Глава 7 Журналисты

Глава 7
Журналисты

Отсюда, с монтажного стапеля орбитального сборочного завода «Великий путь», открывался великолепный вид на Землю, тонкую нить Башни Цандера и ажурную вязь астросооружений, которыми она увенчивалась. Зоя, как и предписывалось инструкцией, делала частые краткие перерывы, потому как здесь, в пустоте и невесомости, даже самая простейшая операция по соединению и закреплению двух секций солнечных батарей требовала недюжинных физических затрат. Большая часть которых уходила на то, чтобы привести в движение, а затем остановить сам пустолазный костюм, который жил, казалось, отдельной от Зои жизнью.

Висящий на соседней секции Биленкин помахал ей рукой.

– Устала? – Он спрашивал каждый раз, когда Зоя останавливала монтаж и отдыхала предписанные пять минут.

– Засмотрелась, – ответила Зоя. – До сих пор не могу привыкнуть к такой красоте.

– Очередной рейс прибывает, – сказал Игорь Россоховатович.

Внутри решетчатого тоннеля башни двигался состав – пять цилиндрических вагонов с горящими точками окон. На последнем участке космического лифта магистраль была полностью электрифицирована – энергия поступала с огромных лепестков гелиостанции, поэтому зрелище было не столь эффектным, когда в состав впрягался толкач и, изрыгая пламя, упрямо выталкивал поезд из гравитационной ямы Земли.

– Второй, Второй, вы меня слышите? – раздалось в наушниках.

– Слышу вас хорошо, Центральный, – ответила Зоя. – Работы ведутся в штатном режиме. Монтаж секций солнечных батарей приближается к запланированному. Еще пару смен, Борис Сергеевич, и аврал ликвидируем.

– Аврал ликвидировать невозможно, – проворчал командир корабля Борис Сергеевич Мартынов, он же сегодня – Центральный. – Это обычное состояние человека в космическом пространстве.

– Ликвидировав один аврал, мы немедленно столкнемся с другим прорывом, а заштопав и его, немедленно вступим в очередную штурмовщину, – засмеялся Биленкин.

– Попрошу без обобщений, – строго сказал Борис Сергеевич. – Вам же, Второй, приказываю сдать оборудование и рабочее место дежурному технику стапеля и прибыть к шлюзу для встречи делегации.

У Зои внутри похолодело. Вот и до нее дошла очередь выступать в роли экскурсовода для нескончаемой вереницы почетных гостей и журналистов, которые чуть ли не каждый день повадились посещать «Красный космос».

– Но, Борис Сергеевич… – начала было Зоя, лихорадочно подбирая аргументы тому, что сегодня она никак не может исполнить столь почетную, но хлопотливую обязанность. – У меня тут гайка…

– А у меня тут винт, – опять хохотнул в эфире Биленкин. – Нет уж, не отговаривайся, Зоя. Каждый через это прошел. Это вроде как посвящение в космисты – в полном обмундировании и в ледяную ванну.

– Что за журналисты? – упавшим голосом спросила она. – Или делегаты?

– Журналисты, журналисты, – сказал Борис Сергеевич. – Из братских стран. Но не только. Приступай к выполнению поставленной задачи.

Около шлюза пришлось подождать минут сорок пять. Затем, когда вереница людей в пустолазных костюмах показалась на лесенках стапеля, еще столько же времени наблюдать, пока они неуклюже двигались с яруса на ярус под бдительным присмотром дежурного техника, который разве что не летал над ними, направляя, а точнее сказать – загоняя журналистов в объятия Зои.

– Вахту сдал, – пропыхтела Светлана, на долю которой выпала роль провожатой. – Принимай их на руки по счету, подруга. Пятеро.

– Вахту принял, – ответила Зоя. – Обратно их тоже ты поведешь?

– Ви уже нас и обратно провожаете? – поинтересовался веселый голос с акцентом. – Даже и на порог и не пущаете?

– Как можно, пан Станислав, – ответила Светлана. – Зоя очень гостеприимная хозяйка. Сами увидите.

– Ой, – пискнули радостно, – ой-ой, вы та самая Зоя Громовая? Единственная женщина-пилот на «Красном космосе»? У меня к вам миллион вопросов от читательниц журнала «Работница». Это просто чудо, что вы будете нас сопровождать, – тараторила журналистка с невероятной скоростью на пределе пропускных возможностей наушников. Словно птичка чирикала.

– Зовите меня Ади, – веско сказал голос с немецким акцентом. – Меня зовут Адольф. Я представляю широкий спектр немецких изданий. Но предпочитаю, чтобы меня называли Ади. Так я чувствую себя стоящим на дружеской ноге.

– Ногу отдавите другу, – съязвил кто-то. – Угораздило вас, камрад, иметь такое имя, да еще и в журналистскую профессию угодить.

– Что ви имеет в виду, герр Роберт? – акцент Ади стал жестче. – Я не имейт никакой отношение…

– Товарищи, товарищи и… господа, – вмешалась Зоя, почуяв, что пахнет международным космическим скандалом. – Предлагаю начать нашу экскурсию прямо здесь, откуда открывается прекрасный вид на МОК, что означает – межпланетный орбитальный комплекс. Именно в этом комплексе находятся все основные модули корабля и именно в нем экипаж будет находиться во время перелета с Земли на Марс.

– Скажите, Зоя, – раздался до того незнакомый и очень спокойный голос. – Это я говорю, Ярослав из «Комсомольской правды», – он помахал рукой, обозначая свое присутствие. – Насколько нас информировали, на ранних стадиях проекта, предусматривалось несколько вариантов ионного двигателя…

– Движителя, – автоматически поправила Зоя.

– Да-да, движителя. Электроракетные с термоядерной накачкой и с фотопреобразователями. Судя по тем фермам, выбран второй вариант? Это ведь модули фотопреобразователей?

Зоя набрала побольше воздуха и принялась объяснять.

Только потом Зоя поняла – вопрос Ярослава помог ей успокоиться и сосредоточиться. Именно с этой целью он и был задан. Рассказав о движителях, а также о модуле спуска на Марс, который еще не был упрятан в брюхо корабля и висел рядом с ним, похожий в оболочке обтекателя на его миниатюрную копию, о комплексе возвращения на Землю, которого видно не было, поскольку его еще не пригнали с соседнего стапеля, где он проходил заключительные стадии монтажа и тестирования, Зоя повела всю честную компанию внутрь «Красного космоса», честно предупредив: обстановка у них пока сугубо рабочая, поэтому передвигаться по коридорам корабля требуется с еще более предельной осторожностью, чем здесь, в открытом космосе.

– Вы это называете рабочей обстановкой? – опять же ехидно спросил американский журналист Роберт Хейнлейн, который ловко, почти профессионально прежде всех избавился от пустолазного костюма и теперь прохаживался по отсеку, зажав под мышкой колпак.

Зоя, разоблачившись, помогла остальным. Особенно много возни оказалось с похожей на птичку журналисткой «Работницы», которая никак не могла сообразить – в каком порядке отщелкивать боковые застежки.

– По-моему, – продолжил Роберт, – у вас, русских, это в крови – хаос и штурмовщина. Да? Так это называется?

– Так-так, уважаемый коллега, – подтвердил Ярослав. – Мы без этого жить не можем, ох, – он запнулся о лежащий сытым удавом провод и чуть не свалился на полуразобранные полы.

– А мне нравится, – сказал пан Станислав, оглаживая пышные усы. – Сразу хочется взять в руки стамеску или рашпиль, снять парочку заусенцев.

– Предлагаю продолжить беседу в моей каюте, – сказала Зоя. – Там не так все… разобрано. Заодно угощу вас чаем.

– Ой, ой-ой, – захлопала в ладоши журналистка «Работницы». – Мои читательницы очень хотят знать, как будет жить на корабле единственная женщина-пилот экспедиции. Это так миленько!

Когда она вошла в каюту Зои, то снова восторженно воскликнула:

– Ой, занавесочки!

Воспользовавшись пониженной силой тяжести, скорее бессознательно, чем намеренно, так как до того подобной ловкости и прыти она не демонстрировала, журналистка одним махом перепорхнула к занавескам и хозяйским движением распахнула их. За ними открылось самое настоящее окно с великолепным видом на сборочные цеха, лепестки стапелей, суматошное мельтешение больших и малых кораблей, которые подвозили на возводимый гигант оборудование и снаряжение в серебристых контейнерах.

– Матка бозка, – сказал пан Станислав разглядывая каюту Зои. – Это настоящие хоромы!

– Вас ист… то есть это есть общая кают-компания? – немец поразился не меньше.

– Первый раз вижу у русских столь трогательную заботу об экипаже, – признался нехотя Роберт. – Если все это не по-ка-зу-ха, – последнее слово он произнес по складам.

– Я, конечно, видел эскизный проект, но не думал, что все получится столь уютно, – добавил Ярослав. – Это рассчитано на одного?

Каюта и впрямь больше напоминала просторную комнату, даже обстановка мало напоминала космическую и была максимально приближена к земной – низкая тахта вместо откидной койки, треугольный столик из тех, что называют журнальными, несколько кресел в модной полосатой обивке, этажерка для книг и даже разлапистая подставка для горшков с цветами, сейчас пустующая.

Пока Зоя готовила чай в закуточке небольшой кухни, где на электроплите можно было вскипятить чайник, сварить кофе, разогреть консервы для перекуса, журналисты прохаживались по каюте, изучая обстановку. Бесцеремонный Роберт даже улегся на тахту, проверяя мягкость космического матраса.

Ярослав перебирал книжечки на полке – самые настоящие, бумажные, а не микрофиши, которые приходилось читать с помощью светового планшета. Ади оседлал стоящий в углу вычислитель новейшей марки на двенадцать регистров и педальным сумматором, что позволяло гораздо быстрее осуществлять расчеты. Пан Станислав развалился в кресле и что-то уже строчил в блокноте.

Когда все расселись и принялись прихлебывать чай и хрустеть крекерами, Зоя, слегка расслабившись и уверенная, что с набитыми ртами журналисты ни о чем в ближайшие пятнадцать минут допытываться не будут, неожиданно попала под перекрестный огонь вопросов. Даже журналистка «Работницы» не давала ей никакого послабления, въедливо интересуясь подробностями трудовой, военной и космической биографии Зои, а также вворачивая вопросики о личной жизни. Зоя пыталась отвечать – порой невпопад, часто – неловко и по ее личному ощущению – глупо.

– Как будет проходить наш полет? – Зоя жадно уцепилась за вопрос Ярослава, который опять явно пришел ей на помощь. – Предполагается семь этапов. Первый этап – это, конечно же, старт комплекса с околоземной монтажной орбиты и разгон до гиперболической скорости.

Перелет с Земли до Марса включал два этапа – так называемую раскрутку, то есть отлет от Земли до границы действия ее поля тяготения и выхода в точку, именуемую космическим экватором, – где поля тяготения Земли и Марса уравновешивали друг друга. Затем наступал этап скрутки – «Красный космос» совершал маневр поворота маршевыми двигателями в сторону, обратную вектору его скорости, чтобы затем, сбрасывая скорость по скручивающейся спирали, выйти на орбиту искусственного спутника Марса. К Марсу запускался исследовательский поезд, а корабль продолжал оставаться на орбите, ожидая возвращения экспедиции с поверхности планеты. А дальше полетная эволюция совершалась в обратном порядке – сход с орбиты, набор гиперболической скорости, раскрутка, скрутка и пересечение орбиты Земли. Оттуда, из точки наибольшего сближения с планетой, экипаж на КВЗ отправлялся к Земле, а «Красный космос» продолжал полет к Венере. Там ему предстояло в автоматическом режиме выйти на ее орбиту и стать базой для будущего штурма Утренней звезды, хранящей под плотным слоем облаков несметные сокровища трансурановых руд.

– Поразительно, – сказал Роберт. – Тогда, быть может, вы мне объясните, почему ваш Советский Союз не строит загоризонтные корабли? Вы тратите уйму времени и ресурсов для того, чтобы попасть на Марс, да что там – даже на Луну. Путешествуете по космическому пространству, подвергая себя угрозам метеоритной атаки, вспышек на Солнце и еще миллиону случайностей, тогда как мы, американцы, вжик, – Роберт рубанул ладонью, чуть не смахнув со столика вазочку с печеньем, которую успел подхватить Ади, – и в этих… как у вас говорят? В дамках!

– Но ведь, но ведь, – пролепетала журналистка «Работницы», – у вас такими кораблями управляют… управляют по… покой… неживые люди, – выдохнула она.

Роберт искренне рассмеялся:

– Ох уж эта советская пропаганда! Чего только не наговорят, чтобы принизить достижения западной науки. Вопрос мой был риторическим, я прекрасно знаю ответ.

– Это какой же? – покосился на американца Ади.

– Советы не могут воспроизвести загоризонтные технологии, которыми мы обладаем. А украсть, как украли у нас атомные секреты, не получается. Американский инженерный и научный гений не по зубам русскому медведю. – Роберт рассмеялся.

– Вы преувеличиваете ваши достижения, – спокойно сказал Ярослав. – Без тех ученых и тех секретов, которые вы вывезли после войны из Германии, никаких загоризонтных технологий у вас бы не было.

– Я, я, – сказал Ади. – Я ненавижу фашизм, но все эти страшные изобретения – дело рук нацистских преступников, которых вы укрыли от правосудия. Шайзе! Порождение сумрачного тевтонского гения.

– Ну-ка, коллега, – оживился пан Станислав, наконец-то прикончив очередную порцию сливового варенья, до которого оказался большим охотником, – напомните, ваши автомобили уже все на воде работают или вы продолжаете отравлять атмосферу бензиновыми выхлопами?

– Ах, пан Станислав, оставьте вашу пропаганду. Никаких двигателей на воде не существует. Я в этом самолично убедился. Вы все придумали для обмана! Я, представьте себе, купил такой ваш автомобиль, ужасно уродливый на вид, кстати, – о промышленном дизайне его инженеры и не слышали никогда. И что? Он даже не завелся!

– Поле коммунизма… – начал было Ярослав, но Роберт вдруг налился кровью, вскочил и закричал, потрясая кулаками:

– Вот только не надо! Не надо все эти ваши пропагандистские сказочки о мифическом поле коммунизма! Нет такого поля! Оно – ваша выдумка! Наша наука никогда не могла его обнаружить. И знаете почему? Потому что его нет! Нет! И этот ваш дурацкий розыгрыш, будто вы отказались от добычи нефти! Какая наглая ложь!

– Почему ложь? – внезапно набралась отваги журналистка «Работницы». – Нефть – концентрат некробиоты, сильнейший источник некрополя. Мы, коммунисты, не можем использовать такое… такое…

– Оставьте, милая. – Роберт успокоился и опустился в кресло. Отхлебнул чая. – Ваши гонения на генетику, кибернетику, или как вы ее там называете? Текто… текото… тьфу, не важно! Этот жуткий Лысенко… Все это доказывает, что никакой советской «Маэстро», и уж тем более коммунистической «Маэстро», науки не существует. Наука универсальна. Опыт, который производится в Бостоне, с теми же результатами может быть повторен хоть в Осло, хоть в Москве. А что это за наука, если ваши пресловутые водяные двигатели у вас работают, а в Нью-Йорке работать отказываются? Что это за ваш управляемый термоядерный реактор, если наши ученые руками разводят – большего бреда и некомпетентности они не видели. Поэтому и вся ваша космистика насквозь архаична. Удивительно, что вы Гагарина успели запустить, да и то – сколько таких безвестных гагариных запускалось до него и не смогло вернуться на Землю?

– Вы лжете, – тихо, еле сдерживая клокочущую ярость, сказала Зоя. – Вы очень зло лжете.

– Большей чепухи я не слышал, – усмехнулся Ярослав, – но к чему вы клоните, господин Хейнлейн?

– Вы отчаянно спешите, хотите попасть на Марс первыми, присвоить себе лавры первых людей на Марсе. Но у вас ничего не получится.

– Вы говорите ерунду, коллега, – сказал Ярослав. – Решение об организации экспедиции принято Советом министров на основании рекомендаций большой группы ученых и специалистов…

– О да! – саркастично воскликнул Роберт. – Однако за несколько месяцев до этого решения было решение вашей Академии наук, что подобный полет является преждевременной и бесполезной тратой ресурсов, которые лучше направить на обогрев чумов в Арктике. А эта ваша группа ученых… не лукавьте, коллега! Решение продавил господин Антипин, этот ваш русский Леонардо, так вы его зовете, кажется? Все дело в престиже, желании успеть первыми, все остальное – лукавство. Кстати, по возвращении на Землю я хочу встретиться с господином Антипиным…

– Он умер, – сказала Зоя. И поставила чайник на столик. Иначе бы швырнула его в лицо Роберта.

Глава 8
Теория заг-астронавтики

Некробиот бесновался, ощутив мучительную близость живых людей, грыз сетку и пытался просунуть сквозь нее распухшие синюшные пальцы.

– Познакомьтесь, господа, – сказал фон Браун, – командир нашего новейшего загоризонтного корабля Джон Доу. За руку здороваться необязательно.

Конгрессмен от штата Айова, круглый толстячок, неуверенно хохотнул, вытянул из кармана полосатых штанов, которые держались на его брюхе не иначе как чудом божьего произволения, платок размером с простыню и промокнул лысину.

– Выглядит голодным, – сказал он. – Вы бы его покормили.

– Голод и некробиот неразделимы, – тихо сказал господин Зет и поправил черную маску, закрывающую лицо, что указывало на принадлежность к высшему руководству Центрального разведывательного управления.

– Горизонт, шмаризонт, – пробурчал генерал Маккарти, представитель Пентагона. – Моя стратегическая авиация раскатает эту вашу мертвецкую за две минуты, дайте только приказ.

Фон Браун криво усмехнулся:

– Однако наши истребители с загоризонтными движителями вы охотно приняли на вооружение. И заг-летчики вас не остановили. Вполне себе смирные ребята отчаянной храбрости, особенно если пообещаешь отдать им на съедение мозги врага.

– Ой, – конгрессмен из Айовы икнул. – Господа, я надеюсь, что все эти сожранные мозги – лишь фигура речи?

– Пора бы вам знать, конгрессмен, хотя бы по статусу, что человеческие мозги – естественный анестетик для некробиота, – холодно сказал господин Зет. – Единственное, что они испытывают, – это боль и голод, голод и боль. Только это и заставляет некробиотов оставаться живыми.

– Пойдемте отсюда, – почти жалобно сказал толстяк. – Здесь воняет гнилью. Эта ваша загоризонтная астронавтика – жуткое дело.

Они вышли из ангара и вновь расселись в электрокаре. Фон Браун устроился рядом с водителем и повернулся к гостям:

– Предлагаю проехаться до стапеля, где собирается экспериментальный образец.

– А пожрать у вас нигде нельзя? – спросил конгрессмен из Айовы.

– Война войной, а жратва по расписанию, – и генерал вновь хлопнул Айка по плечу. – Из вас получится отличный некробиот, конгрессмен.

– Судя по уровню взяток, они там, в Конгрессе, все некробиоты, – сказал господин Зет и аккуратно промокнул струйки пота, что стекали из-под маски.

Электрокар поехал по дорожке мимо приземистых ангаров и решетчатых башен излучателей некрополя, стараясь объезжать многочисленные рытвины, трещины в асфальте, горы гниющего мусора, в которых копались жирные и перепачканные черным маслом чайки.

– Нравится вам у нас? – спросил толстяк, и фон Браун не сразу понял, к кому относится вопрос.

– Очень, – процедил он и закрыл глаза, чтобы только не видеть всю эту разруху, которую терпеть не могли пригоняемые на общественные работы отряды негров и латиносов.

Эх, как хорошо было в Пенемюнде. Никакого мусора. Никаких чаек. Никаких негров. Орднунг. Истинный тевтонский орднунг. Даже ряды А-4 и А-5, раскрашенные в аккуратную шашечку, выстроены во все том же шахматном порядке на бескрайнем, неохватном стартовом поле. Вундерваффе. Чудо-оружие. Оружие возмездия. Даже смешно вспоминать все эти их игрища с реактивными двигателями в самом начале войны. Бесконечные заправочные трубы, покрытые изморозью, закачивающие жидкий водород в необъятные брюшины А-2, от которого у тех нередко случалось несварение, и при зажигании они либо вспыхивали, как свечи, либо, тяжело приподнявшись над стартовым полем, кренились и обрушивались вниз, морем огня сметая стоящие рядом пузатые бочонки еще не заправленных ракет.

– Герр фон Браун, – сказал однажды фюрер во время визита в Пенемюнде, – мне кажется, вы делаете что-то неправильно. Я всегда верил в ракетную технику. Но ракеты должны летать, бомбы – падать и взрываться. А лучшие немецкие ученые – непрестанно думать о том, чтобы не было наоборот. Настоятельно рекомендую вам подумать, герр фон Браун. Настоятельно.

И фон Браун подумал. Крепко подумал. Потому как и его самого не удовлетворяла вся эта баллистика. Через несколько дней группа физиков под руководством Гейзенберга наконец-то взорвала в Пархимской лаборатории первый прототип ядерного котла, а последующая обработка данных обнаружила то, что впоследствии и назвали некрополем, что и открыло путь для разработки загоризонтных двигателей. И тогда на свет появилась А-4, еще спроектированная под обычные заряды, а через год – А-5, которой предстояло нести на борту ядерный котел.

Германия должна была выиграть войну против всего мира. Должна была. Должна.

Еще безымянный загоризонтный корабль новейшей конструкции находился в длинном ряду ангаров. Там он проходил доводку перед серией пробных прыжков. Фон Браун провел членов комиссии внутрь и ожидал если не бурных восторгов от чудо-техники, то, по крайней мере, восторженного удивления уж точно. Он был даже готов на пару дружеских тычков в спину и предплечья, которыми так любят злоупотреблять эти американцы и к чему он так и не привык за годы пленения. Но то, что он услышал, не лезло ни в какие ворота.

– Это что за рухлядь? – осведомился конгрессмен из Айовы. – У нас ниггеры и латиносы на более современных тракторах пашут, а им, поверьте моему слову плантатора, ничего новее времен Гражданской войны не доверят. Загубят, чертовы цветные!

– Господин фон Браун, если вам не хватало металлолома на обшивку, я бы вам подкинул десяток списанных «Б-52», – сказал генерал Маккарти. – Нам, в стратегической авиации, для космоса ничего не жалко.

– Разбазаривание средств американского народа, – вынес поспешный вердикт конгрессмен из Айовы.

– Лучше бы эти миллионы пошли на новое крыло стратегических бомбардировщиков, – рубанул генерал Маккарти.

– Вы действительно хотите выдать эту ржавую нелепость за новейший загоризонтный корабль, заключенный фон Браун? – стыло осведомился господин Зет, назвав конструктора так, как его не называли с десяток последних лет. – Я начинаю сомневаться в излишнем милосердии американского народа, который скрепя сердце все же согласился укрыть вас от петли Нюрнбергского трибунала.

Корабль и впрямь выглядел так, будто его на скорую руку собрали из металлолома, что отыскали на соседней помойке. Ржавые потеки с проплешинами чудом уцелевшей покраски, вмятины, выдранные куски обшивки, что свисали до земли неопрятными языками, кривые обводы, будто конструктор, создавая чертеж, был мертвецки пьян и выводил линии так, как бог на душу положит. А может, то вообще был не конструктор, а пьяная шимпанзе, которой доверили завершить чертеж, ведь ценятся у знатоков картины, нарисованные слонами, так почему бы в НАСА на должность конструкторов не принять обезьян? Выпуклая передняя часть с прорубленным крестообразным окном ходовой рубки напоминала череп, по которому несколько раз врезали молотком, а потом кое-как соединили осколки костей – вкривь, вкось, с прорехами, заделанными потемневшими от времени досками. Для крепости доски перевязали шпагатом.

– Господа, господа, – устало сказал фон Браун. – То, что вы видите здесь и сейчас, на самом деле проекция загоризонтного корабля в нашу реальность. Бледная и весьма неказистая проекция. Это как бы дрянная копия фильма, на затертой до дыр ленте, тысячу раз склеенной, исцарапанной, какие показывают черномазым хлопкоробам Южной Каролины. Но от этого фильм, который на ней записан, не потерял своих достоинств.

– Да вы поэт, фон Браун, – процедил господин Зет.

– Я пытаюсь объяснить, – сказал фон Браун. – Такова специфика проектирования и строительства загоризонтных кораблей, мы обязаны это делать сразу в нескольких проекциях – в нашей реальности и в той, что скрыта за горизонтом событий.

– Вы что-то врете, господин фон Браун, – ввязался в разговор конгрессмен из Айовы. – Я видел эти ваши загоризонтные корабли и что-то не заметил, будто они похожи на кучу мусора. Выглядят странно, согласен, но смотрятся – солидно. Вы меня понимаете?

– Понимаем, Айк, – генерал Маккарти вновь звучно хлопнул толстяка по жирной спине. – Ты бы посмотрел на наших красавцев последней конструкции, что скоро сойдут со стапелей «Локхид-Мартина». Вот где спрессованы мощь и гений Америки! Стратегическая авиация – наша единственная надежда, господа. Господин фон Браун еще раз показал нам – насколько американский гений превосходит изворотливый и лживый немецкий гений, то есть… тьфу, и не гений вовсе, – запутавшись в гениях, генерал замолк. Но его пафос прокатился суровым эхом под сводами ангара.

– Хорошо, – сказал фон Браун, – лучше один раз увидеть.

– Это ваш последний шанс, заключенный фон Браун, – угрожающе произнес господин Зет.

Фон Браун почти добежал до лесенки, что вела в диспетчерскую, пинком распахнул дверь:

– Доннерветтер, бездельники, приступайте к заправке моторов и начинайте предстартовый отсчет.

Люди в белых халатах, что сидели перед панелями счетно-решающих устройств, как один сгорбились над тумблерами, сдвигая их в нужные позиции. Никто и слова не произнес, и это хорошо. Очень хорошо. На слова времени нет. Взвыли насосы, проложенные к кораблю шланги напряглись, надулись, пошли пузырями, словно неохотно пропуская в баки вязкую субстанцию.

– Бетельгейзе? – недоверчиво переспросил конгрессмен из Айовы. – Язык сломаешь такое произносить. И где находится такая планета? Ближе или дальше Луны?

– Дальше, гораздо дальше, конгрессмен, – сказал фон Браун, не зная – плакать ему или смеяться от подобного невежества. – Это звезда, красный сверхгигант в созвездии Ориона.

– Вы хотите сказать, что вот это, – генерал Маккарти потряс влажными фотоотпечатками, – другая звезда?

– Точно так, генерал, – сказал фон Браун. – Вы только что стали свидетелями межзвездного перелета загоризонтного корабля, над которым столь остроумно потешались.

Господин Зет взял перфоленту и внимательно просмотрел ее на просвет. Фон Браун готов был дать голову на отсечение, что тот ее считывает вот так, напрямую, без интерпретатора.

– Впечатляюще, – кивнул представитель ЦРУ. – Но где сам корабль?

– И почему мы получили все эти документы раньше, чем он появился? – Конгрессмен из Айовы недоверчиво кивнул на заваленный перфолентами и отпечатками стол.

– Парадокс, – кратко резюмировал генерал Маккарти.

– Да, парадокс путешествий за горизонт событий, – сказал фон Браун. – Квантовая механика некрополей и некропространства предсказывает подобный парадокс, который только нам на руку, господа. Разве вы, генерал, не хотели бы получать сведения о противнике еще до того, как противник решит совершить нападение? И нанести упреждающий удар?

– Мы и так всегда наносим упреждающие удары, фон Браун, – усмехнулся генерал Маккарти. – Это один из столпов нашей глобальной стратегии. Уничтожать врага еще до того, как он стал нашим врагом.

Завыла сирена.

– Корабль возвращается, – фон Браун подошел к бронированному смотровому окну, откуда открывался хороший вид на стартовую площадку. – Не желаете взглянуть, господа?

Освещение вспыхивало и гасло. Под потолком крутились оранжевые огни. Площадка, где еще минуту назад сгружали песок с конвейерной ленты и разбрасывали его по бетонному полу угрюмые фигуры в грязных полосатых балахонах, опустела. Наступило напряженное ожидание.

– Как в цирке, – пробормотал конгрессмен из Айовы, судорожно утираясь платком. – Вот появится фокусник и вытащит из шляпы кролика. Желательно в тушеном виде. Со сметаной.

– Все-то вас на жратву тянет, Айк, – сказал генерал Маккарти. – Вам что-то может испортить аппетит?

– Ага, – кивнул конгрессмен из Айовы, – только если я сам стану едой.

Генерал хохотнул.

И тут раздался взрыв. Люди за бронированным стеклом инстинктивно отступили, лишь господин Зет сделал нечто противоположное – шагнул вперед, уперся о стекло руками, словно пытаясь удержать его на месте, прижался к нему скрытым под маской лбом, стараясь разглядеть происходящее во всех подробностях.

Внутри ангара словно взорвалась начиненная тягучей черной жидкостью бомба. Тяжелые капли различной величины – от футбольного мяча до огромного надувного шара метеозонда разлетелись во все стороны, заляпали стены, потолок, пол. А в эпицентре возник и распухал черный маслянистый смерч, вытягивая вслед за собой нечто твердое, огромное, совершенно здесь неуместное.

Вернувшийся корабль совершенно не походил на ту гору хлама, которая стартовала из ангара. Он словно обрел плоть, упругость, в его обводах появились хищное изящество, угрожающая красота, а выпуклая рубка с крестообразным вырезом смотрового иллюминатора приобрела еще большее сходство с жутко оскаленной мордой.

Конгрессмен из Айовы вздрогнул – ему показалось, что эта злобная рожа смотрит прямо на него и пускает из прорезей нижних решеток черную слюну голодного чудовища.

– А где… – начал было генерал Маккарти, но фон Браун резко вздернул руку с растопыренной пятерней:

– Помолчите!

Генерал не успел оскорбиться от подобной невежливости недобитого нациста. У прибывшего корабля откинулся посадочный пандус, распахнулся люк, и из него хлынул поток все той же черной маслянистой жижи, увлекая вслед за собой нечто ворочающееся в ней, похожее на огромного жука. Жидкость впитывалась в разбросанный песок, обмазанная черным фигура каталась по нему, избавляясь от напластований жижи.

Фон Браун потянулся к переключателю, и внутрь наблюдательной комнаты ворвались внешние звуки.

Крик. Вой. Вопль. В котором не было почти ничего человеческого, за исключением того, что он, захлебываясь, повторял, повторял и повторял:

– Шрам! Шрам! Шрам!

Конгрессмен из Айовы поежился и покосился на фон Брауна. Тот выглядел довольным, поймал взгляд Айка и неожиданно ему подмигнул, а потом торжественно произнес:

– Итак, нарекаю тебя «Шрам»!

– Бисер перед свиньями, – сказал самому себе фон Браун, но господин Зет расслышал:

– Имеете в виду евангельскую заповедь: не мечите бисер перед свиньями, господин фон Браун?

– Именно. Все оказалось бесполезным и бессмысленным, – фон Браун в бессильном отчаянии ударил по подлокотнику кожаного седалища. Машина неслась по пустому шоссе в сторону аэропорта. – Бетельгейзе-Шмательгейзе, – очень похоже передразнил отсутствующего здесь конгрессмена из Айовы.

– Кстати, а где он? – Генерал Маккарти приоткрыл один глаз, будто и не похрапывал всего лишь мгновение назад. – Где наш жирный Айк, представитель обширного племени мясо-молочных пород?

– Решил подзадержаться, – сказал господин Зет. – Однако ваш проект, господин фон Браун, все равно не сможет пройти через слушания в Конгрессе. Кому интересны полеты к звездам в нашем прагматичном мире? Вот если бы вы предложили свой проект русским, у вас еще был бы шанс.

– Русские и некрополе? – хмыкнул генерал Маккарти. – Что-то новенькое. Вот если бы это как-то приспособить к стратегической авиации…

– Могу предложить летать на бомбежку через Бетельгейзе, – сухо сказал фон Браун. – Или через любую другую звезду.

– Не расстраивайтесь, Вернер, – господин Зет впервые назвал его по имени, и в этом не ощущалось фамильярности, скорее – поощрение. – Ваш проект произвел на меня впечатление. А я обычно не бросаю то, что произвело на меня впечатление. Потерпите. Подумайте, например, о Марсе.

Фон Браун повернул ручку и приоткрыл окно. Покачал головой. О Марсе! Вон он висит над лесом – кровавая капля с идеальными линиями каналов. Что о нем думать? А главное – зачем?

Когда фон Браун вернулся домой, конгрессмен из Айовы уже ждал его – распростертый на разделочном столе, с залепленным ртом и лупающими от ужаса глазами. Стук его сердца был столь могуч, что сотрясал обширные напластования сала. Конгрессмен из Айовы на вкус фон Брауна был жирноват, но от подарков ведь не отказываются, не так ли? Особенно если подарок делают такие могущественные люди, как господин Зет.

Глава 9
Тяготению вопреки

Тишину корабля разорвал вой бортовой сирены.

Вой сменился металлическим голосом:

– Внимание всему экипажу! Получено предупреждение о метеорной атаке. Прошу всех оставаться на своих местах. Возможны сбои в гравитационном поле. Все системы работают в штатном режиме. Повторяю. Внимание всему экипажу…

Бездушный робот еще пару раз успел повторить свое сообщение, которое Зоя за время пробежки по коридорам от каюты до рубки успела возненавидеть всеми фибрами души.

Дело скверно.

На корабль надвигался плотный метеорный поток.

Шизофрения счетно-решающих устройств. Зоя не была уверена, что подобная болезнь может поражать и мозги на лампах и транзисторах, но не смогла подобрать лучшего диагноза происходящему. По гулким и пустынным коридорам корабля продолжал разноситься глас бездушного робота об опасности столкновения с метеорным потоком, однако навигационная машина, чудо киевских разработчиков, уместивших в небольшой объем практически полноценное счетно-решающее устройство, какие встретишь только в узлах ОГАС первого уровня, и то не во всех, так вот эта машина упрямо стояла на своем – никакой угрозы ни впереди, ни сзади не предвидится. А поскольку, по мнению навигационной машины, полет продолжался в штатном режиме, то совершать маневры по переходу на новую, более безопасную орбиту в автоматическом режиме она отказывалась.

– Центральная, – устало сказала Зоя в микрофон, – еще раз прошу вашего подтверждения об угрозе столкновения с метеоритным потоком.

– «Красный космос», «Красный космос», данные объективного контроля подтверждаю. Приказываю срочно изменить орбиту! Повторяю параметры разрешенного коридора и эшелона… – дальше посыпался ряд цифр орбитального склонения, угловых скоростей маневра, коды коридоров, по которым такой огромный корабль, как «Красный космос», да еще с обвеской фотоэлектронных батарей, должен совершить маневр, не опасаясь задеть какую-нибудь астроинженерную конструкцию.

– Понятно тебе? – Зоя стукнула кулачком по панели машины, хотя подобного ох как не одобрил бы суеверный Биленкин, искренне уверявший, что у навигационной машины имеется свой характер, довольно склочный, и ей надо всячески потакать, то есть разговаривать исключительно ласково.

– Лаской надо, лаской, – пробурчала себе под нос Зоя слова маленького штурмана. И взорвалась: – Дура ты, стоеросовая! Совсем ослепла?!

Перфолента шуршала в недрах машины, как показалось Зое, обидчиво и надменно.

Предстояло сделать то, чего Зоя ужасно боялась, хотя и не признавалась себе в этом. Перейти на ручное управление. Отключить вышедшую из строя навигационную машину и вести огромный корабль по старинке, ориентируясь по показаниям приборов и одновременно выставляя на сумматоре цифры склонений и ударяя по педали, чтобы на экранчике выскакивали ряды орбитального перехода. Такая работенка требовала двоих навигаторов. Зоя была одна.

Так сложилось, что у остальных членов экипажа внезапно отыскались срочные и неотложные дела на Земле, на «Гагарине», на Луне. Командира ждали с докладом в Совете министров, Биленкин отправлялся за новыми навигационными программами в Совет космистики и грозился привезти такие перфоленты, от которых корабль будет летать по исключительно экономичным траекториям, Варшавянский пустился в вояж на Луну – как подозревала Зоя не столько по научной надобности, сколько последний раз перед долгой разлукой пообщаться с коллегами на симпозиуме или коллоквиуме (Зоя не разобрала, в чем отличие) на «Копернике». Багряка срочно отозвали в госпиталь на последний предполетный осмотр, и он очень переживал, как бы эти «служители клистирной трубки» не нашли у него такого-этакого, из-за чего его в последний момент спишут на Землю. Гор и Гансовский о своих планах лично Зое не доложили, но наверняка они были столь же неотложны и срочны.

В общем, Зое как наиболее молодому члену экипажа предстояло провести несколько суток на корабле в полном одиночестве.

На связь с ней регулярно выходил ЦУП, пару раз позвонил Биленкин, отметился командир, выслушал ее рапорт и предложил сдать вахту автоматике, а самой прогуляться до Башни Цандера и там потолкаться между людьми, поскольку в ближайшие месяцы толкаться ей придется исключительно с членами экипажа. Но Зоя предложение Бориса Сергеевича отклонила.

Начало маневра у Зои получилось даже очень лихо – увидь подобное, Биленкин обязательно бы ее одобрил, но вслед за этим стало происходить такое, от чего даже Игоря Рассоховатовича с его стальными нервами наверняка хватил бы удар. Зоя дала приказ на двигатели сбросить тягу. С точки зрения пилота, к которому на встречном курсе надвигалась некая опасность, например грозовой фронт, она поступила совершенно правильно. Но торможение на орбите означало, как ни парадоксально, увеличение угловой скорости движения корабля.

Словно бы неохотно подчиняясь столь ошибочной команде, «Красный космос» импульсом носовых сопел снизил орбитальную скорость и в полном согласии с законами небесной механики вышел на спиральную траекторию сближения с Землей. Уменьшение радиуса орбиты неминуемо привело к росту угловой скорости корабля и еще более стремительному сближению с метеорным потоком.

По ползущей из курсографа ленте тревожно стучали молоточки, отмечая звездчатые следы роя. Их было такое множество, что нечего и надеяться каким-то образом миновать метеорный поток без столкновений.

Зоя смотрела на циферблаты приборов и ее охватывало жуткое понимание совершенной ошибки.

– «Красный космос», говорит Центральная, что, черт возьми, у вас там происходит?! Кто управляет кораблем? Вы совершаете опасный маневр! Повторяю – ваш маневр недопустим! Ответьте, «Красный космос»!

– Говорит «Красный космос», – тихо сказала в микрофон Зоя. – Кораблем управляет навигатор третьего класса Громовая. Ошибочный маневр допущен по моей вине. Прошу вашей помощи, прошу вашей помощи.

Корабль содрогнулся, но Зоя удержалась на ногах. Поскольку приходилось работать за двоих, то не было и речи, чтобы занять место в кресле навигатора и пристегнуться ремнями, как того требовала инструкция.

– Черт вас подери, навигатор третьего класса Громовая, – экспрессивно сказал диспетчер. – По показаниям телеметрии, вы слишком сильно сбросили орбитальную скорость. Что показывает ваша бортовая НСВМ?

– Я… я… я ее отключила, – собралась с духом и призналась Зоя. – Она вышла из строя. Для перехвата ручного управления мне пришлось ее отключить.

– Немедленно включайте навигационную машину! Вы падаете, понимаете?!

– Понимаю, Центральная, – Зоя облизала пересох-шие губы, потянулась рукой к тумблеру машины, сиротливо мигавшей тусклым огоньком холостого режима. – Включать навигационную машину отказываюсь. Прошу дать наведение на коридор входа в атмосферу.

В эфире наступило молчание. Зоя примерно могла себе представить, что сейчас происходило в Центральной диспетчерской, расположенной на Башне Цандера. Происходило ЧП. Чрезвычайное происшествие. Новейший, с иголочки тяжелый межпланетный корабль, краса и гордость советских конструкторов, которому через несколько недель предстояло отправиться в далекий полет к Марсу, неумелыми действиями навигатора неумолимо сближался с верхней границей атмосферы Земли.

– Вы подтверждаете свой отказ от включения бортовой навигационной машины? – голос диспетчера приобрел морозную четкость.

– Подтверждаю, – сказал Зоя, схватившись за тумблер, но так и не заставив себя им щелкнуть. – Вход в атмосферу позволит погасить излишнюю угловую скорость, после чего я вновь выведу корабль на орбиту.

– Ваш маневр понятен, – сказал диспетчер. – Принимайте целеуказание. Склонение… Сброс угловой скорости… Расчетное время…

Зоя торопливо вводила диктуемые цифры в старый добрый курсограф, который словно бы даже сыто клацал зубчатыми колесами сумматоров. Так, все готово. Зоя пробежала по клавишам управления, ощущая нарастание вибрации в корабле. Дернулись стрелки термических датчиков. Температура обшивки стремительно увеличивалась. Включились сначала вентиляторы, затем запыхтели охладители, вгоняя сквозь щели ледяной воздух. Однако Зоя не чувствовала ни жары, ни холода. Оглядывая приборы, она пыталась представить – что сейчас происходило снаружи и как это может выглядеть со стороны – вход в атмосферу Земли тяжелого межпланетного корабля, да еще…

– Ой, мама, – сказала Зоя. – Ой-ой, мамочка!

«Красный космос» тянул в плотные слои атмосферы ажурные фермы фотоэлектрического толкача. Главный элемент ионного движителя, который должен был обеспечить перелет на Марс. И у которого не имелось никаких физических возможностей миновать атмосферу и при этом не сгореть.

Потом Биленкин скажет, рассматривая на просвет извлеченную из недр НСВМ перфоленту:

– Твое счастье, что ты все-таки не включила машину. Тут такое набито, волосы дыбом встают. Натуральное вредительство. Или вопиющее безобразие. Попадись мне этот программист, я бы ему! – Игорь Рассоховатович погрозил кулаком невидимому горе-специалисту.

– Что там, Игорь? – спросит Борис Сергеевич, оторвавшись от чтения рапорта Зои о происшествии. – Имеется хоть какое-то оправдание вот этому? – он в сердцах хлопнул по исписанным крупным аккуратным почеркам листам.

– Я тебе так скажу, командир, – Биленкин брезгливо, двумя пальцами держал перфоленту, – если бы не дурость нашего пилота, корабль превратился бы в груду обломков. Новичкам везет, что тут попишешь.

– Везет, – скажет Аркадий Владимирович, посасывая пустую трубочку, что являлось признаком высшей степени раздражения. – Только мы напрочь лишились фотоэлектрического толкача. Как на Марс полетим, товарищи?

Но это будет потом. В будущем, которое еще не наступило и могло вообще не наступить, потому что «Красный космос» все глубже погружался в атмосферу, вибрация, жара и холод нарастали, а затем начали чудить гравитационные градиенты. Зоя еле успела ввести последние целеуказатели в курсограф, упасть в кресло и затянуть ремни, когда ее словно огрели молотом по макушке, из глаз посыпались искры, а рот переполнился слюной. Ее будто схватила огромная невидимая рука свифтовского великана и принялась ощупывать, отчего кости хрустели, дыхание сперло, а боль была такая, как на центрифуге, чей ограничительный механизм перегрузок пошел вразнос, доводя искусственное тяготение до десяти-двадцати-тридцати «же».

«Красный космос» пулей прошил атмосферу и вновь вынырнул в открытый космос. Маршевые движители теперь включились на полную мощность, выводя корабль на более высокую орбиту, туда, где ему уже ничего не грозило.

В этой части орбитальной станции «Гагарин» Зоя еще никогда не была. Они сошли с цепочки электрокаров, которые в шутку назывались «метро», и пошли узкими коридорами к центральной оси. В теле с каждым шагом нарастала легкость, а магнитные ботинки все громче клацали, дополнительно сигнализируя, что сила тяжести уменьшается в полном согласии с сокращением центробежного момента. Когда они остановились перед запертым люком, Борис Сергеевич сказал:

– Ты особо не высовывайся. Говорить буду я. Будешь отвечать только тогда, когда тебя спросят. Понятно?

– Так точно, – сказала Зоя. Сердце в груди билось так громко, что ей казалось – даже гул близких систем жизнеобеспечения станции не заглушает стук.

Внутри оказалась келья. Никаких окон и имитаторов солнечного освещения. Железные бесприютные стены. Откидная кровать, аккуратно застеленная унылым фиолетовым одеялом с тремя полосами, откидной столик и откидной стульчик, на котором сидел человек. На столике – термос и чашки. Как раз три штуки. Их ждали.

– У комиссии по разбору инцидента имеются законные подозрения, что вахтенный недолжным образом проверил перфоленты, – вместо приветствия сказал человек. На Зою он не смотрел, уперев тяжелый взгляд в Мартынова.

– Это казуистика, – ответил Борис Сергеевич. – Вы ведь прекрасно понимаете, что…

– Понимаю, понимаю, – махнул тот рукой, и только сейчас Зоя обратила внимание на его облачение – старый потертый пустолазный костюм, на котором еще сохранились оранжевые проплешины первоначальной окраски. В таком же или похожем Гагарин полетел в космос. – Садитесь на кровать, не стойте, как тополи на Плющихе.

Борис Сергеевич тут же сел и потянул за рукав заколебавшуюся было Зою.

– То есть ты, – человек невежливо ткнул в Мартынова пальцем, а учитывая размеры кельи, его кончик почти уперся командиру в грудь, – ты считаешь, что вины вахтенного в инциденте нет.

Он говорил так, будто этот самый вахтенный, то есть Зоя Громовая, здесь не присутствовал. Зоя набрала побольше воздуха, чтобы вмешаться в разговор, но вспомнила наставление Бориса Сергеевича. И продолжила молчать.

– Ручаюсь головой.

– Не сносить тебе ее. – Человек уцепился пятерней за горловой срез пустолазного костюма, где герметизирующая резинка истерлась почти до металлического основания.

– Не в первый раз. – Мартынов покопался в кармане и выудил трубочку. Прикусил мундштук. – Табачку бы.

– Это тебе не фронт и не землянка. Махорки нет, – усмехнулся человек.

– Махорки и тогда вдоволь не было, – в тон сказал Мартынов.

Зоя ощутила, что напряженная атмосфера разрядилась.

– Кроме того, – Борис Сергеевич вновь покопался в кармане комбинезона и извлек обычный конверт, какие туристы любят покупать здесь, на «Гагарине», – с изображением Башни Цандера и колесом орбитальной станции, от которой во все стороны разлетаются корабли самых причудливых модификаций – порождение неуемной фантазии художника. – Вот данные телеметрии. Специалисты говорят о разночтениях, а на мой взгляд – однозначно.

Человек принял конверт и вытряхнул на стол серые снимки с черными звездчатыми точками. Открутил от термоса, изукрашенного китайскими птицами, крышку и плеснул в нее жидкости. Запахло цикорием.

– Так-так-так, – пробурчал под нос, глотнул из крышки, которую держал странно – двумя пальцами сверху. – Хорошо, я еще раз посмотрю на свежую голову. Если таковая найдется, да, капитан? – Он внезапно встретился с Зоей взглядом и подмигнул.

Зое захотелось подскочить, выпрямиться туго натянутой струной, щелкнуть каблуками – столько силы ощущалось в этом человеке.

– Что будет с экспедицией? – тихо спросил Борис Сергеевич, и это был самый важный вопрос, за ответом на который он сюда и пришел.

– С экспедицией, с экспедицией, – пробурчал человек, допил цикорий и подпер щетинистую щеку рукой, которая явно принадлежала человеку, как говорится, от сохи, а еще точнее – от станка. Тяжелая, массивная ладонь, испещренная шрамами, словно обшивка древнего корабля метеорами. – Что с экспедицией? И не надейтесь… – сделал паузу. – Полетите как миленькие.

– Каким образом? – в голосе командира ощущалось огромное облегчение. Зоя была готова теперь поклясться – несмотря на всю уверенность Бориса Сергеевича в том, что старт все равно состоится, каковую он демонстрировал экипажу, он вполне допускал мысль, что экспедицию в силу чрезвычайных обстоятельств могут и отменить. В лучшем случае – надолго отложить.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло. Я долго убеждал комиссию, что «Красный космос» рассчитан под ядерный движитель Кузнецова на коммунии, но там решили перестраховаться. Тише едешь – дальше будешь. Выбрали что понадежнее. Единственное, что тогда удалось, – оставить в силе заказ на сборку ЯДК. Так что полетите еще быстрее, чем рассчитывали. Слыхали о коммунии? – И хотя человек смотрел на Мартынова, Зое показалось, что вопрос обращен к ней.

Конечно же, она знала об этом замечательном элементе таблицы Менделеева, открытом советскими учеными еще в 1947 году. Коммуний – светло-серебристый, очень тяжелый металл из группы актинидов, химически нейтральный и твердый при обычной температуре. Его удивительным свойством являлось то, что под воздействием поля коммунизма и при нагревании до 150 тысяч градусов он распадался, выбрасывая дейтроны, ядра тяжелого водорода. Поле коммунизма выступало своеобразным катализатором ядерной реакции на основе коммуния, собственно, именно поэтому он и получил такое название.

– И еще… – человек перевел взгляд на Зою. – Для этого случая предусмотрено выполнение маневра аэродинамического торможения, только теперь, как понимаете, в атмосфере Марса. Опыт нырять в атмосферу у вас уже есть. В ближайшие дни получите полную программу полета.

Человек надолго замолчал, но Мартынов не вставал, словно чего-то ожидая. Хозяин кельи сидел сгорбившись, какой-то уж очень нелепый в старом потертом скафандре. Потом сказал надтреснутым голосом:

– Все же он остается очень недобрым к нам… Понимаешь?

– Кто? – спросил Мартынов.

– Космос. Мы стараемся, жилы рвем, кладем животы на алтарь, а он… Он остается прежним, словно и нет никакого поля коммунизма… Холодный, злой… Крышка, а не свод небес, – человек сжал кулаки и ударил по коленям. – Ладно, все это стариковское брюзжание… Идите, работайте.

– Борис Сергеевич, – Зоя решилась нарушить задумчивое молчание командира только тогда, когда они вернулись на станцию «метро» и ожидали вагончик. – А с кем это мы сейчас, то есть вы сейчас разговаривали?

– Что? – Мартынов оторвался от дум. – Разве я тебе не сказал?

– Нет, не сказали.

– Это – Ковригин. Генеральный конструктор нашего корабля.

Глава 10
Ошибка резидента

– Кто там? – спросили из-за двери глухим прокуренным голосом, словно говорил древний и больной старик.

– Кей Джи Би, – насмешливо ответил Георгий Николаевич.

– Шуточки у вас, – покачал головой Тульев. Он приоткрыл дверь шире, как раз достаточно для того, чтобы Багряк протиснулся внутрь. Перед тем как ее вновь запереть, он просунул голову в щель и осмотрел лестничную площадку. Именно так и должен себя вести шпион в дрянном детективе.

Георгий Николаевич прошел по коридорчику, постукивая своей тросточкой по стенками, будто выискивая там скрытые пустоты с притаившимся кладом, и оказался в зале, до отказа набитом всем тем, что у мещан почиталось за непременные атрибуты уюта и материального благополучия. Огромная люстра чешского хрусталя отражалась сотнями огоньков в мерцающей полировке немецкой стенки. Ноги утопали в пушистом ковре. Все емкости стенки заполняли хрустальные вазы, фужеры, сервизы с пошлыми пасторальными картинками, а также солидные с золотыми обрезами подписные фолианты. Магнитола, огромный телевизор, переносной магнитофон аж на две кассеты – «Фишер» или «Грюндик», Багряк не рассмотрел, – дополняли обстановку образцового мещанского быта. Низкая кушетка с небрежно скомканным пледом, два кресла около журнального столика завершали бытописание явочной квартиры резидента ЦРУ в Москве.

– Вы еще и фарцуете в свободное от основного занятия время? – кивнул Георгий Николаевич на стенку. – Наверное, и золотишко имеется?

– Интересуетесь? – поинтересовался Тульев. – Уиски? Водка?

– Водка, – сказал Багряк и опустился в низенькое кресло, дотянулся тростью до телевизора и включил его. – Сами пейте свой самогон.

– Не самогон, а скоч он вэ рокс, – Тульев плеснул ему в стакан «Столичной». – Так как насчет золота? Могу с хрусталем помочь, книгами, антиквариатом. А может, вы иконами интересуетесь? Сейчас модно. Повесите у себя в каюте.

– Как сообщает наш корреспондент на орбитальной станции «Гагарин», нештатная ситуация, которая произошла с тяжелым межпланетным кораблем «Красный космос», благодаря смелым и решительным действиям экипажа благополучно разрешилась.

– Вот оно как. – Багряк сглотнул водку, подцепил пальцами селедку, закусил. – Надо же, что на белом свете делается.

– С утра передают в каждом выпуске, – кивнул Тульев на экран, сел в другое кресло, покачивая квадратный стакан, наполненный льдом и желтоватой жидкостью. – У вас в стране других новостей нет? Два канала – и никаких шоу. Как так можно жить, скажите мне, Багряк? Вот у нас, там, – он неопределенно кивнул в сторону окна, – телевизор работает без перерывов. А у вас днем перерыв на обед, как в магазинах, так еще и вечером только до одиннадцати работает. Программа «Время», унылый фильм из жизни партии – и спать? Не понимаю!

– Нам некогда телевизор смотреть, – сказал Багряк. – Мы очень много работаем. У нас утро в одиннадцать часов ночи начинается. Поэтому и в сутках у нас на час больше. И все равно ничего не успеваем.

Тульев сморщился, разгрыз попавший в рот кубик льда.

– Вы это так шутите, Георгий Николаевич? Это у вас такое чувство юмора прорезалось? Переметнулись на сторону КГБ и решили меня идеологически обработать? Доказать превосходство коммунизма над свободой частного предпринимательства?

– А разве это не так? – усмехнулся Багряк. – Я ведь понимаю, почему у вас тут все барахлом забито.

– И почему? – озлился Тульев. – Ну? Ну?

– Потому что никому у нас это барахло не нужно.

Тульев сник, присосался к стакану.

– Ваша правда, товарищ коммунист, – признался он. – Я прошелся по вашим магазинам – убогий выбор, пустые полки…

– Ну, не надо преувеличивать, – поморщился Багряк.

– Хорошо, признаю – минимум необходимого имеется. Одна пара туфель. Одно платье. Один костюм. Но ведь человек так устроен – ему нужно больше! Вот как здесь, – Тульев обвел широким жестом свои владения. – Вы думаете, что я действительно, как вы выразились, фарцую? Чепуха! Это все для меня самого. Понимаете? Меня бесит вид голых стен, ваш аскетизм, убогость, равнодушие к красивым вещам.

– У советского народа своя гордость, – объяснил Георгий Николаевич. – Наши корабли бороздят просторы космоса. И даже в области балета мы впереди планеты всей.

– Понимаю-понимаю, – усмехнулся Тульев. – Но вернемся к нашим негритятам.

– К нашим баранам, – поправил Багряк.

– Простите?

– У нас говорят – вернемся к нашим баранам, – сказал Георгий Николаевич.

Тульев до хруста прикусил очередной кубик, подошел к телевизору и прибавил звук:

– Хлеборобы Заполярья рапортуют о досрочном сборе и отгрузке в закрома родины первого миллиона тонн зерна нового урожая, – сказала симпатичная дикторша. Картинка сменилась со студийной на полевую, где под множеством висящих искусственных солнц, превративших вечную мерзлоту в новую житницу СССР, шла битва за урожай – сквозь плотные ряды колосьев двигались комбайны на атомном ходу, а в кузова атомных грузовиков могучими водопадами обрушивались потоки золотистых зерен.

– Очень хорошо, – сказал Тульев. Он вернулся в кресло. Побарабанил пальцами по подлокотнику. – Просто отлично. А теперь не соизволите объяснить, почему мы сидим здесь и слушаем дурацкие новости с этих ваших целинных земель? Почему я не вижу на экране в траурных рамках портреты погибших на посту членов «Красного космоса»? Почему не слышу под звуки «Лебединого озера» сообщение партии и правительства о страшной катастрофе на орбите, в результате чего вошел в плотные слои атмосферы и сгорел новейший межпланетный корабль, гордость и краса советской космистики? У вас есть ответы на эти вопросы, Багряк? Где вы опять напортачили?

– Нигде, – пожал плечами Георгий Николаевич. – Действовал строго в соответствии с вашей инструкцией. Заменил перфоленты. Дали бы взрывчатку, заложил батон взрывчатки. Но вы взрывчатку мне не дали, так? Вам подавай элегантные решения. Уронить корабль с орбиты, чтобы все выглядело как неумелые действия впавшего в панику вахтенного. Вот и получите. Только расписаться не забудьте.

– Мы не ожидали маневра входа в атмосферу, – нехотя признался Тульев. – В метеоритном рое скрывалась парочка «гостинцев».

– Ну, вот видите, – с облегчением вздохнул Багряк, – сами лоханулись, сами и расхлебывайте. Хотя чего вам переживать? Старт все равно отложат. Вы ведь к этому и стремились?

– Да, – сказал Тульев. – Программа-минимум намечалась именно такой. Нам нужен был гандикап, чтобы… чтобы…

– Чтобы оказаться на Марсе первыми, – завершил Георгий Николаевич фразу замявшегося резидента. – Так ведь, Тульев? Вам, точнее – вашим хозяевам, покоя не дают успехи советской космистики. Первый полет в космос человека – русские. Первый запуск спутника – русские. Первая посадка на Луне – русские. Есть отчего в тоску впасть, – Багряк хохотнул.

– Очень хорошо, прекратим обоюдно неприятный разговор. И приступим к разбору плана Б, а на всякий случай – планов В, Г и Д, если вы опять соизволите что-то сделать не так.

Тульев подошел к книжной полке, извлек из-за фолиантов тонкую папочку и положил ее перед Багряком:

– Тот, кто нам мешает, тот нам и поможет. Вы ведь знаете этого человека?

Георгий Николаевич нехотя открыл клапан папки и заметно вздрогнул:

– Вы шутите? Совсем с ума сошли, Тульев? Такого человека невозможно завербовать…

– Завербовать можно всех, – отрезал Тульев. – И если мы кого-то еще не завербовали, то это не достоинство данного человека, а наша недоработка. Которую, кстати, поможете ликвидировать вы, Багряк. Будем действовать тоньше.

– Все равно ничего не получится, – Георгий Николаевич перелистал странички. – Образцово-показательная биография. Без сучка и задоринки. Прямая, как светлый путь коммунизма. Что вы там могли нарыть?

– Читайте-читайте, – Тульев демонстративно зевнул. – Идеальных людей не бывает, в каждом своя червоточинка.

– Насколько изложенное здесь является правдой?

– Правдой? – делано изумился Тульев. – Помилуйте, Георгий Николаевич, что такое есть эта ваша правда? Газета цэка капээсэс? Мы не оперируем правдой, мы оперируем фактами. Факты нашего объективного контроля подробно изложены в соответствующем разделе данного досье. Ну, еще там имеется документик несколько сомнительного свойства, но, согласно нашим специалистам-мозголомам, объект вербовки обладает пониженной критичностью. Поэтому ваша задача – обставить все с максимальной убедительностью. И советую при этом не брать с собой нейтрализатор… простите, вашу трость. Добавка некрополя помогает успешной вербовке.

Багряк захлопнул папочку:

– Я могу ее взять? Почитаю на досуге.

– Конечно-конечно, Георгий Николаевич! Для того мы ее и сочинили – доставить вам на досуге истинное эстетическое удовольствие.

– Ну, – Георгий Николаевич поднялся, – пора и честь знать. Выпили, закусили, а теперь домой и на боковую.

– Попрошу остаться, – Тульев тоже встал. – Наша встреча еще не завершена.

– Бросьте, Тульев, я все понял, повторять мне не нужно. Сделаю точно так, как вы хотите.

– Конечно, сделаете. Но всякий проступок, даже самый невинный, требует наказания. А у нас тут целая проваленная операция.

Тульев извлек из стопки видеокассет в потертых коробках нужную и сунул в кассетоприемник видеомагнитофона, нажал на воспроизведение. По экрану поползли помехи, но изображение быстро установилось. Съемка велась с рук, к тому же в скверном освещении.

– Что это? – Багряк почувствовал беспокойство. – Порнографией решили побаловаться?

– Нет, документальным фильмом из жизни астронавтов, которым первым посчастливилось испытать загоризонтные корабли. Канал «Дискавери», для любознательных то есть. Вы ведь любознательны, Багряк? Желаете знать – что с вами происходит сейчас и будет происходить в ближайшие месяцы?

Багряк, не отрывая глаз от происходящего на экране, взял со стола бутылку, да так и замер, прижимая ее к себе, будто грелку.

– Звука по техническим причинам нет, ну да вы бы и не поняли, там все на английском. Позволю лишь кратко прокомментировать. Вот это – первый командир загоризонтного корабля «Аполлон-1» Армстронг. Вернее, то, во что он превратился. Хотя… – Тульев делано наклонился к экрану, будто всматривался в изображение. – Здесь он еще фотогенично выглядит. Если гниль подретушировать, да темные очки надеть. Первая стадия процесса. Тогда думали, что все дело в каких-то мутациях вируса гриппа. Представляете, Багряк? Вирус гриппа! А… вот и вторая стадия… Сейчас лучше покажут, на медицинском освидетельствовании. Разденут голубчика. Смотрите, Багряк, смотрите, не зажмуривайтесь. Вы попали под удар загоризонтного мотора вскользь, поэтому процесс развивается не столь стремительно. Но не обольщайтесь – скоро вашей трости вам не будет хватать. Поэтому не останется другого выхода, как самому приложить усилия к генерации некрополя внутри «Красного космоса».

В дверь постучали.

– Кого-то еще ждете? – спросил Багряк. – И прошу вас, выключите эту дрянь… и так тошно. Я все понял, шеф. Больше не повторится, шеф.

Но Тульев не обращал на него внимания. Он шагнул к занавескам, выглянул в окно. Странно, на цыпочках, что выглядело бы смешно, если бы не исказившееся страхом лицо резидента. Вернулся к распахнутому бару и извлек оттуда пистолет – длинный, черный, с насадкой глушителя.

– Что? Вы что? – забормотал Георгий Николаевич, но Тульев жестом приказал ему молчать и так же на цыпочках вышел в коридор.

Стук повторился. Гораздо настойчивее.

– Кто там? – Багряк не сразу узнал голос Тульева. Звонкий, детский. Так мог говорить юный пионер, оставшийся один дома и строго выполняющий наказ мамы не открывать дверь посторонним. Ни в коем случае.

– Вам телеграмма, – сказали из-за двери. – Открой, мальчик. Это, наверное, от папы.

– Мама не велела никому открывать. У меня и ключей нет. Бросьте телеграмму в почтовый ящик. Когда мама пойдет с работы, она ее достанет.

– Это очень срочная телеграмма. И за нее надо расписаться, – сказал почтальон, но вдруг изменил тембр голоса: – Хватит придуриваться! Немедленно открывайте! Вам все равно не уйти!

Странные звуки, будто рвалась тонкая струна. Вновь возник Тульев. Резко запахло порохом. Отбросив в сторону пистолет, он полез под кушетку («Прятаться», – возникла у Багряка идиотская мысль), вытащил нечто похожее на рюкзак и опять же жестом приказал Георгию Николаевичу его на себя напялить. Подтянул ремни, защелкнул застежки. Рюкзак походил на парашют. И действительно, Тульев подскочил к окну, распахнул его и показал пальцем – прыгай, мол, прыгай.

В дверь уже ломились. Глухие удары перемежались с хрустом петель.

Багряк вскочил на подоконник и прыгнул в узкое ущелье высотных жилых домов. Его тут же дернуло, падение замедлилось, и он заскользил по пологой кривой туда, где виднелись плотные шапки парка. Обернувшись, он увидел, что это не парашют, а портативное монокрыло, что стоят на вооружении спецподразделений. Земля медленно приближалась.

Проводив глазами фигуру Багряка, Тульев оглядел комнату. Как не вовремя! Еще много чего следовало подчистить. И тут же усмехнулся своим мыслям. Эти люди всегда приходят не вовремя. Работа у них такая – заставать врасплох. Тульев ударил ногой по столику и опрокинул его. Бутылки и стаканы полетели на ковер.

– Жабы, – пробормотал Тульев. – Какие же вы все жабы.

Посмотрел на валявшийся у самых ног пистолет. Поднял его, проверил обойму.

– Не стоит, господин Тульев, – сказали из-за спины. Спокойно так сказали. Вроде бы и утешали – всякое, мол, бывает. Вчера ты нас обвел вокруг пальца, сегодня мы тебя накрыли на конспиративной квартире, да еще чуть ли не во время встречи с агентом, а завтра еще что-то произойдет. Игра. Большая игра.

Тульев повернулся, не отпуская холодившую ладонь рукоятку.

Трое. Тот, что говорил, посередине. И лицо у него из тех, что называют мужественным – рубленые черты, упрямый подбородок, серо-стальные глаза, ежик волос с проседью.

– Майор Пронин, – представился человек. – А вы, насколько могу предположить, господин Тульев – резидент разведки США в СССР?

– Ви есть ошибаться, – умело изображая иностранный акцент, сказал Тульев. – Я есть иностранный гражданин. Я есть дипломатик. Я требую свой консул.

– Пистолет бросьте, – сказал молодой парень слева от Пронина. Бисеринки пота проступили на его верхней губе. Дуло автомата подрагивало. Темный штурмовой комбинезон припорошило побелкой.

– Пистолет? – Тульев изобразил непонимание. – Какой есть пистолет? Не понимать. Я есть дипломатик. Ах, это! Сорри. Зажигалка. Это не есть оружие, это есть зажигалка.

– Тульев, перестаньте кривляться, – устало сказал Пронин. – Вы ведь прекрасно знаете…

Но договорить он не успел. Тульев вскинул руку с пистолетом, будто собираясь выстрелить, но палец не успел нажать на спусковой крючок – автомат молодого парня плюнул огнем, по телу резидента словно ударили молотом и вбили в распахнутый бар. Огромной неуклюжей кеглей он влетел в ряды бутылок. Комната наполнилась звуками бьющегося стекла, разливающегося спиртного и запахом дорогого алкоголя.

– Коля, черт тебя подери, – Пронин покачал головой.

– Товарищ майор, он же сам, – сказал парень. Третий оперативник подошел к распростертому среди осколков телу Тульева, тронул за шею, пытаясь нащупать пульс, поднял пистолет, осмотрел его.

– Патронов нет, товарищ майор.

Коля дрожащей рукой вытер пот со лба.

– Обыщи его, – приказал Пронин. – А ты, мастер-ломастер, вызывай остальных.

– Станислав Лец, журналист, – оперативник прочитал в красной книжечке, которую извлек из кармана пиджака Тульева.

– Журналист, говоришь, – Пронин потер ладонью подбородок и посмотрел на экран телевизора, где продолжалось беззвучное воспроизведение фильма. – Интересно.

Глава 11
Паганель

До старта тяжелого межпланетного корабля «Красный космос» оставались сутки. На предстартовом табло с резким щелканьем сменялись таблички, отсчитывая последние часы, минуты, секунды. Шли решающие проверки систем корабля. Монтажные бригады в спешке устанавливали оставшееся оборудование, а Борис Сергеевич устал подписывать ворохи приемных актов.

В самый последний момент к кораблю причалил грузовой челнок и заполнил пустовавшее пространство кормового шлюза многочисленными коробками, контейнерами, емкостями. Грузчики в пустолазных костюмах вперемешку с нелепыми грузовыми роботами, похожими на богомолов, носили все это на указанный им склад, а когда дело было завершено, то оказалось – никому и в голову не пришло хотя бы свериться со списком – что же такое загрузили на корабль?

– У нас есть предписание, – в который раз повторял бригадир – белобрысый парень, потрясая ворохом накладных. Колпак пустолазного костюма он зажал под мышкой и облизывал языком пересохшие губы. – Товарищ, у нас ошибок не бывает. Мы смешанная бригада коммунистического труда. Работаем не за страх, а на совесть. Поверьте, я сам лично…

– Молодой человек, – невозмутимо говорил Аркадий Владимирович, – поверьте моему опыту – в условиях предстартовой суматохи возможны всяческие сбои даже в отлаженном механизме снабжения дальних экспедиций. Вот, как сейчас помню, когда мы летели на Весту, то нам по ошибке вместо положенных консервов поставили банки с вареньем. Представляете, что это такое – весь дальний рейс питаться одним вареньем? Я с тех пор на сладкое смотреть не могу, а тогда не до шуток было.

– Мы не привезли варенья, – устало сказал бригадир. – Это исключительно оборудование.

Зоя, которая в предстартовом мандраже не могла найти себе дела, ибо до ее смены еще оставались часы, которые необходимо чем-то заполнить, поэтому она предложила свои услуги:

– Аркадий Владимирович, у меня есть часок перед вахтой. Если не возражаете, я могу сверить инвентаризационный список.

– Великолепно! – величественно сказал Аркадий Владимирович. – Тогда поручаю это вашей совести, – и он сунул Зое планшетку с карандашом.

– Почему ваша бригада называется смешанной? – спросила Зоя у белобрысого, когда они остались одни. Почему-то данный вопрос ее очень занимал.

Бригадир почесал затылок:

– Тут такое дело, в нашей бригаде, кроме комсомольцев и коммунистов, еще и роботы трудятся. Они проходят как оборудование, но мы посчитали, что это оскорбительно для трудящихся масс. У них и интеллект какой-никакой есть, с некоторыми даже в шахматы можно сыграть. Вот и перевели их в штат как полноправных членов. Поэтому и бригада смешанная. То есть из людей и роботов. Такие дела.

– Понятно, – Зоя осмотрела штабеля коробок. – Вы очень торопитесь?

– Очень! – с чувством сказал бригадир. – У нас повышенные обязательства, понимаете, товарищ? Нам еще пяток кораблей под завязку надо загрузить. Сегодня все как с цепи сорвались, столько рейсов предстоит отправить. «Красный космос» у нас в приоритете, конечно, все же такая экспедиция, но ведь и другие ждут.

– Давайте ваш акт, – решилась Зоя. – Подпишу на свой страх и риск.

Когда люк был задраен, а легкий толчок известил об отстыковке грузового челнока, Зоя вздохнула, вернулась на склад и погрузилась в увлекательное занятие сверки номеров ящиков с накладной. К счастью, бригада действительно сработала на совесть – все, что нужно, она загрузила. И даже с лишком.

Лишком оказался огромный ящик, на который Зоя наткнулась в самом отдаленном углу склада. Его номер в накладной не значился.

Зоя уцепилась в крепления верхней крышки, потянула, и ящик неожиданно легко открылся, обнажив зияющую пустоту. Точнее говоря, основное его пространство и впрямь было отдано на откуп пустоте, лишь разбавленное мотками легкой синтетической стружки, которые используют при перевозке хрупких приборов, а в изголовье, на что указывали заботливо нанесенные по бокам стрелки, приветливо мигала коробочка непонятного предназначения с шаровыми выступами контактов.

Поскольку никто за это время никакие ящики, коробки, контейнеры не вскрывал и не разбирал, причем столь огромные, что в них легко уместится человек, а то и два человека, то Зоя логически рассудила – содержимое ящика вполне могло встать само и куда-то отправиться вполне самостоятельно.

И словно бы в подтверждение где-то далеко за коробками послышались шаги.

Сквозной отсек склада одной дверью был обращен к жилому модулю, а другой – в переходную трубу, что соединяла модуль с движителем. Зоя, стараясь не шуметь, двинулась в сторону кормы. Штабеля грузов мешали сделать это по наикратчайшей кривой – прямой линии, но это даже на руку Зое, которая могла подобраться к диверсанту на расстояние вытянутой руки.

– Ну, диверсант, погоди, – прошептала Зоя.

Зою подмывало сообщить в рубку, что на корабль проник неизвестный, и попросить подмогу для его поимки, но она боялась ошибиться в своих предположениях, да к тому же отвлечь экипаж от важнейших дел в самый разгар предстартовых процедур.

Нет уж, она сама настигнет и скрутит злодея. Она как-никак стояла на охране рубежей родины и прекрасно обучена выслеживать, нападать и обезвреживать. Правда, делала она это на истребителе-перехватчике, а тут ведь придется сойтись в рукопашной, а у нее из оружия – только планшет через плечо. Поэтому костюм высшей защиты, который, согласно правилам, располагался перед входом в модуль движителя, показался ей вполне адекватной компенсацией ее безоружности.

По счастью, костюм высшей защиты был на то и рассчитан, чтобы надевать его быстро и без посторонней помощи. Зоя провела сварочной иглой по линии на груди КВЗ, и он с легким шелестом раскрылся, точно двустворчатая раковина. Она втиснулась внутрь, заварила шов и сошла с подставки, где он и пребывал до нештатной ситуации. Жаловаться ему не на что – нештатная ситуация наступила.

Зоя сняла со стенда тяжелый противопожарный шест, имевший множество полезных функций для борьбы с огнем, пробоинами, пробоями и прочими напастями, но самой полезной на данный момент являлись его увесистость и длина – идеальное оружие для приведения диверсанта в бесчувствие.

Облаченная и вооруженная, Зоя с большей уверенностью открыла очередной люк, пробралась внутрь отсека и увидела диверсанта. Диверсант стоял у аварийного люка и, как показалось Зое, задумчиво его рассматривал. И еще ей показалось, что на диверсанте напялен такой же костюм высшей защиты, что и на ней, и подобное было вполне разумным – совершив черное дело, враг наверняка должен был выйти в открытый космос, где его ожидали подельники. Не гибнуть же ему вместе с кораблем.

– Стой! – закричала Зоя. – Стрелять буду!

Она не сообразила, что при отключенном интеркоме, который она, конечно же, не озаботилась включить, из недр костюма высшей защиты наружу не доносится ни звука. Но диверсант что-то учуял, так как перестал возиться с люком и повернул неуклюжую башку к несущейся с шестом наперевес Зое. Шест скользнул по металлическому боку диверсанта, не причинив никакого вреда, даже не пошатнув его. Поэтому Зоя, не замедляя набранной скорости, сжала кулаки, выставила перед собой и изо всех сил врезалась в металлическую фигуру.

Бегать в тяжеленном костюме высшей защиты – занятие для сильных духом и телом. Зоя немедленно взмокла, сбила дыхание, ноги и руки налились свинцом, а диверсант не шелохнулся. Он стоял и ждал, пока Зоя окончательно выбьется из сил и перестанет молотить в него, точно в боксерскую грушу.

– Слушаю ваших приказаний, – прогудел голос. – Слушаю ваших приказаний.

– Руки вверх, – из последних сил прошептала она. – Руки вверх, проклятый диверсант.

– Прошу включить кнопку интеркома, ваш приказ я не могу услышать. Кнопка интеркома в костюме высшей защиты находится в верхнем ряду панели управления…

– Сама знаю! – Зоя наконец-то сообразила, что диверсант на самом деле ее не слышит. – Руки вверх! Шаг назад от люка! Имя! Фамилия! Номер части!

Диверсант послушно поднял руки, отступил от люка и ответил лязгающим голосом:

– Эл эр, модель семнадцать, сектор восемь.

– Что такое эл эр? – спросила Зоя. – Назовите ваше настоящее имя!

– Лунный робот семнадцатой модификации, пункт приписки – восьмой сектор лунной станции «Циолковский», – сказал диверсант.

От неожиданности Зоя отступила от металлической фигуры и внимательно ее осмотрела. Это действительно был робот из того славного неуклюже-металлического племени, что сопровождало человека в его космических странствиях. Новехонькая броня еще блестела заводской полировкой, не нарушенная ни царапинами, ни вмятинами, ни масляными потеками из гидравлики. На груди сияла табличка Ленинградского завода космической тектотехники.

– Вы не подскажете, где находится второй механический отсек? – продолжил лязгать робот. – Согласно инструкции, мне необходимо пройти послеполетную профилактику. Я заблудился. Моя карта, загруженная в память на заводе, не совпадает с реальным расположением отсеков станции.

Зоя не знала, плакать ей или смеяться. Вот удружил белобрысый бригадир так удружил! Протащил по ошибке на корабль целого робота. Хорошо, что еще не лунный комбайн для сбора гелия-3.

– Ты находишься не на станции «Циолковский», – сказала Зоя. – Тебя по ошибке привезли на борт «Красного космоса», который через несколько часов стартует к Марсу.

– Вы ошибаетесь, – возразил робот. – Мое предписание точно указывало пункт назначения. Погрузочно-разгрузочные работы совершаются машинами. Машины не могут ошибаться.

– Зато человек может, – проворчала Зоя.

Зоя не часто сталкивалась с подобными роботами. Человекообразные великаны встречались в земных профессиях исключительно редко в силу малой рентабельности по сравнению со специализированными роботами. Только здесь, в космическом пространстве, они доказали свое превосходство, поскольку такого железного человека при загрузке соответствующих перфолент можно было отправить на лунную поверхность собирать образцы, чинить комбайны и снимать с них полные контейнеры с гелием-3, перетаскивать грузы и поручить еще тысячи различных дел, где именно человекообразность создавала нужный уровень универсальности подобных истуканов.

История ЛР-17 в его изложении была сколь обычна для таких моделей, которые прямо из сборочных цехов отправлялись на большие и малые тела Солнечной системы в качестве универсальных помощников человека в его неукротимой космической экспансии, столь и необычна, ибо он еще на стадии проектирования оказался жертвой жаркого спора, поразившего конструкторское бюро Ляпунова, что, кстати, на самом деле означала буква «Л» в маркировке человекоподобной машины. Тамошние умники внезапно озаботились вопросом – имеет ли столь сложное творение человеческого ума и практики свободу воли или все в ней жестко детерминировано производственными программами? Поставь погрузочного робота между двумя одинаковыми контейнерами, кои необходимо уложить на грузовую платформу, какой из них он возьмет первым, а главное – почему? Все это, конечно же, напоминало известную проблему буриданова барана, которому в теории предстояло умереть между двумя одинаковыми охапками травы, а на деле баран вполне довольствовался обеими, выбирая их совершенно произвольным образом.

– В меня встроили генератор случайных чисел, – сказал робот. – И с тех пор моя деятельность определена случайностью, а не строгой детерминированностью. Со мной произошло множество историй.

– Ты их расскажешь позже и не мне, – сказала Зоя. – Нужно срочно вызвать погрузочную бригаду и отправить тебя по назначению. Пойдем отсюда.

– Прошу вас не делать этого, – ответил робот, в лязгающем голосе невероятным образом вдруг прорезались просительные поскрипывания. – Прошу разрешить мне остаться на вашем замечательном корабле.

Зоя оторопело еще раз осмотрела бронированного гиганта с кончиков верхних антенн до тяжелых башмаков. В надраенной до стеклянного блеска стали она могла разглядеть собственное отражение, нелепое в костюме высшей защиты.

– ЛР-семнадцать, это невозможно. Вы должны понимать ту важность народнохозяйственных задач, которую вам предстоит выполнять на станции «Циолковский…»

– Я не хочу выполнять эту глупую задачу, – объявил робот. – Я не буриданов баран, я даже не тектотонический буриданов баран. У меня имеется свобода воли. Мой полет на вашем корабле гораздо больше послужит науке. Мой генератор случайных чисел, моя свободная воля и могучие манипуляторы станут дополнительным фактором новых успехов коммунистического мира в деле освоения космического пространства.

– Объявляется часовая готовность до старта, – раздался в динамиках голос командира. – Прошу экипаж занять свои места согласно стартовой процедуре. Требую обеспечить полную герметизацию корабля и закрытие всех отсеков служебных модулей. Движителю наращивать подаваемую мощность до шестидесяти процентов от расчетной.

– Хорошо, – решилась Зоя, – на болтовню времени нет. Мы не эти самые – буридановы бараны, в выборе не колеблемся.

– Я остаюсь? – спросил ЛР-17.

– Я тебя спря… то есть размещу в своей каюте, а дальше определимся, где тебе находиться.

– Я могу находиться в любом отсеке корабля, – сказал робот. – Моя защита делает меня неуязвимым для воздействия самых неблагоприятных условий открытого космического пространства.

– Это не самое из неблагоприятных условий, – говорила Зоя уже на ходу, буквально вытаскивая болтливого робота из отсека. – Тебе предстоит разговор с командиром корабля, вот где условия так условия. Гораздо жестче, чем на лунной поверхности.

Зоя осторожно приоткрыла люк в жилой модуль. Маленький пятачок, на котором размещались небольшой диванчик, несколько стульев и телевизионная панель – «уголок свиданий», как сострил Биленкин, и куда выходили двери кают, был наудачу пуст.

Незамеченные, они оказались в ее каюте.

Робот поводил башкой из стороны в сторону, так что слышалось жужжание сервомоторов, и изрек:

– Здесь очень уютно. Вы обладаете хорошим вкусом.

Сделала бы Зоя это, если бы всего лишь несколько часов назад в ее каюту не вползла самая обычная черепаха-уборщица с прикрепленным к панцирю листком бумаги? Листком, на котором было написано: «Нам все известно о вашем отце. Если не желаете, чтобы правда открылась, выполняйте все поручения человека, который выйдет с вами на связь».

Не хватало только подписи, коими любят украшать анонимки: «Доброжелатель».

Единственное место, куда оказалось возможным спрятать ЛР-17, оказался шкаф для одежды. В нем сиротливо висели несколько вещичек, которые Зоя покидала на кровать, и приказала роботу осторожно втиснуться в нишу. Для этого ему пришлось сесть, подтянуть колени так, чтобы они уперлись ему в грудь, а огромными стальными ладонями охватить стальные же лодыжки. Антенны и боковые локаторы складывались внутрь башки, отчего она стала похожей на идеально гладкий шар, словно робот облысел.

– Тебе удобно? – заботливо поинтересовалась Зоя.

Робот вытянул вбок руку, сжал кулак и выставил большой палец. Затем вновь принял позу механического эмбриона. Зоя со вздохом задвинула дверь шкафа и уселась в кресло.

Ее прошиб озноб отчаяния – угораздило опять попасть в пренеприятнейшую историю.

Она налила себе воды, жадно выпила.

Зато у нее теперь есть союзник. Огромный, преданный и стальной союзник, который поможет ей выявить и нейтрализовать того, кто прислал записку. Робот мог стать оружием в игре против опасного противника. Именно так. Поэтому она и решилась нарушить все инструкции – на войне инструкции не помогают. Кроме одной инструкции – как эффективно использовать данное тебе оружие. Как бы к ней ни относились члены экипажа, Зоя все равно ощущала себя с ними словно в пустолазном костюме, который создавал тонкую, почти неприметную, но тем не менее существующую зону отчужденности.

И правильно она сделала, что не пошла с тем письмом к командиру.

Ей угрожают?

Ее шантажируют?

Она с этим разберется. Сама. Без посторонней помощи. Докажет свое право занимать данное ей с большим авансом место на борту «Красного космоса».

Зоя встала с кресла, вновь подошла к шкафу и отодвинула дверь.

– Мне нужна твоя помощь, Паганель. Отныне я буду звать тебя так.

Глава 12
Попытка к бегству

Подкоп они рыли, выбиваясь из сил, выскребая твердую почву ложками, а когда те стачивались, и просто пальцами. Горсти земли выносили из барака и осторожно вытряхивали из штанин лагерной робы. И подкоп вывели именно туда, куда рассчитывали, – под лагерным забором, рядами колючей проволоки, полосой вытоптанной земли к крошечному лесочку. Всего-то три жухлых деревца да кусты, но там можно перевести дух перед последним броском к полосе настоящего леса.

Бывалый уверял, что до леса они не добегут. Лагерную баланду срезали вдвое, зондеркоманда зверствовала с особым усердием. В барак, который все называли «Добровольным обществом борьбы с вредителями имени Фрица Габера», отправляли все больше и больше людей. Оттуда никто не вернулся – ни на своих ногах, ни в виде трупа.

Бывалого поддерживал и Сморчок. Поначалу он и не собирался бежать из-за переломанных и криво сросшихся ног, отчего еле-еле ковылял по лагерю. Сморчок клялся, что самолично слышал близкую канонаду, а потому не сегодня-завтра сюда нагрянут передовые отряды Союзников или Советов.

Но сам он от плана не отказался. На Союзников надейся, однако зловещее, отлитое из бетона «Добровольное общество борьбы с вредителями» с возрастающим аппетитом поглощало заключенных. А новых партий не прибывало. Сквозь прореженные ряды лагерников на утреннем построении теперь виднелись доски заборов, еще недавно скрываемых плотной серо-полосатой массой. Некоторые из бараков опустели.

Поэтому когда оставалось пробить тонкий слой дерна, чтобы выбраться из подкопа, они собрали приготовленное для побега и поползли по узкому земляному ходу. Даже не верилось, какого адского труда стоило его прорыть. Фрицы не лгали: труд и вправду освобождал.

Он последним выбрался наружу, вдохнул свежий воздух, невыносимо сладкий после лагерной вони и затхлости подкопа, и тут темноту прорезал свет прожектора и до невыносимой жути знакомый голос лагерфюрера каркнул:

– Стоять на месте!

Сморчок и Бывалый скрючились перед автоматчиками, сцепив руки на затылке. Овчарки рвались с поводков, беззвучно разевая пасти, и от этого еще более жуткие.

– Это все? – спросил лагерфюрер.

Один из охранников подскочил к отверстию подкопа, встал на четвереньки и засунул голову внутрь.

– Никого больше нет, господин лагерфюрер, – доложил он. – Бежали трое, господин лагерфюрер.

– Ну что ж, преподайте им урок, – велел лагерфюрер. – Начните вон с того, крайнего. Он выглядит чересчур упитанным для нашего аскетичного режима.

Сердце у заключенного предательски екнуло, а затем еще более предательски отпустило – охранники схватили за шиворот Бывалого и волоком оттащили в сторону. Собак спустили с привязи, они наскочили на неудавшегося беглеца. Бывалый отчаянно завопил, пытался отбиваться от овчарок, но те методично и умело продолжали свое дело, натренированные убивать жертву долго и мучительно. Свет прожектора отчетливо вырисовывал сцену расправы, не позволяя ни малейшей тени проявить милосердия и укрыть от глаз хотя бы толику происходящего.

Он хотел закрыть глаза и не мог. Он хотел заткнуть уши и не мог. Изнутри поднималась раскаленная волна, разъедала невыносимой горечью горло, и он непроизвольно завыл в унисон со Сморчком, будто этим нечеловеческим воем оплакивая умирающего.

Собаки перестали рвать подрагивающее в агонии тело, отступили и повернули головы к ним, воющим. Шерсть на загривках псов вздыбилась. Лапы когтями рванули землю, и словно замершие в воздухе хищные твари вдруг придали ему такую силу, что он непостижимым образом оказался на ногах и рванул туда, где, как казалось, находилось его спасение.

Свет прожектора тут же погас, плотный воздух ударил в лицо, он споткнулся и покатился под откос.

– С вами все в порядке? – над ним склонилось лицо. – Вы чуть не попали под нашу машину. Разрешите вам помочь.

Его подхватили под руки и посадили. Дорога, освещенная фарами глухо работающего автомобиля. Полный мужчина перед ним на корточках. Рядом с машиной – женщина, одной рукой придерживает девочку, которая тянет шею, чтобы рассмотреть происходящее.

Бюргеры. Обычные бюргеры. Герр со своей фрау и киндером куда-то отправился на автомобиле. Раса господ имеет право на отдых.

– Дорогой, ну, что там? – спросила женщина. – Мы не очень сильно повредили машину?

– Милая, потом посмотрим, – сказал толстяк. И вновь обратился к нему: – Вы сможете встать? Давайте я помогу.

Он потянул его за руку, подхватил за талию. Это оказалось кстати – голова невыносимо кружилась.

– Пойдемте к машине, мы вас подвезем, – бормотал толстяк.

– Дорогой, – с визгливыми нотками сказала фрау, – ты разве забыл?

Фальшивая многозначительность вопроса намекала на тысячу неотложных дел, которые требовали от мирных бюргеров немедленно сесть в машину и продолжить путь, оставив сбитого человека посреди дороги.

Но полосатая роба недвусмысленно указывала на его лагерную принадлежность и наверняка обязывала бюргеров проявить гражданскую сознательность, сдав беглеца в ближайшую комендатуру. Поэтому он надеялся, что все же окажется внутри машины. А там… а там как дело обернется.

– Спасибо, – сказал он толстяку, и с его помощью двинулся на подгибающихся ногах к автомобилю, одновременно прислушиваясь к звукам ночи. Погони пока не слышно.

– На заднее сиденье, пожалуйста, – бормотал вспотевший толстяк. – Вот сюда. Здесь, с дочкой, будет удобнее. Может, подушку дать? У нас есть в багажнике. – Женщина при этих словах хмыкнула.

Она попыталась посадить дочку к себе на колени, но толстяк заявил, что места на заднем сиденье достаточно, и вот ребенок устроился рядом, с интересом разглядывая попутчика.

– Дядя, вы – клоун? – девочка грызла ногти. Шмыгала носом.

– Милая, – немедленно обернулась фрау, – что ты выдумала? Дядя вовсе не клоун.

– Мы ее в цирк обещали сводить, – сказал бюргер. – Она поэтому и спрашивает.

– Не поэтому, – женщина поджала губы. Кинула быстрый взгляд на беглеца и отвернулась.

Он прекрасно ее понимал. Синие тени вокруг глаз и рта при детской фантазии можно принять за грим, каким малюют клоунов в цирке. Или папаша показывал девчонке лагерников, что брели через их город в место уничтожения, и на ее расспросы отвечал: к ним приехал цирк, а эти люди в полосатых робах и шапочках на лысых головах самые настоящие клоуны.

Он оскалился в ответ на робкую улыбку девочки. Тонкая шейка трогательно торчит из выреза платья. И синяя жилка бьется.

– А как вас зовут? – девочка не могла успокоиться. Все ей интересно. Наверняка папа и мама не рассказывали в сказке на ночь, что у тех, кому в эту ночь предстоит растянуться на жестких нарах барака или, если совсем не повезло, на железных носилках перед пышущими жаром печами, нет имен. Им они ни к чему.

– Вот, – он задрал рукав робы и протянул руку к девочке. Чтобы лучше рассмотрела. – Вот мое имя. Вы в школе математику проходите? Какое здесь число?

Девочка вытянула шейку. Совсем близко.

– Мы такие длинные числа еще не проходили, – с сомнением сказала она. – А зачем вы свое имя на руке написали?

– Эмма! – вмешалась фрау. – Подобные вопросы задавать невежливо! И вообще, наш… наш попутчик слегка устал. Он шутит.

– Дорогая, пусть девочка поговорит, – успокаивающе сказал бюргер и похлопал супругу по коленке. – Нам еще долго ехать…

И беглец понял, что до поста комендатуры путь не близкий. У него есть время все обдумать.

– У меня было другое имя, – он наклонился доверительно к девочке, – но, понимаешь, я его забыл.

– Забыли? – глаза девочки расширились от удивления. – А такое может быть?

– Может, – еще более доверительным шепотом сказал он. – Если тебя долго топтать ногами, бить палками, травить собаками, давать кушать только картофельные очистки, то можно забыть все что угодно.

– Ой, – девочка ладошкой прикрыла рот. – Ой.

– Поэтому когда со мной все это проделали, то взяли большую острую иглу, смочили в чернилах и тыкали мне в руку. Получился вот такой номер. Мое новое имя. Теперь меня можно опять долго топтать ногами, бить палками и травить собаками, но я его уже не забуду. Свое новое имя. Понимаешь?

Девочка кивнула.

– Раз, – он движением фокусника натянул на лагерную татуировку рукав робы, – забыл. Раз, – он вздернул рукав, – вспомнил!

– Ну все, это невыносимо! – визгливо крикнула женщина. – Останови немедленно чертову машину, – и она с неожиданной силой так толкнула супруга, что руль дернулся, машина вильнула, девочку отбросило в руки беглецу, и он пальцами сдавил ее шейку.

Ничего сложного даже для его немощного от голодания тела.

– Дорогая, ты что делаешь?! – бюргер выправил руль.

– Ты разве не слышишь? Не слышишь?! – не в силах продолжать она ткнула пальцами в заключенного. – Он сумасшедший! У нас в машине – маньяк!

– Здесь таких сумасшедших целый лагерь, – сказал беглец. – И еще непонятно, кто больший маньяк – те, кто охраняет, или те, кого охраняют. А дети должны знать – кто работает на их благополучие и благополучие вашего чертова Рейха! Только попробуй, – пообещал он, поймав в зеркале заднего вида испуганный взгляд бюргера и ощутив замедление машины, – я ей враз шею переломлю, не смотри, что скелет. На это силенок хватит, а не хватит, так я зубами ей горло перегрызу, не успеешь…

Женщина уткнулась в колени, плечи вздрагивали.

– Я же говорила… я же говорила… всегда ты так… всегда… – резко выпрямилась, обернулась, и беглец почувствовал раздирающую боль в щеках от ее ногтей.

Но тут впереди из темноты возник свет, толстяк резко повернул руль, женщину откинуло, беглец непроизвольно сдавил шею девчонки, она пискнула, раздался скрип тормозов, глухой удар.

– Мы сейчас все успокоимся, – неожиданно спокойно сказал бюргер. – Мы здесь выйдем и оставим вам машину. Вы уедете, а мы останемся. Клянусь вам жизнью Эммы, мы никому ничего не скажем. Скажем, что вышли покушать в кафе, а кто-то угнал нашу машину.

Женщина нервно рылась в сумочке.

– Вот, вот, – трясущейся рукой протянула аккуратно сложенную пачку денег, – возьмите. Тут много… только… только отпустите нас… Эмма, с тобой все хорошо? Не плачь, детка, папа с мамой все уладят. Дядя пошутил. Он сейчас возьмет деньги и уедет. А мы пойдем в кафе. Хочешь блинчики? Мороженое?

Темнота в глазах рассеялась, зрение вернулось. Бюргеры и не заметили, что эти мгновения он был слеп, как котенок. Могли его оглушить чем-нибудь… или глаза выцарапать.

Он плотнее прижал к себе хныкающую девчонку.

Нет, не могли.

Раса господ, называется. Ничего не хотим знать, ничего не хотим видеть.

– Это кафе? – он посмотрел на приземистое здание с покатой крышей, выложенной черепицей. Призывно светились окна. – Не мешает нам всем подкрепиться. Блинчиками, мороженым, а лучше – куском мяса. И яичницей, – рот наполнился слюной. – Эй, толстяк, у тебя плащ есть робу мне прикрыть? И если кто пикнет – доброй девочке Эмме мороженое не понадобится.

Колокольчик оповестил об их прибытии. Впереди шли бюргеры. Он кутался в плащ до пят и такого объема, что влезло бы еще пяток доходяг, и вел за руку девочку. Внутри кафе – скучающий за стойкой кельнер и дремлющая за той же стойкой официантка.

Увидев входящих, кельнер постучал по стойке кулаком, официантка подняла помятое лицо, сдунула упавшую на щеку прядь волос. Кельнер так же молча указал на посетителей.

– Сюда, сюда, пожалуйста, здесь будет удобно, – словно угадав мысли беглеца, официантка принялась протирать столик в самом темном углу.

– Спасибо, – сказал он. Бюргер пробормотал нечто нечленораздельное, а женщина зажимала рот платком, словно пытаясь не выпустить из себя смертельный для дочери крик. – Вы очень любезны. И ваше кафе очень милое. Наверное, вы располагаете большим выбором вкуснейших блюд. У нас зверский аппетит, даже вот у Эммы, – он слегка вытолкнул девочку вперед, перехватил за шейку и потряс словно куколку, отчего ее головенка согласно мотнулась вперед и назад.

Толстяк с женой устроились на одной стороне стола, он с Эммой напротив. Официантка, назвавшись Лени, изготовила блокнот.

– Несите, черт возьми, все что есть. Будем пировать! – его не волновали идущие по следу фрицы. Его не заботило, что Лени могла заметить под плащом полосатую робу заключенного, да и сам его вид – лучшее доказательство длительного пребывания там, где труд освобождает, правда, исключительно от жизни.

Жрать! – требовала каждая клеточка изголодавшегося тела.

Жрать!

Официантка ушла, а кельнер погрузился в дрему, подперев толстую щеку рукой и приспустив на глаза могучие мохнатые брови. За все время, что они здесь, он не произнес ни слова.

Настроение улучшилось. Он ослабил хватку на шее Эммы. Рванись она посильнее, он бы ее не удержал. А если бы она еще и побежала, так резво, как умеют бегать до смерти напуганные дети, он бы ее не догнал. Но всю троицу сковывала более крепкая цепь, чем цепь из лучшей стали. Их сковывал страх.

Лени вернулась с подносом:

– Кто что будет? – но бюргер опять невнятно забормотал, женщина вцепилась зубами в платок. Лени пожала плечами и расставила тарелки, как ей показалось правильным. Перед ребенком появилось мороженое. И отошла.

Он тут же схватил тарелки, сдвинул их все к себе, даже мороженое переставил подальше от Эммы. Вдруг решит лизнуть?

Пододвинул ближе отбивную, взял вилку, нож, неуверенно повертел ими, отложил, наклонился к тарелке и разинул рот. Как раз достаточно, чтобы из горла хлынула черная жижа, заливая мясо словно соус.

Бюргер икнул.

Женщина взвыла сквозь стиснутый в зубах платок. Ее колотила дрожь.

Девочка зажимала обеими ладошками рот.

Черная жижа растекалась по тарелке, мясо пузырилось, разваливалось на куски и бесследно в ней растворялось.

Его самого произошедшее нисколько не испугало. Он вытянул губы и с хлюпаньем всосал жижу в себя. Тарелка опустела, но он для верности еще пару раз прошелся по ней языком. В желудке – блаженное тепло.

Он принялся за сосиски с кислой капустой.

И потерял остатки бдительности.

Он не видит, как Лени вытаскивает из кармашка пластинку жевательной резинки, жует ее, наклоняется за стойку с невозмутимо дремлющим кельнером и деловито вытаскивает оттуда биту. Делает пару прикидочных взмахов, будто примеряясь к ее тяжести, выковыривает изо рта резинку, лепит на верхушку биты и чмокает увесистое орудие в отполированный бок. Подходит к столику, размахивается, слегка отставив ногу, и со всего маха бьет беглеца по затылку.

От удара затылок вминается, будто упругая губка. Изо рта, глаз, ушей и даже пор кожи брызжет давешняя черная жижа, и беглец обрушивается башкой на стаканчик с мороженым.

Семейство сидит окаменев. Черные брызги усеивают лица и одежду бюргера и его жены.

– Отвратительно, да? – Лени кивает на тарелки. – У них нет пищевого тракта, как у людей. Поэтому и питаются точь-в-точь как мухи – внешнее пищеварение. Класс, да?

Первым приходит в себя добропорядочный бюргер. Он шевелится, вялой рукой что-то ищет по столу, пока не натыкается на салфетку. Подносит к лицу, промокает. Намертво вбитый в бюргера рефлекс: испачкался – почистись.

– Эмма, – безжизненно, одними губами говорит женщина. Ее глаза съехали куда-то вбок. – Эмма, ты в порядке, Эмма?

Ребенок кивает, не понимая, что мать ее не видит.

– Как там у тебя дела, Лени? – раздается доселе незнакомый голос. Хриплый, бурлящий. Кельнер соизволил открыть глаза и вмешаться в происходящее.

– Все отлично, Отто, – бодро отвечает официантка, опираясь на рукоятку биты как рыцарь на рукоять меча. – Клиент нейтрализован. Так и можешь доложить.

– Сама доложишь, – булькает кельнер, нагибается за стойку и принимается там возиться, судя по звону и бряканью что-то выискивая в залежах посуды.

– Боже, боже, – женщина на глазах оживает. – Какой ужас, какой ужас… мы вам так благодарны… так благодарны… – она перегибается через стол, хватает Эмму за плечики, ощупывает девочку. – С тобой все в порядке, милая? Все в порядке?

– Действительно… – сипит бюргер. – Так благодарны… попали как куры в ощип, – он даже хихикает через силу. – С этой войной во Вьетнаме все с ума посходили. Одни повестки жгут, другие – флаги. Третьи вот такими возвращаются, – он кивнул на лежащего мордой в стол беглеца.

– Ты думаешь, он из Вьетнама вернулся, дорогой? – женщина косится на поверженного мучителя. – Действительно, он, наверное, оттуда… может, и в плену там был, у этих ужасных коммунистов…

– Наверняка, – гораздо более авторитетно заявляет толстяк. – Его в лечебнице потому держали, лечили, откармливали, а он взял, как есть в пижаме, и сбежал. Я ведь потому и решил его подвезти, что сразу все понял, дорогая. Только тебе не мог сказать, успокоить. Думал он смирный, довезем до больницы, сдадим на руки врачам.

– Извините, что прерываю вашу угадайку, – вмешивается Лени. Она достает из кармашка передника очередную пластинку резинки, жует ее, подносит ладонь ко рту и дышит, будто удостоверяясь в мятной свежести дыхания. – Вы же видели, как он питается. Думаете, его такому во Вьетнаме научили?

Пока бюргер переглядывается с женой, которая все еще тянет через стол к себе Эмму, будто собираясь перетащить ее по столешнице, Лени зажимает биту под мышкой, лепит очередную изжеванную резинку и готовится приложиться к орудию очередным же лобызанием.

– Скоро ты там?! – кричит она Отто, одновременно жестом показывая встающим было супругам оставаться на месте. – Черное масло на них попало! Действуем по-моему или по-твоему?

– Какое… какое масло? – бюргер смотрит на Лени. – Что еще за масло?

– Мы пойдем, – вскакивает женщина, – мы пойдем отсюда, нам далеко ехать. Поднимайся Эмма, поднимайся, пора…

– Ну-у, – задумчиво говорит Лени, поудобнее ухватывая биту. – Пока ты копаешься…

Семейство идет к выходу. Девочка распята между отцом и матерью, будто каждый пытается подтащить ее ближе к себе. Они даже не смотрят вперед, а не отрывают взгляда от Лени, которая приближается к ним странным образом – бочком-бочком, да еще и приставным шагом. Бита отведена для удара.

– Будем действовать по-моему, – бурчит кельнер, возникая как черт из табакерки, перегораживая путь к отступлению. Дробовик в его руках дергается, оглушительно изрыгает огонь. Выстрелы смахивают добропорядочного бюргера и его супругу на пол, как кегли. Девочка остается стоять с протянутыми в стороны руками.

– Вот так оно и бывает, детка, – кельнер походя треплет ее по головке, подходит к трупам. Перезаряжает дробовик.

– Ага, – говорит Лени, – ты и в меня попал, идиот! Предупреждать надо! – Она с сожалением рассматривает развороченный бок, обрывки форменного платья и фартука. – Теперь шить придется…

– Зашьешь, – равнодушно говорит кельнер. – Так тебе на твоем мертвом роду написано.

– С малявкой что делать? – Лени вновь ухватывается за биту.

– Жалеешь? По-настоящему убить хочешь? – кельнер смотрит на Эмму, которая опустила руки и пятится к двери. – Девочку приказано не трогать. На нее виды имеются. Хорошая девочка, – кельнер подмигивает Эмме.

Лени притоптывает от нетерпения:

– И этих мне не отдашь? У меня все на мази, резинка, поцелуй – все честь по чести. Вхолостую, значит?

Глава 13
Восемь негритят

– Повтори, – потребовала Зоя. Паганель еще больше выпрямился, под потолок, и оттуда донесся его гудящий глас:

– Я должен находиться в шкафу. Я не должен предпринимать никаких действий, даже если я буду оценивать ситуацию как угрожающую твоей жизни. Я должен внимательно слушать. В случае, если ты произнесешь кодовую фразу: «Паганель, на помощь», я должен незамедлительно покинуть шкаф и оказать помощь в задержании человека, который сейчас явится.

– Все правильно, – сказала Зоя. – Ты верно запомнил.

– Роботы ничего не забывают, – с некоторой обидой в гудении сказал Паганель. – Моя улучшенная модель обладает долговременной памятью на ферритовых стержнях и кратковременной на…

– Хорошо-хорошо, – подняла руки Зоя. – Лекции по тектотехнике отложим на потом. Возвращайся в шкаф, чудо железное.

– На основании каких данных ты рассчитала, что этот человек придет именно сейчас? – Паганель согнулся, дабы влезть в шкаф, но замер неподвижной железной, тьфу, композитной горой, дожидаясь от Зои ответа.

– Интуиция, – попыталась отделаться краткостью Зоя, но робот с сестрой таланта был явно незнаком, его башка повернулась к девушке.

– Интуиция есть результат невербализованной логической цепочки, – выдал Паганель. – Мне бы хотелось иметь более строгий расчет.

– О боже, – вздохнула Зоя. – Залезай же, чайник ты композитный! А потом я вербализую логическую цепочку своей интуиции.

Но тут в дверь постучали.

За порогом стоял Багряк и улыбался.

– Вы? – спросила Зоя, не пригласив его войти. – Вы тот человек, который…

– Подкинул вам записку, – закончил фразу Георгий Николаевич. – Позволите войти? Не хотелось бы говорить через порог, да и время поджимает. Сколько до старта?

Зоя посмотрела на циферблат обратного отсчета, вделанный над столиком.

– Гораздо меньше, чем вам потребуется, – ледяным тоном сказала она, но отступила, впуская двигателиста. – Разве ваше место сейчас не на посту?

Георгий Николаевич переступил комингс, с любопытством огляделся, подошел к окну и отодвинул занавеску.

– Оперативников здесь нет, если вы их ищете, – усмехнулась Зоя. – И это ваше подметное письмо не имеет никакого значения. Сейчас другие времена.

– Да что вы говорите? – Георгий Николаевич оторвался от созерцания удаляющейся Башни Цандера. «Красный космос» перемещался в зону старта толкачами. Один из них был виден – белый шар со множеством гибких захватов, похожий на спрута.

Багряк уселся в кресло, еще раз пытливо осмотрел каюту. И Зоя догадалась, что, не задень она его обидными словами, он бы и под койку заглянул, и в шкаф залез.

– Сядьте, – потребовал Георгий Николаевич. – У нас действительно не так много времени, а нам необходимо прояснить наши отношения до старта. Во избежание, так сказать.

– Во избежание чего?

– Недоразумений.

Зоя обхватила себя за предплечья, упрямо наклонила голову:

– Нет и не будет никаких недоразумений. Зарубите себе на носу. Да, мой отец оказался… оказался не тем, кем я его считала…

– Предателем, – легко сказал Багряк, чем заслужил полного ненависти и муки взгляда девушки. – Будем называть вещи своими именами, хорошо?

– Да, он оказался… предателем, – с трудом произнесла Зоя последнее слово, – вопреки всему тому… – что мне рассказывала о нем мама, хотела добавить она, но замолчала. – Однако дочь за отца не отвечает. Не отвечает! – почти выкрикнула она. – Вы понимаете? И что такое предательство моего отца по сравнению с вашим предательством?! Вы так неосторожно мне открылись, и мне достаточно… достаточно сделать вызов, чтобы вас схватили и судили как вредителя, как врага, как предателя.

Зое показалось, что она произнесла убийственную речь и Багряк раздавлен, ошеломлен – он не ожидал от нее такого нападения.

– Ваш единственный выход – признаться во всем самому, признаться, пока корабль не стартовал, и тогда еще есть шанс облегчить свою участь чистосердечным признанием и выдачей компетентным органам подельников…

– В том числе и вас? – Георгий Николаевич делано прикрыл ладонью зевок. – Кстати, Зоя, а что решила комиссия по поводу гибели вашего напарника, лейтенанта Сергея Санина? Напомните мне, а то я запамятовал.

У Зои пересохло в горле, но графин с водой и стаканами стоял на столике рядом с Багряком.

– Не смейте… слышите? Не смейте своими грязными… – горло свело от такого неукротимого приступа бешенства, что Зоя даже начала вставать, чтобы броситься на Георгия Николаевича.

– Оставайтесь на месте, – в руке Багряка появился пистолет. – Не надо истерик. Не верите мне? Вот вам подарок с той стороны. Английским владеете? – он извлек из кармана кожанки сложенные вчетверо листы бумаги и кинул их Зое.

По кораблю прошла дрожь торможения. Раздалось переливчатое клацанье освобождаемых захватов толкачей. «Красный космос» прибыл в зону старта.

– Этих данных у комиссии, понятным образом, не было, – сказал Багряк. – Здесь записи объективного контроля с другой, так сказать, стороны. И они показывают – у второго истребителя имелось время для спасения напарника. Я, конечно, не летчик, но, попади эти данные в руки тех компетентных органов, которыми вы мне угрожали, вас немедленно отдадут под трибунал. Дочь за отца не отвечает, говоришь? А если дочь такая же предательница, как ее отец?

«Паганель, на помощь», – сказала Зоя. Точнее, ей показалось, что она сказала. И даже не сказала, а прокричала. Во весь свой звонкий, отчаянный голос. Так, чтобы услышали все на корабле. Не только сидящий в шкафу робот с генератором случайных чисел в металлической башке, а все-все-все – командир, маленький Биленкин, насмешливый Гор, внимательный Варшавянский, задумчивый Гансовский. Чтобы они явились, примчались на ее крик и застали все как есть – ее, сидящую на полу с бумажками в дрожащих руках, Багряка, с самодовольным видом развалившегося в кресле. Хотя нет, он уже не будет сидеть с самодовольным видом в кресле, потому что она, Зоя, не выдержит того, чтобы он сидел с таким видом, а также стоял с таким видом, лежал с таким видом, и вообще – жил. Нет у таких людей права на жизнь.

«И что потом? – спросил другой голос. – Что потом, Зоя? Ты подумала? Что должно последовать за сообщением по радио и телевидению: „На борту тяжелого межпланетного корабля разыгралась трагедия. Один член экипажа убит, а другой находится в заключении на орбитальной станции „Гагарин““? Это означает, что экспедиция на Марс будет надолго отложена. Это означает, что экспедиция на Марс приобретет привкус скандальности, а самое плохое – даст ее противникам дополнительные козыри. Посмотрите, мол, какие драмы разыгрываются на борту, когда корабль еще не стартовал! А что можно ожидать за время полета? За время длительного пребывания на поверхности другой планеты? За время возвращения экспедиции? Нет-нет-нет, человечество, даже в лучшей его части, пока не готово к столь опасным экспедициям. Придется подождать. Лет десять. Еще лучше – двадцать. А там – посмотрим».

Проклятый Багряк ее обставил. Он правильно рассчитал. Дождался самого последнего момента и нанес ей неотразимый удар. Удар, от которого не защитят ни смелость, ни совесть.

Но должен быть иной выход. Обязательно должен быть.

– Не переживай ты так, – развязно сказал Багряк, разглядывая Зою. – И на старуху бывает проруха. Своя рубашка ближе к телу. Моя хата с краю.

Он не видел ее лица, спрятанного в ладонях, только плечи, которые вздрагивали от каждого его слова, точно от удара хлыстом. Но Георгий Николаевич не собирался ее жалеть. Требовалось раз и навсегда дать укорот строптивой девчонке.

– Ты не переживай, с кораблем и экипажем ничего не случится. Я не самоубийца, сама понимаешь. Если хочешь знать, то у меня инструкций с той стороны никаких нет. Понимаешь? Наши доблестные спецслужбы успели схватить резидента раньше, чем он смог мне их передать. А если бы и передал, то зачем мне их выполнять? В космосе? В десятках миллионов километров от Земли? Ха-ха, – Георгий Николаевич натужно засмеялся.

Однако неподвижность Зои начинала его беспокоить. Не переборщил ли он? Кто ее знает, эту девчонку? Вдруг он все же неправильно ее просчитал? Не учел ее молодости? Горячности? И эта горячность выйдет ему пулей? Или разоблачением – несмотря ни на что, ни на голос разума, ни на безупречную логику. Поэтому он заторопился:

– Пойми, успех экспедиции – даже больше в моих интересах, чем кого-то еще на борту. Перед отлетом у меня был разговор в ГУКИ. Не век же мне летать, кому-то надо и космической бюрократией заниматься. Тоже своего рода движитель, только работает на особом топливе – приказах да рапортах. Наш брат космист на такую работу неохотно соглашается. Что касается меня, так это по мне. Хватит, отлетался. Могу и за тебя словечко замолвить. В этом деле расположение друга никогда не мешало. Глядишь, командиром космического корабля станешь.

– Уходите, – сказала Зоя. – Очень вас прошу, уходите. Я… я все… поняла… я сделаю все, как вы хотите. Только оставьте меня сейчас, очень прошу…

Багряк криво усмехнулся.

– Будем считать, что высокие договаривающиеся стороны достигли обоюдного согласия. Не смею больше задерживаться, – он поднялся из кресла. – Можете меня не провожать, выход я найду сам.

В отсеке управления движителем Георгий Николаевич привычным взглядом окинул свое подмигивающее огоньками, шевелящее стрелками хозяйство, удостоверяясь, что все идет в штатном режиме. Счетно-решающее устройство медленно жевало перфоленту, которая уходила в нее неспешными толчками, завершая предстартовую проверку.

Он не солгал Зое. Теперь в его интересах, чтобы экспедиция прошла успешно. Чтобы были получены необходимые научные результаты. Отработаны технологии дальних пилотируемых перелетов и высадки на иных планетах. Даже, чем черт не шутит, обнаружены следы марсианской цивилизации. Почему бы и нет?

– Георгий Николаевич Багряк – первооткрыватель древней марсианской цивилизации, – не удержался и вслух сказал Георгий Николаевич Багряк – первооткрыватель остатков инопланетного корабля на темной стороне Луны.

Один из первооткрывателей, поправил его внутренний голос.

Один из?

Ха. Как бы не так!

На Марс летит семь человек, и вернись они все обратно, мир бы запутался запоминать имена героев. И поэтому герой должен остаться один. Один-одинешенек.

Прореживание, так про себя назвал Георгий Николаевич то, что ему предстояло сделать во время полета на Марс, пребывания на Марсе и возвращения с Марса. Устроить героическую гибель экипажа. Не торопясь, вдумчиво, безупречно, с четко продуманной последовательностью – кто за кем обретет бессмертную славу героя, положившего жизнь на коммунистический алтарь человечества.

– Второму пилоту прибыть в главную рубку корабля, – пророкотал интерком давно ожидаемые слова. – Второму пилоту прибыть в главную рубку корабля.

Зоя встала, посмотрела на себя в зеркало. Наверное, так и должен выглядеть человек, которому предстоит отправиться к Марсу. Покрасневшие от волнения щеки, влажные глаза. Она оправила форменную кожаную куртку, подтянула закрутку значка с эмблемой «Красного космоса» – силуэта корабля на фоне красного диска Марса, поправила коротко остриженные кудри.

– Второй пилот прибыл! – Зоя отдала честь командиру и заняла свое место рядом с Биленкиным.

– Как ощущение? – спросил Игорь Рассоховатович. – Предстартовый мандраж имеется?

– Никак нет, товарищ первый пилот, – отчеканила Зоя. – Готова принять управление на себя.

– Как, командир, уступим дорогу молодым? – обратился Биленкин к Борису Сергеевичу. – Доверим в их руки штурвал?

– Лоцманская служба станции «Гагарин» передает всю полноту управления «Красному космосу», – прошелестело в динамике.

– Только чур в атмосферу больше не нырять, – сказал Гор, щелкая тумблерами навигационного счетчика.

– Хотя бы до Марса, – подхватил командир. – Передать пилотирование второму пилоту разрешаю. Товарищ Громовая, приступайте.

Я не могу, хотела сказать Зоя, я недостойна такой чести, пожалуйста, Игорь Рассоховатович, Борис Сергеевич, Аркадий Владимирович, не надо, не надо. Но руки сами забегали по пульту, нажимая необходимые кнопки и клавиши, затем пальцы легли на рычаг, по старой пилотской примете обмотанный несколькими слоями черной изоленты, чья шершавая поверхность, по поверьям, увеличивала чувствительность пилота к малейшим вибрациям корабля, нога уперлась в стартовую скобу.

– Говорит Центр управления полетом, «Красный космос», начинаю предстартовый отсчет. Десять, девять…

Земля медленно, неторопливо вращалась, пристально вглядываясь мириадами светящихся огней городов в горстку храбрецов, которым предстояло вырваться из объятий ее тяготения, улететь на десятки миллионов километров к мрачному красному соседу. Так она когда-то провожала самого первого космиста, затем – его товарищей, а затем сотни и тысячи ее сыновей и дочерей устремились осваивать околоземное пространство, строить орбитальные станции, заводы, чтобы затем шагнуть еще дальше – к Луне, высадиться на поверхности вечной спутницы Земли и уже там возводить лунные города, купола крупнейшего из которых – Лунограда – теперь так же хорошо видны с Земли, как видны огни самого дорогого для каждого советского человека города – Москвы.

– Восемь, семь…

И отсюда, с высоты двухсот километров, бросив взгляд на Голубую планету, вдруг замечалось, что она состоит из двух неправильных частей с зигзагами границ, где одна часть похожа на темное марево предгрозовой погоды, с прожилками колоссальных атмосферных молний, а другая пронизана светом, до хрустального донца, и где десятки искусственных солнц изливают живительное тепло на голубую прозрачность Арктики.

Лагерь капитализма.

Мир коммунизма.

– Шесть, пять…

Кто-то когда-то говорил, что из космоса не видно границ, разделяющих человечество. Он сильно ошибался. Да, отсюда Земля не выглядит как расчерченная на отдельные государства политическая карта мира, но более глубинное и фундаментальное разделение не ускользнет от любого, даже невзначай брошенного на голубую планету взгляда. Темное и светлое. Забирающее и отдающее. Неистовствующее и безмятежное. Два совершенно разных мира, делящих одну планету, с редкими вкраплениями тех стран, которые еще не отдали предпочтения одной из систем, а также бледнеющая тьма, неохотно уступающая протуберанцам и течениям света там, где освобожденные народы встали на прямую дорогу коммунистического строительства.

– Четыре, три…

Разве она, Зоя, не похожа на покидаемую ею Землю? Где-то и в ней, в потаенных уголках души, притаилась та самая тьма, которая решила взять реванш в самом сердце передового отряда коммунистического мира, отправляемого на завоевание далекой и холодной планеты. Тьма, которая в отличие от тьмы, что пока еще простирается над Землей, захватывает рубеж за рубежом, усиливает наступление на свет, подчиняет все новые и новые уголки такой, как оказывается, нестойкой души Зои.

– Приготовься, пилот, – тихо прозвучал в наушниках голос Биленкина.

– Я готова, – с твердой решимостью ответила Зоя. Да, она готова дать бой наступающей тьме. Смертельный бой. Бой, из которого нет возвращения.

– Два, один…

Она вдруг с неожиданной остротой осознала, что последний раз вот так близко видит Землю. Еще немного, и Голубая планета будет только удаляться от Зои, безвозвратно, навсегда. В отличие от других членов экипажа «Красного космоса», Зоя теперь знала – для нее это полет в один конец.

Ну, что ж. Да будет так. Первые всегда рискуют больше. Она готова. Пилот готов.

– Ноль! Старт!

– Поехали! – крикнул Биленкин, а Зоя даже не осознала того момента, когда ее руки отработанным движением сдвинули рычаг, и «Красный космос» содрогнулся от включения маршевых движителей.

– Земля, прощай, – прошептала Зоя, но ее никто не услышал.

Назад: Вперед, на Марс!

Дальше: Мертвый ковчег

Глава 8 Теория заг-астронавтики

Глава 9 Тяготению вопреки

Глава 10 Ошибка резидента

Глава 11 Паганель

Глава 12 Попытка к бегству

Глава 13 Восемь негритят