения из ЦУПа.
Гор вскочил со штурманского кресла и склонился над щелью, откуда ползла дырчатая лента закодированного сообщения. Аркадий Владимирович просматривал ее по мере поступления, не удосужившись прогнать сквозь дешифратор, – космический волк с легкостью читал последовательность отверстий.
– Вот черт, – сказал он, нажав интерком: – Борис Сергеевич, срочное сообщение из ЦУПа, требуется ваше присутствие на мостике.
– В чем дело? – донесся голос командира.
– Новые данные о «Шраме».
Американские загоризонтные корабли не имели официальной регистрации ООН, как советские, китайские и космические корабли других стран. Инспекторы Организации Объединенных Наций и международные комиссии на них не допускались. Порой даже названия загоризонтных кораблей не сообщалось в печати в кратких извещениях об очередном запуске.
Однако о полете к Марсу, как очередному доказательству превосходства американской науки и технологий, было объявлено с большой помпой и даже название корабля просочилось в газеты – «Шрам». Имелась еще одна крупица информации, добытая дотошными журналистами, – имя командира корабля. Джон Доу.
И вот после длительного периода нахождения на орбите Марса «Шрам» под командованием Джона Доу вдруг приступил к выполнению маневров, однако целью этих маневров, как можно было определить с центров слежения на Земле и Луне, не являлась высадка на Марс.
– И чего же он хочет? – Борис Сергеевич отбросил очередной ленточный свиток с записью наблюдений обсерватории в Лунограде.
– Мы точно знаем, чего он не хочет, – философски заметил Гор. – И это пока единственное наше позитивное знание. Ровно до тех пор, пока ты не дашь разрешение на расконсервацию заг-курсографа.
– Заг-курсографа! – Биленкин, которого тоже вызвали на мостик, покачал головой. – Что-то мы рано за наше ультима рацио взялись.
Командир молчал, раздумывая, а Зоя склонилась к маленькому главному пилоту:
– А что такое заг-курсограф?
– Бомба, – кратко ответствовал Биленкин. И добавил: – Термоядерная. – Помолчал и еще: – С тикающим запалом.
– Запросить ЦУП, командир? – предложил Гор. – Они не будут возражать. Мы сейчас ближе всех и можем дать в ЦУП наиболее полную информацию.
Борис Сергеевич продолжал молчать, просматривая ленту. Гор открыл было рот добавить что-то еще, но Биленкин сделал ему знак помолчать. Зоя ничего не понимала – что это за заг-курсограф такой и почему его применение ввергло командира в глубокое раздумье.
Но вот он отложил перфоленту и встал. Осмотрел находящихся на мостике.
– Зоя, идите со мной, – и толкнул дверь.
– Не урони, – вослед донесся заговорщицкий громкий шепот Биленкина.
Командир направился в кают-компанию. Самое просторное помещение на корабле, где экипаж проводил досуг, смотрел кинофильмы, где проходили партийные собрания и ежеутренние политинформации для тех, кто свободен от вахты. По стенам висели портреты исторических деятелей, провозвестников космистской эры – Джордано Бруно, Коперника, Галилея, Циолковского, Цандера, был и портрет Гагарина, только не обычно-парадный, а вполне себе бытовой, на котором первый космист Земли стоял посреди заснеженного поля, опираясь на лыжные палки, видимо только-только завершив пробежку по виднеющемуся позади него лесу.
Мартынов сдвинул портрет Циолковского, и за ним оказался сейф. Зоя удивилась – она никогда не думала, что на корабле есть вещи, которым место в запертом сейфе. Конечно, имелся арсенал с набором лучевых пистолетов, но чтобы сейф! Командир распахнул толстую металлическую дверцу и подозвал Зою:
– Нужно вытянуть вот этот футляр. Только осторожнее – он тяжелый и… неприятный.
Лишь взявшись за коробку, Зоя поняла, что имел в виду командир, назвав футляр неприятным. Вроде бы ничего особенного – подушечки пальцев ощущают короткий и плотный ворс, похожий на бархат, но возникает иллюзия, будто в руках нечто осклизлое, гниющее, вот-вот готовое расползтись отвратными ошметками, напоследок еще и обдав жижей длительного разложения.
– Ох, – непроизвольно сказала Зоя, но футляр удержала. Ровно до тех пор, пока они не переставили его на ближайший стол.
Зое невыносимо захотелось вымыть руки. И уж во всяком случае больше не касаться этого странного футляра.
– Перенесем его в рубку, – сказал Мартынов, и Зое ничего не оставалось, как вновь ухватиться за ворсистую поверхность.
Пару раз пальцы почти соскальзывали с футляра, но Зоя пересиливала себя и бралась крепче. В рубке они водрузили его на столик с космическими картами, по которым Гор прокладывал курс «Красного космоса», отчего штурман недовольно поморщился, а Биленкин сказал:
– Надо было его в кают-компании смотреть, командир. А то порой такое бывает…
– Чем быстрее сделаем, тем быстрее спрячем обратно, – сказал Борис Сергеевич. Он снял с шеи ключик, отомкнул футляр и откинул крышку.
Зоя попятилась – не больно ей хотелось смотреть на то, что внутри, но неожиданно наткнулась на взгляд Гора. Штурман смотрел на нее так… смотрел так… Ну, в общем, так смотрят опытнейшие мастера на ни к чему не приспособленных новичков. Зою это резануло, она пересилила отвращение и подошла к навигационному столику, заглянула внутрь раскрытой коробки.
Ей показалось, что футляр не имеет дна. Будто заглядываешь в бездну, до головокружения, до тошноты, и она затягивает тебя внутрь, столь ощутимо, что поневоле встаешь на цыпочки, наклоняешься вперед сильнее и сильнее, словно хочешь поближе рассмотреть гипнотизирующее сплетение и расплетание тысяч тончайших нитей, которые пронизывают пустоту сложнейшим лабиринтом.
– Не упадите, голубушка, – ее берут под локоток, но она резко стряхивает взявшую ее руку. Ну, конечно же, опять этот ловелас Гор.
– Я вам не голубушка, – говорит Зоя. – И прекратите меня третировать. Я такой же член экипажа, как и вы!
Командир не обращает внимание на их сцепку. Он прикусывает мундштук трубки, облокачивается на столик, смотрит на сплетение нитей в бездонной черноте заг-курсографа.
По граням футляра идут ряды засечек и разноцветные бегунки, которые командир начинает передвигать по непонятной Зое системе. Ей кажется, он делает это наобум. Неудивительно, говорит она про себя, сколько ему лет, нашему командиру? Войну прошел, а значит, давно на пенсию пора, а он все за штурвалом, путь молодым загородил. Наверняка и Зою взял с огромной неохотой, и дружков своих настроил против нее – вон как Гор на нее лыбится. Догадывается, что она ни черта не понимает в этом заг-курсографе – что это такое и для чего. И объяснить никто не хочет. Ни командир, ни Гор, ни даже этот лилипут в кресле первого пилота!
– Записывай, – говорит командир, и Гор вытягивает из кармана кожанки блокнот. – А четыре, Б сорок семь, В шестьдесят два…
Зое отвратителен их заговор молчания. Она здесь лишняя, на этом празднике осведомленности. Ее удел – футляры таскать, проводить инвентаризацию склада, а завтра ей, быть может, полы драить доверят и посуду помыть, если очень повезет. А ведь все это настолько просто, что дряхлым, пронафталиненным космическим волкам и в голову не приходит.
– «Шрам» собирается приблизиться к Фобосу, – насмешливо говорит Зоя. – Это же проще пареной репы.
Командир отрывается от диктовки, смотрит на нее таким взглядом… таким взглядом! О, она прекрасно понимает его взгляд! Куда ей, со свиным рылом летчика-истребителя, в калашный ряд космистов лезть, да еще дурацкие догадки высказывать, на которые они, космистские волки, не способны.
Неожиданно Гор хихикает. Поначалу тихо, себе под нос, но с каждым «хи-хи» громче и громче. Слезы выступают на глазах, приходится снять очки-консервы и вытереть их платочком с заветным вензелем.
– Зачем нам заг-курсограф, командир? – смеется навигатор. – Зачем нам навигатор? Счетная машина? У нас есть пилот Громовая, которая по нюху может проложить курс корабля! А еще и предсказать, куда направится загоризонтник на орбите Марса! Да она просто пифия! Авгур! Нострадамус в юбке!
Гору давно хочется поддеть эту выскочку. И побольнее. И пообиднее. Чтобы поквитаться за тот случай в ГУКИ, когда у него так ничего и не вышло с той секретаршей-глупышкой. А ведь все было на мази! Лунные шоколадки действуют безотказно. Проверено. Но только в том случае, если тебя не толкают под руку. Его же не просто толкнули, его окунули в грязь всей мордой. Именно в грязь. И именно мордой. И кто? Вот эта пигалица! Да будь она хоть отдаленно в его вкусе, он бы показал ей, что значит мешать товарищу Гору устанавливать шефские связи с молоденькими секретаршами. Здравствуй, тело, молодое, незнакомое… И все такое прочее. Но на таких уродин он не позарится.
Командир продолжает дурацкую диктовку. Вот еще один упертый. Какое нам дело до «Шрама»? Наше дело лететь, долететь, высадиться и покорить. Но нет, старичку свербит не только выполнить, но и перевыполнить. Не только долететь, но и перелететь. Хоть они с ним и погодки, а Гор ощущает себя гораздо моложе и, чего скрывать, – более достойным занять командирское кресло. Если бы не его личное дело со всеми отметками о проработках в парткоме, профкоме и прочих женсоветах его морального образа, он бы давно сидел в заветном кресле, а не прозябал штурманом.
– Вводи данные, – приказывает командир до того сухо, словно догадывается, о чем Гор думает.
– Наша зеленушка ткнула пальцем в небо и попала, – презрительно кривит рот Гор, отчего Зоя неожиданно для себя вскипает:
– Не смейте так меня называть! Вы… вы… – Она запинается, пытаясь подобрать слово пообиднее, и тут по наитию вспоминает секретаршу, которую Гор соблазнял лунным шоколадом, старый козел. И она ничтоже сумняшеся выкрикивает ему, кто он, по ее мнению и мнению всех женщин мир, есть такой.
Опешивший навигатор разевает рот, как выброшенная на берег рыба. Но дар речи к нему быстро возвращается:
– Борис Сергеевич, вы слышали? Нет, вы слышали эти инсинуации? Это возмутительно!
Но Борис Сергеевич только усмехается и качает головой. И Зоя мгновенно догадывается, какая кошка между ними – командиром и навигатором – пробежала. Наверняка это мерзкий Гор пытался подсидеть командира. Вон как на кресло командирское каждый раз поглядывает, когда в рубку входит. Разве что слюни не текут. И во время вахты не прочь его занять, хотя по уставу полагается оставаться на своем месте.
И она от души добавляет.
Разъяренный Гор подскакивает к ней петухом, замахивается и отвешивает пощечину. Сильно, хлестко, без всяких скидок на слабость пола.
Зоя картинно хватается за вспыхнувшую щеку. Картинно ахает, еще более картинно охает, но в долгу не остается и отвешивает Гору пинок по голени, от которого тот чуть не валится с ног, но его подхватывает могучая железная рука невесть откуда взявшегося Паганеля. Вторая рука держит Зою подальше от штурмана, не давая отвесить еще один пинок, а лучше применить смертельное бабье оружие – ногтями по морде, хотя и ногтей у нее нет, сострижены под корень, но ничего, не суть.
– Критический рост некрополя, – гудит Паганель, – отмечаю критический рост некрополя. Прямая угроза, улла-улла, прямая угроза, улла-улла…
– Закрывай коробку, командир! – истошно вопит Биленкин.
Глава 17
Торможение в небесах
В расчетах не было допущено ошибок. Корабль не пролетел над атмосферой Марса, а врезался в нее, гася избыточную скорость. Волны жесткой вибрации прокатывались по корпусу «Красного космоса», и казалось, что вот сейчас могучий корабль все же не выдержит, даст слабину, трещины зазмеятся по броне, и корабль рассыплется на миллионы пылающих частиц. Но заостренный корпус продолжал упрямо втискиваться в газовую оболочку планеты, с каждым мгновением разменивая десятки уже излишних километров в секунду гиперболической скорости на жар марсианской атмосферы.
Зеленые цифры на экране с ужасающей скоростью уменьшались, фиксируя приближение корабля к поверхности планеты. Из-за разреженности атмосферы и более слабого гравитационного поля Марса маневр торможения требовал гораздо более глубокого «нырка», чем это пришлось бы делать, например, на Земле. Малейшая оплошность пилота, крошечная погрешность в расчетах, и «Красный космос» столкнулся бы с поверхностью, как метеорит, оставив после себя лишь еще один кратер в череде других таких же свидетельств столкновений небесных странников с мертвой красноватой пустыней.
– Рано, рано, еще рано, – слышала в наушниках Зоя даже не голос, а стон Биленкина, будто он сам себя уговаривал не бояться, не сомневаться, целиком и полностью положившись на данные навигационной таблицы, зажатой прямо перед глазами маленького пилота.
Это хорошо, что в рубке нет окон. Даже Зоя, с ее опытом летчика-истребителя, не могла без страха представить – что они могли бы сейчас сквозь него увидеть. Бушующее пламя, длинными языками пытающееся дотянуться сквозь тепловой экран до обшивки корабля? Красное пятно пустыни с паутиной каналов, которые стремительно увеличиваются, утолщаются, распадаются на две, три, четыре линии, открывая во всех подробностях свою еще более тонкую структуру, которую столь трудно рассмотреть с Земли и которая ставила в тупик самого Лоуэлла, не понимавшего, как марсианские каналы могут раздваиваться?
Разрядность числа, отмечающего высоту корабля над поверхностью Марса, продолжает сокращаться. Зоя силится рассмотреть точно – сколько еще? Но зеленые нити индикаторов бьются с такой частотой, что мозг отказывается фиксировать их в сознании – слишком долго и непродуктивно, но напрямую отправляет их к рукам, которые лежат на штурвале. Гипергиперзвук. Таких скоростей Зоя никогда не достигала на своем истребителе.
Пот заливает глаза, приходится часто смаргивать.
Кто бы подсобил – вытер?
Никто.
Все на своих местах.
Наглухо пристегнуты к креслам. Всецело в руках Биленкина и Зои.
В их крепких, надежных и умелых руках, которые, кажется, живут собственной жизнью. Потому как невозможно управлять кораблем на таких скоростях и при таких перегрузках. Доказано наукой. Но что такое научное доказательство против поля коммунизма? Против уверенности в том, что они могут это сделать? Против того, что они должны это сделать. Тот момент, когда физические и физиологические законы отступают под неукротимым напором духа, который индуцирует, повышает до пиковой напряженности поле коммунизма, искажающего, а точнее – улучшающего реальность. Приводя ее в полное соответствие воле и власти человека, коммуниста, пилота.
– Взяли! – скомандовал вдруг Биленкин, дорогой наш Игорь Рассоховатович, лучший пилот всей Солнечной системы, а теперь еще и покоритель марсианской атмосферы. – Взяли, черт возьми! – не для Зои, которая уже взяла, хотя непонятно – что, но руки сами догадались, напряглись, вытягивая тяжеленный рычаг, а для самого себя, для собственного ободрения, хотя и невозможно представить, что маленький пилот нуждался хоть в каком-то дополнительном одобрении.
Корабль вновь содрогнулся, какая-то особенная дрожь пробежала по всем его сочленениям, могучая, набирающая силу до того предела, на которые «Красный космос» рассчитан тысячами лучших советских инженеров и создан сотнями тысяч лучших советских рабочих, а значит – нет этого предела, недостижим он для любой природной силы, которая всегда и заведомо оказывается слабее мощи разума человека.
И отпустило. И исчезло. И стихло.
И наступила прозрачная тишина, не нарушаемая ни единым звуком, словно корабль обогнал в невозможном гипергипергиперзвуковом рывке и собственные звуки, которым требовалось время, чтобы вновь добежать до «Красного космоса» и слиться с ним в единое целое.
А потом была и награда.
– Пилотом разведывательной капсулы назначаю второго пилота корабля Зою Громовую, – сказал Борис Сергеевич, когда весь экипаж вновь собрался в кают-компании. – Сопровождающим пойдет ЛР-семнадцать. Есть возражения? Предложения?
Позади остались часы осмотра корабля, тщательной проверки всех бортовых систем и модулей, наведения порядка там, где недостаточно закрепленные вещи слетели со своих мест. Впрочем, ущерб оказался минимальным. «Красный космос» выдержал испытание.
Теперь корабль вышел на режим орбитального полета и совершал все необходимые маневры для сближения с Фобосом и находящимся рядом с ним «Шрамом». В обсерватории уже можно было рассмотреть в телескоп бледный диск крошечного, по сравнению с Луной, спутника Марса. Как только сближение станет максимальным, исследовательская капсула, способная вместить лишь двоих, перелетит с «Красного космоса» к «Шраму» и произведет его внешний осмотр. И пилотировать капсулу предстоит Зое.
Открытое сообщение из ЦУПа, полученное до начала маневра торможения в атмосфере, было выдержано в лучших дипломатических традициях: «По прибытии в систему планеты Марс действовать сообразно складывающейся обстановке». То есть им выдавался карт-бланш: Мартынову решать, что в складывающейся обстановке целесообразно – выполнять программу экспедиции и осуществить высадку на поверхность планеты либо скорректировать программу и сначала обследовать этот чертов «Шрам», а заодно и Фобос, к которому он прилип, как муха к клею. Но пришедшая вслед за этим кодированная радиограмма недвусмысленно гласила: «Прошу изыскать возможность обследовать „Шрам“». Ни подписи, ни даты. Человек, который распорядился ее отправить, не нуждался ни в подписи, ни в указании даты, ни даже в подтверждении о ее получении. Такие шифровки всегда находили адресата.
Корабль походил на запущенную в космос крепость, на атомный танк, которому предстояло с тяжелейшими боями прорваться сквозь вражескую территорию. Он казался огромным из-за своих неуклюжих, массивных обводов, хотя Зоя знала – «Шрам» в три раза меньше «Красного космоса». В нем не было ничего от космического корабля, даже дюз не виднелось среди наплывов обшивки, собранной будто бы из бронированных листов, неряшливо склепанных между собой.
Когда капсула приблизилась к «Шраму», Зое вдруг показалось, что корабль стал резко увеличиваться в размерах, вгибаться внутрь, охватывая их со всех сторон. Словно металлический зев распахивался перед ними, а языки черноты между бронированными плитами шевельнулись и неохотно потянулись им навстречу.
Циферблат расстояния показывал медленное уменьшение дистанции между «Шрамом» и капсулой, но глаза отказывались этому верить. Бронированный зев распахивался все шире и шире, внутри его внезапно обнаружилась светлая точка, с которой они стремительно сближались.
– Паганель, ты это видишь? – спросила Зоя, готовая в любое мгновение рвануть рычаг и увести капсулу от корабля на максимальной скорости.
– Да, – сказал Паганель. – Эффект горизонта событий. Весь корабль как черная дыра.
– Сделаем облет.
Зоя развернула шарик капсулы и дала импульс. Ничего не изменилось, они продолжали сближение со «Шрамом». Стрелка на циферблате передвинулась к отметке «300», дернулась на ней, словно сомневаясь – не изменить ли движение на обратное, но все же пересекла ее и пошла на сближение с отметкой «200».
– Вот черт, – ругнулась Зоя. – У нас проблема.
Она наклонилась к пульту и постучала пальцем по циферблату. Ничего не изменилось.
– Нас затягивает на корабль. Приготовься к максимальному ускорению, – она взялась за рукоятку аварийного старта.
– Подожди, – сказал Паганель. – Мы не сможем оторваться от «Шрама».
– Получится, – упрямо сказала Зоя. – И не на таких получалось.
– Двигатель на «Шраме» продолжает работать. И он до сих пор генерирует горизонт событий, под который нырнули и мы. Можно сказать, что мы сейчас погружаемся в черную дыру.
Зоя нажала клавишу связи с «Красным космосом»:
– «Исследователь-один» вызывает «Красный космос», прием.
Тишина. Даже треска нет.
– «Исследователь-один» вызывает «Красный космос», прием.
Паганель тем временем перегнулся через подлокотник кресла, в котором еле вмещался, и копается в ящике с инструментами.
– Где же он? А, вот, – он положил на стальные колени черную коробку, откинул крышку, открывая ряды кнопок и циферблат. – Портативный гравиметр. Спасибо Полюсу Фердинатовичу за предусмотрительность, – он принялся осторожно давить на кнопки такими, казалось, неуклюжими металлическими пальцами.
Капсула продолжала сближение со «Шрамом».
– Связи нет, – сказала Зоя.
Паганель закончил нажимать кнопки, и неподвижная до того стрелка сдвинулась с начальной отметки.
– Чтобы выбраться из-под горизонта событий, нам нужно выключить загоризонтный мотор «Шрама». А для этого необходимо пристыковаться к кораблю и пробраться внутрь.
То, что Зоя приняла за сияющую во мраке звезду, при ближайшем рассмотрении оказалось открытым люком. На штангах размещался универсальный стыковочный узел. Это облегчало стыковку, которую Зоя и осуществила так, словно сидела за рычагами тренажера. Мягкий толчок, шипение гидравлики, полная остановка.
Перебравшись в шлюз, первым шел Паганель, словно огромный танк, Зоя увидела зияющие пустоты в рядах белесых фигур с круглыми головами. Часть экипажа ушла с корабля, но, судя по оставшимся пустолазным костюмам, на борту должны оставаться заг-астронавты.
Паганель загерметизировал шлюз и открыл дверь, ведущую внутрь корабля. Там оказалось темно, лишь кое-где помаргивали маячки аварийного освещения – тусклые, мертвенно-синие.
Это был самый настоящий лабиринт из скручивающихся в спирали коридоров, ответвлений, щелей, пустот. Трудно вообразить даже приблизительно форму того, где они оказались. Казалось, сделай только шаг и тут же потеряешься в мешанине проходов без всякой надежды на возвращение.
– Что будем делать? – растерянно спросила Зоя. – Куда нам идти?
– На максимум гравитационного поля, – покачала коробкой гравиметра Паганель. – Но чтобы не заплутать, воспользуемся старым надежным способом.
Старым надежным способом оказался самый обычный линь, один конец которого они привязали к кремальере кессонного люка. Моток Паганель зажал под мышкой стальной руки, а Зоя прицепилась к линю карабином.
Робот шествовал перед Зоей, заодно играя роль надежного щита против всяческих неожиданностей, а она шла за ним, для пущей надежности держась за линь рукой.
Паганель периодически поглядывал внутрь черной коробки и указывал направление, вдоль которого рос градиент гравитации. Зоя пожалела, что не захватила лучевой пистолет, но кто ожидал, что они окажутся внутри загоризонтного корабля? То, что деформации пространства внутри корабля, превращающие его в лабиринт, всего лишь кажимость, Зоя поняла с первых шагов. Глаза видели собранные в гармошку поелы, но ботинок пустолазного костюма ступал на ровную поверхность. Взгляд натыкался на изломы боковых панелей, но стоило провести по ним рукой, и перчатка скользила ровно, не ощущая того, что видели глаза. Такой разнобой в восприятии изматывал.
Место, где они оказались, не походило на моторный отсек. Даже на моторный отсек загоризонтного корабля. Узкая прорезь окна, словно бойница. Почти щель. Еще одна прорезь – вертикальная, чтобы получилось перекрестье. Как будто прицел для выстрела. Полукружье панели управления с огромными креслами, висящими проводами, чьи блестящие наконечники больше походили на иглы шприцов. Выгородка, забранная толстыми стальными прутьями.
– Это не моторный отсек, – сказал Паганель. – Мы заблудились.
– А если его попытаться отключить отсюда? – сказала Зоя. – Может, попробуем разобраться с управлением?
– Ты в этом что-то понимаешь? – спросил Паганель.
Зоя разглядывала пульт управления. Ряды подсвеченных клавиш. Переключатели. Кнопки. Одна – большая, округлая, так и зовущая ее нажать. Девушка заглянула под панель и обнаружила несколько педа-лей.
– Нет, к сожалению, нет, – Зоя прикусила губу.
– Тогда вернемся к предыдущей развилке, где гравиметр отметил еще одну тяготеющую массу.
И вновь они двигались по лабиринту кривых зеркал. Коридоры двоились, троились, закручивались, сжимались в гармошку, поворачивали, обрывались вниз, уходили вверх. Паганель останавливался все чаще и со все более ощущаемым колебанием указывал путь. Особенно жутко оказалось сделать шаг в пропасть, там, где коридор резко уходил вниз. И хотя это всего лишь иллюзия, но мгновение, отделяющее отрыв ступни от пола до нового касания, вызывало сильнейшее сердцебиение, словно там и впрямь разверзлась бездна.
– Вот оно, – вдруг сказал Паганель.
Зоя остановилась, пытаясь понять, что он имел в виду, но коридор был все так же пуст. Она сделала шаг, другой, и ее прошиб пот. Она не приблизилась к Паганелю ни на сантиметр. Еще шаг, еще, а затем Зоя не выдержала и побежала. Наверное, это выглядело глупо. Сейчас она врежется в стоящую перед ней фигуру. Зоя даже руки вытянула, чтобы смягчить удар. Но Паганель так и стоял. Ни дотянуться до него, ни добежать.
– Паганель! – крикнула Зоя в отчаянии. – Паганель, я не могу тебя догнать!
Линь в катушке разматывался с невозможной скоростью. Зое казалось, что она вот-вот дотянется до робота, еще немного, чуть-чуть, и фигура Паганеля увеличивалась, вырастала в размерах и казалась совсем близкой – протяни руку и схватишь, но Зоя вдруг поняла – тут другое. Совсем другое.
Пот заливал глаза, вентиляторы внутри пустолазного костюма работали на полную мощность, не справляясь с нарастающей жарой. Дыхание разрывало грудь. Сердце ухало отбойным молотком. Зоя заставляла себя бежать, но с каждым шагом она будто становилась все меньше и меньше по сравнению с неподвижным Паганелем. А расстояние между ними вытягивалось и вытягивалось, и не было никакой надежды его преодолеть.
Зоя споткнулась и упала. Жестко. Неуклюже. Тяжело. Колпак глухо ударился о поелы. Перед глазами змеился линь, продолжая уходить на невозможное расстояние, давно исчерпав пятидесятиметровый запас катушки, отматывая сотни метров теперь из пустоты. Зоя схватила линь, намотала его на перчатку и натянула.
– Паганель… линь… тяни… – только и смогла она прошептать в микрофон, но робот все же ее понял, так как скольжение замедлилось, остановилось, а потом сильнейший толчок проволок Зою на несколько метров вперед.
И она увидела мотор.
Черный шар висел внутри выложенного шестигранными плитами помещения. Множество словно бы высеченных из мрамора человеческих торсов вращались вокруг нее, привязанные отходящими из спилов шей, рук и ног черными трубками. Они как спутники обращались вокруг планеты – странные и нелепые, жутко неуместные.
Зоя стояла на четвереньках, не в силах встать. Но затем стальные руки сомкнулись на ее поясе, подняли. Паганель.
– Нужно перерезать трубки, – сказал робот. – Тогда мотор остановится. Ты сможешь мне помочь?
– Да… – Зоя несколько раз глубоко вздохнула и поняла, что ни при каких обстоятельствах не сможет коснуться того, во что превратили человеческие тела. – Да, я помогу…
Глава 18
Визит к Минотавру
– «Исследователь-один», еще раз повторяю – немедленно возвращайтесь на корабль, – металлически произнес динамик голосом Гора. – «Исследователь-один»…
Тюлюлюхум аахум.
Странная фраза продолжала звучать в голове Зои с той секунды, что они покинули «Шрам», не отпуская ни на мгновение. Хотелось стукнуться лбом о гладкую поверхность пустолазного костюма и хотя бы болью прекратить ее.
Тюлюлюхум аахум.
– Ты ведь тоже его слышишь, Паганель? – спросила Зоя.
– Сигнал принимается устойчиво в ультракоротком диапазоне. Анализаторы выявляют сложную структуру, требуется дополнительная обработка.
Капсула приближалась к Фобосу. Мертвенно-бледная поверхность. Будто дно самой глубокой морской впадины, внезапно освещенное прожектором батискафа.
– Это сигнал о помощи, – сказала Зоя. – Почему никто его не слышит?!
– «Исследователь-один», вызываю «Исследователь-один», – продолжал динамик голосом Гора, но Зоя не хотела ни о чем говорить.
Тюлюлюхум аахум.
Что же это такое, как не отчаянный зов о помощи? Такой отчаянный, что нет сил ему сопротивляться. Да и зачем?
Капсула перешла в горизонтальный полет. Крошечный спутник. Это не Луна. Это какой-то случайный камень, захваченный гравитационным полем планеты. Или все же не камень? И не захваченный, а специально сюда прилетевший?
– Зоя, это опасно – садиться на поверхность Фобоса без подготовки.
Кто это сказал? Кто это сказал?! Гор?
– Зоя, подумай…
Паганель! Добрый металлический Паганель.
Тюлюлюхум аахум.
Кто-то там, на этой самой поверхности, требует помощи. Так неужели они, советский космист и советский робот, у которого на груди отчеканена красная звезда, будут думать о какой-то опасности, о какой-то подготовке?!
– «Красный космос» вызывает ЛР-семнадцать, «Красный космос» вызывает ЛР-семнадцать.
– ЛР-семнадцать слушает, – ответил Паганель.
– С вами говорит штурман корабля Гор. Приказываю вам взять на себя управление исследовательской капсулой и немедленно направить ее на стыковку с «Красным космосом». Второй пилот Громовая отстраняется от выполнения задания. Как вы меня поняли, ЛР-семнадцать?
Зоя крепче сжала рычаги управления, словно ожидая, что Паганель будет вырывать их у нее, пытаясь перехватить управление. Ну уж нет.
Тюлюлюхум аахум.
– ЛР-семнадцать вызывает «Красный космос». Докладываю, что движемся по пеленгу принимаемого сигнала, предположительно сигнала о помощи. Источник находится на поверхности Фобоса. Считаю ошибкой брать управление на себя и возвращаться на корабль до выяснения объема требуемой терпящим бедствие помощи.
Тюлюлюхум аахум.
– ЛР-семнадцать, вы нарушаете второй закон тектотехники. Апеллирую ко второму закону и требую повиноваться полученному приказу.
Зоя напряглась. Паганель обязан подчиниться апелляции, даже если он того не желает. Вот сейчас, сейчас он сделает это – встанет и стальными ручищами схватится за рычаги. И что тогда делать?
Тюлюлюхум аахум.
Сигнал все сильнее. Зоя почти молилась, чтобы они увидели его источник. Какой? Например, сброшенный на поверхность Фобоса маяк. А лучше – посадочную капсулу со «Шрама», будь он проклят.
– Не могу подчиниться апелляции, – отчеканил Паганель. – Приоритет первого закона тектотехники.
Зоя улыбнулась. Паганель. Милый железный Паганель. Он не подведет. Он на ее стороне.
Тюлюлюхум аахум.
Если бы не оптика Паганеля, Зоя бы не заметила посадочный модуль «Шрама». Она ожидала увидеть нечто вроде их собственной капсулы, а он походил на неопрятную груду камней, притаившуюся в одном из небольших кратеров, что усеивали серую поверхность Фобоса.
– Вижу посадочный модуль, – сказал Паганель и протянул руку к обзорному стеклу. – Вот он.
– Уверен? – Зоя заколебалась. – Это какие-то камни…
– Инфракрасный спектр излучения характерен для работающего в холостом режиме ионного движителя.
– Хорошо, садимся.
Капсула замедлила полет, зависла над кратером.
Фобос.
Поверхность спутника Марса.
А над ними – и сам Марс, расчерченный тонкими и толстыми линиями каналов. Словно огромная цветная иллюстрация классических карт Скиапарелли. Зоя стояла и смотрела на Красную планету, не в силах оторваться от ее великолепия. Отсюда, с Фобоса, через стекло колпака пустолазного костюма он выглядел совершенно иначе. Было видно, как по его рыжеватому диску движется мутная волна очередной пылевой бури. И что полярная шапка поблескивает даже под скудным светом далекого Солнца. А где, кстати, оно? Ах, вот. Неужели такое крошечное? А где Земля?
– Зоя, – позвал Паганель, и она с трудом оторвалась от созерцания неба.
Что Фобос? На первый взгляд – самый обычный кусок космического камня. Серый и унылый, с таким близким горизонтом, что страшно сделать лишний шаг, кажется, будто, как пресловутый средневековый монах, обнаружишь край земли, за которым откроется космическая бездна.
Ничтожное тяготение. До того ничтожное, что каждый шаг оборачивается затяжным прыжком. Им с Паганелем пришлось совершить несколько таких полетов, прежде чем достичь остатков модуля «Шрама». Уже при ближайшем его рассмотрении стало понятно – живых они в нем не найдут.
Судя по всему, модуль на каком-то этапе сближения с Фобосом потерял управление и с такой силой ударился о его поверхность, что раскололся на две половинки, будто глиняный кувшин. Часть обломков силой удара отбросило обратно в космос, и они наверняка превратились либо в спутники Фобоса, либо самого Марса. Часть рассеялась по поверхности, и Зоя с Паганелем натыкались то на куски обшивки, то на мотки проводов и обрывки труб. Кресло пилота по мрачной иронии катастрофы сохранилось в целости и сохранности и стояло среди обломков, будто приглашая присесть усталого путника.
Тел они не нашли.
Зоя вернулась к уцелевшему креслу и внимательно его осмотрела.
– Ремни разрезаны, – сказала она. – Значит, тот, кто в нем сидел, остался жив. Только вот куда он мог уйти?
– Пилот мог быть смертельно ранен, – предположил Паганель. – Либо потерял ориентацию и использовал реактивный ранец. Тогда его на Фобосе может вообще не быть.
Зоя задумчиво осматривала место катастрофы.
Тюлюлюхум аахум.
Зоя даже вздрогнула, услышав сигнал, что сопровождал их весь перелет со «Шрама» на Фобос.
– Паганель, пройдись по всему радиодиапазону, может, здесь есть какой-то маячок, – приказала она роботу.
– Сигнал обнаружен, – почти сразу же ответил Паганель. – Сигнал запеленгован.
– Какая частота?
– Это не радиосигнал. Магнитный. Обнаружено сильное магнитное поле с периодической пульсацией.
– Отлично, – сказала Зоя. – Идем.
– Никуда идти не надо, – сказал Паганель. – Оно под нами. И его мощность увеличивается.
Зоя хотела что-то сказать, но не успела – твердая опора под ногами исчезла, что-то крепко охватило ее, спеленало по рукам и ногам, так что не пошевелиться, и рвануло вниз, в темноту.
– Паганель! – крикнула девушка. – Паганель! Я падаю!
– Я тоже падаю, – сказал робот. – Не могу пошевелиться. Сильный магнитный захват. Как у тебя, Зоя?
– То же самое, не пошевелиться, не рассмотреть, – но тут сработал фотоэлемент, и темноту прорезал луч наплечных фонарей. Одновременно зажглись прожекторы наверху, откуда спускался Паганель.
Их тащило вниз по колодцу, который больше походил не на прорубленное в камне отверстие, а на складчатые внутренности огромного организма. Кое-где складки серо-багровой плоти истончались, и сквозь них проступали ребристые образования, в которых можно было усмотреть тысячи и тысячи иссохших тел, впрессованных друг в друга, словно в обнаженных кладбищах динозавров в далекой-далекой Гоби. У какого-нибудь церковника, окажись он здесь чудом божьего произволения, немедленно возникла бы ассоциация с погружением в адские бездны, тем более что внизу все ярче разгоралось багровое свечение. В складчатой плоти виднелись прободения, будто там лопались гнойные волдыри, и теперь застывшие гнилостные фестоны обрамляли ответвления на другие горизонты шахты.
Единственное, что хоть как-то походило на рукотворную регулярность, – идущие по стенкам колодца рельсы – другого слова Зоя подобрать не могла, иначе как еще назвать пару металлических полос, уложенных на короткие поперечины? Рельсы раздваивались, растраивались, делали повороты, переходя из отвесно вертикальных в спиральные. Можно было подумать, что по дырчатым стенам когда-то двигались поезда.
Зою мягко опустили и отпустили. Рядом встал Паганель. Несколько минут они молча осматривались. Огромный сводчатый зал с ребристыми стенами. И у Зои вновь возникло неприятное ощущение, что они попали во внутренности колоссального организма, давным-давно издохшего, отчего плоть его скукожилась, омертвела, и сквозь нее проступила сложная система костяка, из которого он слагался. Непонятно откуда шло багровое свечение, казалось, что его источник – клубы низкого тумана, который плавал над самым полом, отчего Зоя и Паганель будто стояли по колено в воде.
От зала расходились коридоры различного диаметра. Каждый обрамлялся округлым выступом, а вход походил на длинную прорезь, сужавшуюся к концам. Края прорезей казались мягкими, органическими. Их размеры варьировались от таких, куда вполне могла протиснуться исследовательская капсула, до самых крошечных, руку не просунешь. В промежутках между коридорами имелись узкие длинные отверстия, часть которых зияла пустотой, а из некоторых выступало нечто округлое, словно огромная монетка, не до конца просунутая в щель аппарата с газировкой. Здесь все так же не находилось ни единой плоской поверхности, все покрывалось натеками, бугрилось, свисало фестонами.
– Два вопроса, – сказала Зоя. – Куда идти и как мы отсюда будем выбираться?
Свет прожектора, направленный вверх, выхватывал из темноты отверстие колодца в вышине сводчатого зала.
– До нас тут побывали, – сказал Паганель и поднял с пола кусочек обшивки разбившегося модуля.
– Он мог упасть сверху, – с сомнением сказала Зоя, но тут же увидела другой кусочек, что лежал у входа в прорезь коридора, высотой как раз подходивший под размер человека в пустолазном костюме.
– Ганс и Гретель, – сказал Паганель.
– О чем ты? – не поняла Зоя.
– Есть сказка о Гансе и Гретель, которых унесла в лес колдунья, а они бросали хлебные крошки, чтобы найти путь назад.
– Понятно, – сказала Зоя. – То есть совершенно непонятно. Ты что – читаешь сказки?
– Я их не читаю, – возразил Паганель. – Они в меня записаны в качестве одного из факторов очеловечивания. Без знания сказок трудно находить контакт с человеком.
– Ага, – подтвердила Зоя. – А вот лично я ощущаю себя Алисой. Ну, что? Пойдем по следам этих Гансов и Гретелей, хотя мне не хотелось бы наткнуться на колдунью.
– Это всего лишь сказка, – заверил Паганель.
Коридор изгибался и больше походил на пищевод, извлеченный из гигантского животного. Стены покрывали потоки сукровицы, влажно отблескивающей в свете фонарей. Пересилив отвращение, Зоя потрогала один из потеков, но на перчатке пустолазного костюма ничего не осталось. Все давно высохло. Багровый туман проникал и сюда, прикрывая пол плотным свечением, так что было непонятно, по какой поверхности они идут.
Иногда им попадались странные металлические амфоры в половину человеческого роста. Иные из них стояли вертикально и имели плотно завинченные крышки, другие валялись, у таких чаще всего никаких крышек не было, лишь остатки черных потеков на полу указывали на вылившееся из них в незапамятные времена содержимое.
Коридор ветвился, но Зоя и Паганель выбирали тот, рядом с которым находили кусочки обшивки посадочного модуля «Шрама».
Неожиданно стены раздались вширь, и перед ними распахнулся еще один огромный полусферический зал.
Всю его центральную часть занимало нечто, что Зоя про себя назвала зубоврачебным креслом, в котором возлежала огромная складчатая фигура, высеченная из серого камня. Больше всего она напоминала слона, которого каким-то образом ухитрились положить в зубоврачебное кресло на спину, отчего его толстые лапы с плоскими ступнями задрались вверх, а огромная башка повернулась набок, поджав короткий хобот. Слон был в скафандре со множеством клапанов и трубок, а морду его скрывала собранная из тонких пластин маска, которая, будь слон живым, не мешала бы ему размахивать хоботом.
Все это не оставляло сомнения в том, что скульптура изображала разумное существо.
За ней скрывалось отлитое из металла панно, которое Зоя с Паганелем обнаружили, лишь когда обошли упакованного в пустолазный костюм слона. Зое показалось, что живое существо застигла космическая стужа, царившая в лабиринтах Фобоса, настолько тонко передавала скульптура каждую деталь, каждое сочленение, каждый волосок кошмарного чудовища.
Это была единая композиция, где к возлежащему на стоматологическом кресле слону рвалось сквозь туго натянутую пленку, мастерски переданную скульптором, нечто, смахивающее на богомола, но с клешнями, щупальцами, крыльями, безглазой башкой и раззявленной пастью.
Ярость. Злоба. Ненависть.
Металлическое насекомое готовилось растерзать уснувшего слона – от кончика изогнутых когтей до упакованных в пустотный костюм складок оставался крошечный просвет. Почти незаметный, но именно он навечно разделил этих существ.
– Человек, – сказал Паганель, и Зоя, поглощенная рассматриванием скульптуры, почти ощущая исходящую от нее энергетику злого бешенства, не сразу поняла, о чем говорит робот.
Это действительно был человек. Он лежал у подножия металлического панно, скорчившись, подтянув ноги к животу, обхватив колени руками. Белесый пустолазный костюм, непрозрачный белый колпак, шеврон на предплечье. Член экипажа «Шрама».
Зоя опустилась рядом на колени. Металлический богомол нависал прямо над ними.
– Он жив?
– Мои датчики ничего не улавливают, – сказал Паганель.
И словно в ответ лежащий шевельнулся. Чуть-чуть. Вполне достаточно, чтобы показать – жив. Пока еще жив.
– Бери его на руки, – приказала Зоя. – Вызывай «Красный космос» и передай, что мы нашили уцелевшего члена экипажа «Шрама». А еще… еще передай, что гипотеза Шкловского подтверждена.
Ее беспокоило, как они смогут вернуться на поверхность, но здесь не возникло проблем – стоило встать на место их приземления (или прилунения – даже и не сообразишь, как правильнее сказать), как та же сила подхватила их и быстро подняла на поверхность Фобоса, где поджидала капсула.
Паганель устроил заг-астронавта в соседнем с Зоей кресле.
– Громовая вызывает «Красный космос», – сказала Зоя. – Вернулись на поверхность Фобоса. Готовимся к возвращению на борт. Прошу подготовиться к приему пострадавшего члена экипажа «Шрама».
