Вперед, на Марс!

Глава 1
Нарушитель

– Заправлены в планшеты космические карты, – в наушниках слышался голос Санина. Руководитель сокращенного боевого расчета не вмешивался и не требовал прекратить этот, как он выражался, «концерт по заявкам радиослушателей».

Считаные минуты оставались до конца дежурства, когда можно будет свободно вздохнуть, переключить все тумблеры на приборной доске в нейтральную позицию, откинуть колпак и, вдыхая свежий вечерний воздух, пронизанный запахом океана, дожидаться, пока техники подкатят к истребителю лесенку и начнут длительную процедуру освобождения пилота от пустолазного костюма.

Зоя коснулась пальцами того места, где под слоями синтетической ткани притаился конверт со штемпелем Центрального военного архива. Она успела лишь мельком просмотреть его перед дежурством, буквально вырвав из рук почтальона, но выхваченные из отпечатанного текста фразы продолжали жечь память.

«В связи со вновь вскрывшимися обстоятельствами имеем возможность дополнительно сообщить вам следующее…»

– Солист, Солист, я – Маэстро, прием, – прошелестело в наушниках.

– Маэстро, я – Солист, слышу вас хорошо, – автоматически отозвалась Зоя.

– Последние минуты моей военной карьеры, – обычным голосом сказал Санин. – Даже жалко, черт возьми, что ни одного нарушителя.

«Согласно показаниям рядового 136-го Тирольского горнострелкового полка 2-й горнострелковой дивизии корпуса „Норвегия“ в ночь на 30 июня 1941 года в расположение их части, занимавшей позиции в районе полуострова Рыбачий…»

– Что? – переспросила Зоя. Пальцы в толстых перчатках судорожно сжались, захватив ткань пустолазного костюма, словно пытаясь добраться до жгущего сердце письма.

– Спрашиваю, что тебе привезти с пыльных тропинок далеких планет, – пояснил Санин.

– Устав несения боевой патрульной службы в частях отдельной армии ПВО привези, – едко посоветовал руководитель сокращенного боевого расчета товарищ майор Свиркис. – Опять разговорчики в строю?

– Последнее дежурство, товарищ майор, – сказал Санин. – Когда еще представится случай потрепаться в эфире с напарником?

– Мне вот интересно, в космосе все такие болтуны? – проворчал Свиркис.

– Мы тебя сегодня с Настей ждем, – сказал Санин. – Как слышишь, Солист, прием? Прощальный ужин пройдет при свечах и на голом полу. Вчера контейнер со всеми вещами отправил.

– Маэстро, – с трудом сказала Зоя. Когда ей еще удастся произнести этот позывной? – Слышу тебя хорошо.

– Ты витаешь по иным орбитам, – в последнее время Санин любил щегольнуть космическими метафорами. – Не грусти, набор в отряд космистов каждый год проходит. Мы с тобой еще в одной связке по Венере походим.

Не в этом дело, Зоя закрыла глаза. Не в этом дело, хотя и в этом тоже. Три года в спарке, на границе, на самом краю Союза, где через пролив начинается совершенно чужая земля, – кое-что да значит. Но самое главное притаилось на груди в обычном казенном конверте. Сухие строки архивной службы, информирующие, что…

Что?

Что в ночь на 30 июня 1941 года в расположение 136-го Тирольского горнострелкового полка прибыл перебежчик.

Перебежчик.

Не взят в плен.

Не захвачен в тяжелом кровопролитном бою.

Перебежчик.

Восьмой день войны.

Сигнал тревоги заставил вздрогнуть. Она посмотрела на циферблат, отщелкивающий последние секунды боевой смены.

– Маэстро, Солист, срочный взлет, – подтвердил руководитель боевого расчета. – Повторяю, Маэстро, Солист, срочный взлет.

– Первый, вас понял, вас понял, – раздался голос Санина, и Зое показалось, что она слышит в нем трудно сдерживаемую радость. Все-таки разрешили! Дали возможность в последний день тряхнуть крыльями, вонзиться в бездонное синее небо узким телом стальной хищной птицы, пройтись последним дозором по рубежам Родины.

Удар катапульты привычно вжал тело в ложемент. Включились маршевые движители. Резкий толчок. Переход на гиперзвук. Впереди, чуть левее, точка ведущего. Поднимаемся до открытого коридора. А внизу! И не успеешь заметить. Только память услужливо подбрасывает картинки – вот полосы и квадраты аэродрома, где притаились в катапультах истребители. Вот шпиль башни-излучателя, пробивающей даже облака, когда те наползают на Хоккайдо со стороны пролива, вот ряды белоснежных локаторов дальней космической связи, сверху похожие на шарики пинг-понга, которые кто-то уложил в строгой регулярности, а на самом деле – огромные, почти циклопические сооружения.

А дальше, в глубине острова, – мирные города, поселки, военные части, дороги, школы, магазины, люди, уже привыкшие к мирной жизни и не вздрагивающие от частых хлопков переходов истребителей на гиперзвук. Зона их ответственности. Ее и Санина. Здесь и сейчас.

Зоя была уверена, что ничего серьезного они не обнаружат – опять случайная флуктуация поля около башни, которую засекли приборы, проходящие долгую и изнуряющую физиков калибровку. А потому им предстоят рутинный облет воздушной границы, до полной выработки топлива, и посадка. После чего – проводы, объятия, поцелуи, тосты за авиацию, за космистику, которая почти та же авиация, только чуть повыше летает, а на следующий день Зоя вернется на службу, а Санин уже будет лететь на материк, в Союз, в Звездный.

– Вижу цель, Первый, – как-то буднично сказал Санин. – Крылатая ракета. Высота двести. Цель… цель – объект А.

– Вас понял, Маэстро. Приказываю идти на перехват.

– Солист, курс прежний. Иду на перехват. До встречи в точке.

– Маэстро, вас понял. Курс прежний.

По инструкции на перехват должна идти она, Зоя. Но то, что произошло, было всем понятно – и на земле, и в воздухе. Последний вылет, последний перехват. Кто откажет Санину? Кто рискнет произнести: следуйте инструкции, Маэстро? Даже Свиркис не решился. И потому ведущий резко сбросил скорость и нырнул в голубую бездну, где беззвучно чертила курс крылатая ракета, направляясь к башне излучателя.

– Играет в кошки-мышки, – голос Санина.

– Не понял вас, Маэстро. Повторите!

– Цель пропадает с локатора и появляется, Первый. Шьет поле, зараза такая.

Шьет поле, то есть ныряет за горизонт событий. Но как такое возможно здесь, вблизи башни излучателя, где напряженность поля коммунизма такая, что уходы за горизонт требуют огромных энергозатрат? Нет у крылатой ракеты такой мощности!

– Продолжайте преследование, Маэстро. Солист, доложите обстановку.

– Вышел на точку, Первый, – сказала Зоя. – Осматриваюсь.

Внизу море. Точнее – пролив. Цугару. Последний рубеж, разделяющий мир коммунизма от лагеря капитализма. Место прямого касания поля коммунизма и некрополя. Поверхность кратких и затяжных боестолкновений, которые затем дипломаты облекают в формулировки: «отклонение от курса», «потеря ориентировки» и даже «по трагической случайности». Как же – случайность! Последствиями таких случайностей усыпано все дно пролива.

Истребитель пробил облака, и хотелось зажмуриться от близкой зелени с частыми крапинами барашков на гребнях волн.

Ионный движитель сбрасывал мощность. Гиперзвук, сверхзвук, еще немного – и скорости будет как раз столько, чтобы пойти на перехват нарушителя, все преимущество которого в его медленной скорости. В несовпадении масштабов. Хитрые буржуины, где вы притаились?

– Маэстро, я – Солист. Нахожусь в заданной точке. Радиоконтакт отсутствует. Пока все чисто. Как у тебя?

– Солист, я – Маэстро, продолжаю преследование. Странно все это. Никогда не видел, чтобы в такой близи их цели ныряли за горизонт.

– Первый, докладываю – сектор пуст. Нарушителей не наблюдаю ни на радаре, ни визуально. Прошу разрешения идти на поддержку Маэстро.

– Солист, Солист, я – Первый, категорически…

В эфире настала тишина, которую опытные истребители называют черной. Исчезают все звуки, даже крошечная пыль помех, что создает фон в наушниках. Черная тишина – скверный признак. Она – предвестник. Гораздо более точный и неумолимый. Вслед за черной тишиной приходит враг. Тот самый, из-за которого пишутся приказы – «наградить (посмертно)», а на материк отправляются письма от имени командира части: «С прискорбием сообщаю…»

«Да что со мной такое?! – захотелось крикнуть в плотную подушку кислородной маски. – Что за мысли?! Где смелость?! Где азарт?!»

Но по ту сторону трусливых мыслишек и неминуемой гибели кто-то холодный и расчетливый фиксировал признаки резкого усиления некрополя. Лучший датчик близкого прорыва – сам пилот. Его физиология. Именно поэтому в РИЦе на главный планшет, на котором солдатики стеклографами наносят траекторию полета, выводятся биение сердца пилота, давление, частота дыхания, электрохимическое сопротивление кожи, а проще – интенсивность потоотделения.

– Первый, Первый… – зашептала непослушными губами Зоя. – Маэстро, Маэстро… – словно просила помощи, а синева неба приобрела гангренозный оттенок, набухла омерзительным нарывом, зачернела и лопнула так, что брызги полетели в стороны, на самом деле – микросингулярности, где поле коммунизма и некрополе скрутились в тугую и неразделимую спираль пустоты.

Из этой дыры в небе полез он.

Собственной персоной.

В окружении плотного венца пульсирующих щупалец, на чьих кончиках – огромные глаза, даже не глаза, а буркала, от одного вида которых леденеют внутренности, руки безвольно соскальзывают со штурвала и хочется завопить от невыносимого ужаса.

Зоя вбила кулаком кнопку реверса, истребитель рванул назад из почти готовой поглотить его гниющей мерзости, одновременно уступая дорогу врагу.

Враг не отрывался. Тяжело перевалился с боку на бок. Качнул крыльями. Легко набрал скорость, извернулся и исчез.

Зоя посмотрела наверх. Так и есть. Сквозь блистер видно, как враг висит над ней, сравняв скорости, отчего казался неподвижным, если бы не вращение с бешеной скоростью лопастей в турбинах. Ржавое брюхо, будто склепанное из разнородных бронированных листов – не истребитель, а древний броненосец, злым чудом вознесенный в небеса. Нелепые выступы, заусенцы, вмятины – прямой вызов законам аэродинамики, которым нужно подчиняться в поле коммунизма, но там, за горизонтом, они необязательны. Чернеющие отверстия выхлопов, откуда сочится вязкая гадость, похожая на кровь. Толстые крылья, которые только и могут выдержать бронированные обрубки генераторов некрополя и гроздья пушек.

А потом враг тяжело перевернулся, задрав брюхо к дыре и повернувшись блистером кабины к Зое.

И вот они смотрят друг на друга, сквозь двойной слой бронированных стекол. Лейтенант, летчик-истребитель войск ПВО Зоя Громовая и безымянный пилот загоризонтного истребителя.

Человек и заг-пилот.

Живой и то, что живым не является, потому как ничто живое не может пройти за горизонт событий.

На нем нет кислородной маски. Заг-пилот не дышит. Зоя видит белесую башку, что торчит из воротника пустотного костюма. Раззявленная пасть – черная, пустая. Оплывшие, точно из воска, уши. Лысина с редкими пучками волос, будто скверно побритая, испещренная шрамами и отверстыми ранами с потеками. Но хуже всего – глаза. Пуговицы, а не глаза.

Зоя удирает.

Руки на штурвале живут отдельной жизнью. Они ей не подчиняются. В них одно желание – оказаться от этой штуки как можно дальше. Лучше всего – на другой стороне Земли. На Луне. Еще лучше – на Марсе. Но только бы не видеть. Не чувствовать.

И вновь перед ней только синева. А где-то вверху… нет, не заг-пилот, не загоризонтный истребитель, а солнышко. Яркое, жаркое солнышко. Икаром она стремится к нему, незаметно для себя переходя на сверхзвук, а потом и на гиперзвук, не слыша в наушниках крика Первого (его бы самого сюда!), не слыша бормотания Маэстро (ему еще лучше – он почти космист). Только слегка хрустит бумага, что спрятана у самого сердца под слоями пустолазного костюма. Та самая бумага в казенном конверте и со штампом вместо обратного адреса.

Перебежчик…

И я такая же, вяло подумала Зоя, почти теряя сознание от запредельного ускорения. Такая же, как он.

– Маэстро вызывает Солиста, иду на подмогу. Прошу продержаться еще минуту, очень прошу продержаться…

Минуту? Минуту можно. Всего лишь шестьдесят секунд гиперзвука. Достаточно на разворот и атаку на врага. Который наверняка списал ее со счетов. Самоуверенный мертвец, который считает, что с офицером советских противовоздушных сил можно справиться, лишь показав свою гниющую морду? Мы не такие морды видали.

И дальше – кошки-мышки.

Заг-пилот оказался крут. Это Зоя готова признать, будь хоть мгновение на такое признание. Но его нет. Выпущенные ракеты он обошел играючи. Даже не соизволил ответить. Зато пристроился в хвост и больше оттуда не уходил, как Зоя ни старалась его скинуть. Она словно тащила его на буксире. Вверх. Вниз. Влево. Вправо. Высший пилотаж, туда, к солнцу. Низший пилотаж, туда, к морю.

Не уйти, не стряхнуть.

И лишь через секунды безумной гонки она поняла, чего он хочет.

Загнать в дыру.

Во все еще разверстую дыру загоризонта событий.

Туда, где только ужас и ничего, кроме ужаса.

А потом он невероятно легко обогнул ее, пристроился в нос, будто подставляясь, – ну-ка, всади мне ракету в сопло! И когда Зоя готова была это сделать, ионные движители истребителя смолкли. И лишь единственная мысль в наступившей тишине продолжала свой бег: перебежчик, перебежчик, перебежчик… Изнуряющая, изматывающая, высасывающая последние надежды на то, что личное поле коммунизма все же поможет, окажется той малостью, которой сейчас недостает ионным движителем, захлебнувшимся в некрополе вражеского истребителя.

Черное пламя вело ее в черную дыру.

И она, как загипнотизированная, следовала за ним.

Пока вдруг откуда-то сверху не ударила ослепительная молния, уродливый вражеский истребитель задрал хвост в нарушение всей физики полета, по его бронированным плитам прокатилась волна, он резко ушел вниз, освобождая падающему истребителю Зои путь туда, где пульсировал разрыв загоризонта событий, похожий на зев колоссального спрута – с мириадами зубов, в венце колоссальных щупалец.

– Соскучилась? – Санин. – Вот уйди от вас в космисты, сразу в беду попадете. Что с движителем?

– Санин? – переспросила Зоя. Ей показалось, что начались слуховые галлюцинации. – Ты где?

– Что с движителем, Солист? – нетерпеливо повторил Санин. – Доложите!

– Да, да, сейчас, сейчас, Маэстро. Слышу вас хорошо…

– Зоя, соберись!

– Так точно, – Зоя стряхнула растерянность. Машина падала. – Отсечение некрополем погасило ионный движитель. Сверхнизкая напряженность поля коммунизма. Ничего не могу сделать. Прием, Маэстро.

– Все понял, – сказал Санин. – Сейчас тебя заведу. Готовься.

Белая молния чиркнула раззявленную черноту. И вот перед истребителем Зои машина Санина – в тугом венчике свечения эквипотенциала, там, где от близости загоризонтного разрыва некрополе замыкалось на поле коммунизма.

Опасный маневр.

Да что там говорить! Это смертельный маневр. Теперь два самолета падали в черноту, но свечение, охватившее истребитель Санина, удлинялось, превращая машину в комету с лохматым хвостом. И в это свечение погружался истребитель Зои. По корпусу машины прокатился гул, в ушах возник знакомый писк запуска ионных движителей, в истребитель вновь вдохнули жизнь, и Зоя сделала пробное движение – качнула крыльями Санину.

И когда ей казалось, что все в порядке и теперь оставалось самое простое – вывести самолет из плоскости падения на горизонтальный полет, нащупать противника локатором и вновь атаковать, отверстая бездна внезапно плюнула чем-то черным и вязким, что опутало истребитель Санина, стиснуло его множеством паутин, закрутило, завертело, переломало.

– Нет! – закричала Зоя и вновь было бросила машину в сторону разрыва загоризонта событий, но перед ней кошмарным наваждением возник из пустоты вражеский истребитель, и Зоя, почти ничего не соображая, охваченная судорогами смертельного ужаса, взвилась свечой в бездонно синее небо и направила нос истребителя прямо в ослепляющее солнце.

Глава 2
Темная сторона Луны

Джон Доу поклялся сожрать мозг руководителя миссии «Кочевник».

– Повторяю приказ: срочно прервать плановое задание. Вернуть экипаж на борт. Новая цель – кратер Циолковский. Командир, вы меня слышите?

– Слышу тебя, ублюдок, – прорычал Джон Доу в микрофон. – Возвращаю экипаж на борт, могила вас всех забери, и стартую к Циолковскому, чтоб у тебя мозги сгнили, до которых я все равно доберусь, дерьмовый кусок живого мяса.

Загоризонтный передатчик без задержки донес все сказанное до Хьюстона, где и ухом не повели на угрозы какого-то там заг-астронавта на обратной стороне Луны. Это все равно что вести дискуссии со скрипящим от долгой эксплуатации педальным вычислителем – надо либо механизм смазать, либо не обращать внимания. Хозяева на Земле предпочитали не обращать внимания.

– Команда, слушать меня, – Джон Доу переключился на внутреннюю связь. – Бросаете все, что нашли, и срочно ковыляете на борт. У нас тут новая работенка наметилась. Как слышите?

Пустолазные костюмы заг-астронавтов кислородом не заполнялись – слишком затратно даже для загоризонтного корабля нести лишний груз того, чего экипажу и не нужно. Поэтому на пульте горели красные огоньки световой коммуникации. Одно глотательное движение гортани – вспышка. Некоторые умельцы, как правило, рекруты из морфлота, ухитрялись таким способом бить морзянку. Но подобных экземпляров в команде «Кочевника» не имелось. Здесь лишь отбросы. Со сгнившими мозгами, только и способные чучелами бродить по лунной поверхности и собирать камни.

Перелет за каким-то Ктулху в кратер Циолковского под самый бок русских ублюдков означал удлинение экспедиции еще на несколько суток. Чем больше выигрываешь в расстоянии, тем больше проигрываешь во времени. Дерьмовое правило загоризонтной астронавтики.

Сработал входной люк. Вошедший не удосужился снять пустолазный костюм. Он лишь откинул колпак, и тот болтался у него за плечами, словно вторая башка – бледная и безглазая. Тяжелой даже при лунной гравитации походкой подтащил распухшее тело к решетке, уставился внутрь клетки. Джон Доу не оборачиваясь наблюдал происходящее в отражении черного экрана.

Жаль, что эта тварь появилась первой. Самый износившийся член экипажа «Кочевника». Зачем его вообще засунули в экспедицию? Он функционировал за горизонтом всех гарантийных сроков. Ему прямая дорога в печь, а не по Луне пылить – ужасающе медленно и неповоротливо. Зато, надо же, первым приперся. Тише шагаешь, дольше просуществуешь.

Вот и второй вернулся. Новичок. Кожа еще толком не облезла. И волосы на башке кое-где сохранились, чем он, кажется, гордился. Аккуратно раскладывал по синюшной коже грязные патлы и недовольно клекотал, когда в толстых, распухших пальцах обнаруживал очередной выпавший клочок.

Последний тащился, согнувшись под грузом контейнера с образцами. Почти полз. Медленно. Потом еще медленнее, накренился, подломился, завалился на бок. Джон Доу оторвался от перископа:

– Всем по местам, уроды. Даю поворот на старт.

Командир взял висящий на шее ключ, склонился над пультом. Клацнул затвор, принимая штырь активатора. И внутри движительной камеры ожила сфера Шварцшильда.

Моторы «Кочевника» взвыли. Джон Доу вновь взглянул в перископ – ублюдок поднялся и теперь волок контейнер по поверхности, оставляя в лунной пыли глубокую борозду. Эх, жаль, что старый притащился первым. Командир нащупал стартовый тумблер. Поверхность Луны разверзлась зевом Ктулху и принялась перекатывать «Кочевник» между миллионами стальных зубьев, что покрывали глотку прохода загоризонта событий. Во все стороны брызнули черные копья сублимированного некрополя такой напряженности, что вспахали поверхность вокруг павшего в бездну «Кочевника». Среди этого кошмара все еще тащил свой контейнер последний член экипажа и, кажется, грозил бросившему его кораблю кулаком.

Вслед за этим наступил ужас.

Вслед за ужасом пришел ад.

Свет в кабине «Лунохода-4» мигнул. Георгий Николаевич оторвался от расстеленной на столике карты и посмотрел на лампочку. Напряжение в бортовой сети передвижной лаборатории скакало.

– Что там у вас? – спросил Багряк в полуоткрытый проход в кабину управления «Лунохода».

– А у нас в квартире газ, – сказал Коля. – Лампочка барахлит. Другую надо ввинтить.

Расим оторвался от намордника перископа:

– Флуктуация неизвестного действия. Приближаемся к Лунной магнитной аномалии. Это я вам как штурман говорю.

В интеркоме раздался голос Петра Степановича:

– Двигатель работает как часы, Георгий Николаевич. Не извольте беспокоиться. Доедем, не то что в прошлый раз.

– А что было в прошлый раз? – поинтересовался Расим.

– А в прошлый раз, товарищ мой Росинант, – так Коля именовал штурмана, – мы поехали и не доехали. Потому как стальные колеса нашего «Лунохода» наехали на валун, отчего у нас спустило шину. ЛМА, будь она неладна. Заколдованное место.

Георгий Николаевич вернулся к карте, разглядывая испещренную пометками область вокруг Эльбы. Крошечный кратер на северо-западе от станции «Циолковский», ничем не примечательный, если бы не наличие сильнейшего магнитного поля. Исследователи станции давно точили зуб на то, чтобы послать к Эльбе хотя бы крошечную лабораторию, но все не доходили руки. А когда руки дошли, оказалось, что тектотонические лаборатории категорически отказываются приближаться к ЛМА. Они ломались. Падали в трещины. Описывали круги. Замолкали. Те же, кому повезло вернуться из заколдованного места, ничего необычного не привезли. Бесконечные бумажные ленты стандартных замеров. Разве что магнитное поле высокой напряженности. Ну, на то она и ЛМА. Требовались люди, чтобы доехать и на месте разобраться со всей этой чертов-щинкой.

– Через четыре года там будет город-сад, – пообещал Коля Расиму. – Представляешь? Лунные домны будут варить лунный чугун, а лунные сталевары будут разливать кипящий металл по вагонеткам, которые будут уходить на лунный сталепрокатный завод и выдавать на-гора в миллионы раз больше стального листа, чем в тысяча девятьсот тринадцатом году все лунные сталепрокатные заводы.

– Присутствие железной руды в коре Луны не позволяет говорить об ее пригодности для промышленной добычи, – наставительно сказал Расим. – Обойдешься без города-сада. У нас есть целая станция-сад.

– Как там ваши помидоры, Петр Степанович? – спросил Коля. – Зеленеют?

Петр Степанович, известный на всю Луну любитель взращивания сельскохозяйственных культур, тяжело вздохнул:

– Опять рассада завяла, бис ее побери.

– С кукурузы надо начинать, – авторитетно сказал Коля, от рождения городской муравей, видевший плоды сельского хозяйства исключительно в виде готовых продуктов питания. – Кукуруза – царица лунных полей. И пойдут по лунной поверхности целинные лунные трактора. Заколосится картофель, нальются соком мичуринские бахчевые культуры. Наступит по всей Луне полный коммунизм, дыши полной грудью.

– Чем дышать-то будешь, фантазер? – спросил Расим. – Кстати, опять склонение пошло. Ты на приборы иногда смотри, водитель.

О днище бухнуло. «Луноход» вздрогнул, нехорошо накренился, чертова лампочка опять замигала неразборчивой морзянкой. Что-то ругательное в адрес Коли, надо полагать.

– Георгий Николаевич, дальше не проедем, – виновато сказал Коля.

Багряк протиснулся в водительскую, посмотрел в перископ. Валуны преграждали путь машине. Резкие тени ухудшали видимость. «Луноход» стоял на возвышенности и впереди уже виднелись зубцы Эльбы. Где-то там и притаилась аномалия.

– Расим, дай-ка батьке поперек пекла, – Георгий Николаевич втиснулся в освобожденное навигатором место. – Эх, понабрали вас зеленых по комсомольскому призыву, а тут ведь головой надо соображать, а не только беспокойным сердцем. Про обман зрения слышал, водитель?

– Это что-то в цирке? – обидчиво поинтересовался Коля.

– Ага, в нем – в лунном цирке, – подтвердил Багряк. – Теперь слушай меня и даже на экран не вздумай смотреть. Понял?

– Нет, – сказал Коля, – не понял, Георгий Николаевич. Простите, но за исправность «Лунохода» я отвечаю. И мне за любую царапину на его борту такую стружку Войцех Станиславович снимет, что не видать мне потом машины до конца смены. И если вы по какой-то причине, мне неизвестной, считаете, что ваш невооруженный глаз видит гораздо лучше, чем мой вооруженный по последнему слову техники курсограф…

– Вот ведь молодежь пошла, – пробурчал в интеркоме голос Петра Степановича. – Помнишь, Жора, как мы здесь только первый раз прилунились? Мы и слова такого не знали – курсограф. Нам логарифмическая линейка за счастье казалась.

– Начались воспоминания о тревожной молодости, – хмыкнул Расим. – На дворе тысяча девятьсот … год, космические корабли бороздят, электронно-вычислительные машины думают, целина осваивается, Арктика утепляется, а вы все дедовскими методами работаете.

– Дедовские методы – самые надежные, – наставительно сказал Георгий Николаевич. – Но шутки в сторону. Карпин, слушай мою команду – поворот налево, ма-а-арш! Стоп машина. Поворот направо, марш! Стоп машина.

Коля подчинился. Все же водитель он был от бога. Поверхность Луны кого хочешь с толку собьет. Отсутствие атмосферы превращает нагромождения скал и валунов в головоломку, в которой не разберется и самый совершенный прибор. Тут необходимы опыт и чутье. Опыта у Коли пока не имелось. А вот чутья – хоть отбавляй.

И когда полоса бездорожья осталась позади, а перед «Луноходом» открылся вид на кратер Эльба, в котором и таилась магнитная аномалия, Коля присвистнул, Расим издал странный звук проглоченного удивления, а Багряк покачал головой:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

– Что там у вас? – спросил Петр Степанович. – Лунную кукурузу увидали?

– Почти, – сказал Георгий Николаевич. – Мы, кажется, нашли инопланетный корабль.

В «Луноходе» никто не пожелал остаться. Все облачились в пустолазные костюмы, помогли друг другу застегнуть пуговицы, замки, а напоследок пройтись сварочной иглой по швам. Нахлобучили цилиндрические колпаки с антеннами на голове, в просторечии именуемые «шамовками» из-за похожести ажурных конструкций на знаменитую радиотрансляционную башню в Москве. Компрессоры всосали последние толики воздуха, и Петр Степанович толкнул кремальеру выходного люка. Четверо исследователей вышли на открытую поверхность Луны.

Больше всего то, что там лежало, походило на бублик, у которого отхватили небольшой кусок, оставив на концах разрыва несимметричные наросты. Один из наростов напоминал киль ракеты, а другой оканчивался короткой дугой со сложной системой выпуклостей. По поверхности корабля шли наплывы глазури – на первый взгляд хаотичные, но глаз ухватывал в них некую регулярность. Противоположная разрыву часть бублика имела округлое вздутие, чем-то смахивающее на диск настройки педального вычислителя. Там же странные округлые формы слегка выпрямлялись, и можно предположить, что именно на нем и должен был стоять корабль, превратившись из загогулины то ли в огромную улитку, то ли в мифического змея, изогнувшего тело так, чтобы вцепиться в собственный хвост. Все в корабле казалось чужим, несуразным, несоразмерным.

Только вблизи можно было понять, насколько же он древний. Его обшивку почти сплошь изрешетили метеориты, что беспрепятственно бомбардировали поверхность Луны. Там же, где она сохранилась, можно было понять, что некогда броня корабля была зеркальной, с проступающими узорами, такими, какие проявляются на настоящих дамасских клинках.

Расим нашел отверстие побольше, заглянул внутрь, освещая налобным фонарем мглу корабля, но разглядел лишь плотное переплетение разнокалиберных нитей, паутиной преграждавшую путь.

– Хорошо бы туда забраться, – выразил общую мысль Коля. – Как вы считаете, Георгий Николаевич?

– Отставить самодеятельность, пионеры, – сказал Багряк. – На данном этапе – исключительно внешний осмотр. И то – очень и очень осторожно, чтобы ни одна частичка не упала с этой древности.

– Сфотографировать все надо, – веско сказал Петр Степанович. – Отснять со всех сторон. На всякий случай.

– На какой еще случай? – вскинулся Коля. – Тысячу лет этот корабль здесь лежал, так неужели и еще несколько дней не потерпит? – За всей этой тирадой крылось Колино нежелание возвращаться на «Луноход» за герметичной фотокамерой и сумкой с пластинками, которые он и должен был захватить сразу, но, честно говоря, забыл от восторга находки.

– Давай-давай, пионер, – сказал Георгий Николаевич. – Топай за фотокамерой.

– Пионеры юные, головы чугунные, – продекламировал Расим.

– Ему не тысячу лет, – определил Петр Степанович. – А по меньшей мере тысячу раз по тысяче. Ты посмотри, от обшивки одни лохмотья. На него дышать страшно, того гляди в прах рассыплется. А ты говоришь – потерпит, потерпит.

– Есть отправиться за фотокамерой, – тяжело вздохнул Коля. – Как всегда – на самом интересном месте.

Ему хотелось рвать волосы на голове из-за собственной забывчивости. И вот теперь приходится терять драгоценные минуты на то, чтобы вернуться на «Луноход», откопать из кучи оборудования неуклюжую коробку, которая норовит всеми углами зацепиться за все выступы, да еще пластинки к нему – хорошие, «орвовские», с немецкой тщательностью запакованные так, что предстоит над ними попрыгать, прежде чем удастся зарядить в «лейку».

Люк оказался заперт. Коля подергал за ручку, но он не поддавался.

– Что за шуточки? – пробормотал он.

Коля похлопал себя по несуществующим карманам. Придется возвращаться, брать ключ у Георгия Николаевича, попав под дождь насмешек Расима, будто тот сам никогда не оказывался в подобном дурацком положении. Коля ударил кулаком по люку и почувствовал знакомую вибрацию – внутри сработала кремальера.

Люк открывался.

Коля попятился, лихорадочно соображая. Экипаж «Лунохода» – четыре человека. Он, собственной персоной, Расим, Петр Степанович и Георгий Николаевич. И трое из них сейчас находились около найденного инопланетного корабля. Кто же внутри?! Да еще в безвоздушном пространстве, поскольку «Луноход» они перед выходом разгерметизировали.

Больше всего Коле хотелось убежать. Тысячи мыслей вихрем проносились в голове, пока он стоял и смотрел, как люк медленно распахивается, из темноты кессонной камеры вылезает нечто огромное, неуклюжее, все в перетяжках, словно гусеница, с крошечной почерневшей головой, тянет к Коле руки и разевает почернелую пасть. И когда он наконец-то пересиливает охватившую его немощь, поворачивается и пытается прыгнуть прочь, огромный камень разбивает стеклянный колпак пустолазного костюма.

– Ну, где он там застрял? – нетерпеливо спросил Расим. – Может, сбегать, подсобить?

– Справится, – возразил Петр Степанович. – Давай-ка мы с тобой до дюз прогуляемся. Посмотрим, так сказать, дареному кораблю в дюзы. Ты как, Жора?

– Не возражаю. Я до другого конца прогуляюсь. Там и встретимся.

Петр Степанович и Расим запрыгали направо, а Георгий Николаевич – налево. До связи с «Циолковским» оставалось двенадцать минут, и он представлял, какой фурор произведет его сообщение. Вся база тут же изъявит желание набиться в оставшиеся «Луноходы», оседлать «роверы», нацепить заплечные реактивные рюкзаки, а тем, кому средств передвижения не достанется, то и просто пешком запрыгать в сторону Эльбы.

Георгий Николаевич посматривал на указатель наручного магнитопеленгатора. Когда он обогнул то, что походило на киль ракеты, стрелка, до того уверенно указующая на инопланетный корабль, дернулась и отклонилась. Багряк осторожно постучал по стеклу, но стрелка на место вернуться отказалось. Выходило так, что ЛМА и находка слегка не совпадали в пространстве.

«А что, если источник мощного магнитного поля вовсе не корабль? – мелькнуло у Георгия Николаевича. – И что, если он упал здесь потому, что тоже хотел обследовать ЛМА?»

Багряк внимательно посмотрел в ту сторону, куда указывала стрелка, и ему показалось, что он что-то там видит. Он решил пока ничего не говорить Петру Степановичу и Расиму и легко запрыгал прочь от корабля, словно огромный, нелепый кенгуру – фирменная манера передвижения космистов-старожилов в мире пониженной гравитации.

Там оказался раскоп. Когда-то отсюда извлекли чертову уйму лунного грунта, чтобы добраться до чего-то, походившего на гладкую черную плиту. Ошибки теперь не было. Стрелка магнитопеленгатора указывала именно туда – в раскоп, на плиту.

И вдруг Георгий Николаевич почувствовал, что в окружающем пространстве нечто изменилось. Он осмотрелся. Вроде бы все как и было. Мертвый лунный пейзаж. Резкие тени. Серые скалы. Поднял голову и ничего не увидел. То есть вообще ничего. Звезды исчезли, их закрыла чернота. Затем чернота взорвалась брызгами, вскрылась изнутри множеством шевелящихся отростков, которые обрушились на поверхность и лежащий корабль, сметая, разрушая, корежа.

Один из отростков упал прямо перед Георгием Николаевичем, и он с ужасом разглядел подрагивающую синеватую кожу, изрытую жадно шевелящимися присосками. Щупальце медленно извивалось, ворочалось среди обломков обшивки инопланетного корабля.

– Нет, – прошептал Георгий Николаевич и сделал шаг назад, – нет, нет…

Но дыра в некропространство продолжала расширяться, словно огромный зев, желающий поглотить удивительную находку, а вместе с ней и находящихся рядом советских космистов.

Глава 3
Человек эпохи Возрождения

Академика Ефрема Ивановича Антипина называли «Человек эпохи Возрождения». Называли многочисленные ученики, соратники и недруги. И даже Председатель Совета министров СССР как-то обмолвился по поводу академика: «Ну что вы хотите? Это же человек эпохи Возрождения!»

Огромный, красивый, дьявольски обаятельный, с раскатистым басом и ревербирующей «р», он не шел, а шествовал по коридорам многочисленных институтов, лабораторий, издательств, музеев, словно комета в окружении многочисленной свиты, состоящей из учеников, горящими глазами взирающих на учителя.

Ефрем Иванович начинал утренний обход с Института палеонтологии, затем перемещался в Институт геологии, а оттуда, ловко достав белый халат из пухлого портфеля, нести который почтил бы за честь любой из учеников, но который академик никому не доверял, устремлялся в гулкие коридоры Института перспективной медицины, вслед за которым нырял за глухие двери Лаборатории биологических проблем, оставив снаружи переминающихся с ноги на ногу учеников, которым, ввиду септичности, не дозволялось входить внутрь, где Антипина уже ждали прорезиненный халат, маска, стерилизаторы, наборы инструментов, и он, кивнув коллегам и ассистентам, немедленно включался в сложнейшую операцию по спасению чьей-то жизни.

Наскоро выпив стакан почти кипящего чая, Антипин все в том же окружении учеников двигался в Музей древних форм жизни, где на месте руководил установкой очередного окаменелого чудища, привезенного им из Гоби, и пока рабочие при помощи все тех же учеников крепили к свисающим с потолка цепям огромные кости, Ефрем Иванович присаживался где-нибудь в сторонке, доставал из бездонного портфеля пухлую рукопись и принимался с невероятной скоростью ее править.

С невероятной же пунктуальностью он появлялся на заседаниях Академии наук, где, обложившись папками, блокнотами, ручками, карандашами, делом доказывал, что и ему присуща способность Гая Юлия Цезаря, по преданию умевшего одновременно писать, слушать, говорить.

После заседания он торопился в Совет министров, где его с распростертыми объятиями ждали многочисленные комиссии и подкомитеты, консультационные советы и группы, а также приемы у министров, заместителей министров, председателей комитетов, желавших получить у светила советской науки неоценимую помощь в решении очередной сложной народнохозяйственной задачи.

Когда же на улицах Москвы сгущалась тьма, а ночное искусственное светило еще не вспыхивало над городом, Ефрем Иванович широко шагал к станции монорельса, и поезд уносил его далеко за город, где расположились комплексы Центрального управления полетами, откуда держалась связь с орбитальными поселениями и комплексами, городами на Луне, многочисленными околоземными спутниками, межпланетными автоматическими станциями.

Огромные белые шары локаторов выступали из густоты лесов шляпками гигантских грибов, а здания ЦУПа были разбросаны по столь огромной территории, что между ними курсировали электромобили. Один из таких электромобилей и доставлял Антипина, окончательно растерявшего свою дневную свиту, в его очередной рабочий кабинет с расстеленными по столу и полу картами звездного неба, лунной и марсианской поверхностей, щедро утыканных булавками и флажками.

Как только дверь кабинета хлопала, извещая о появлении хозяина, до того пустые коридоры внезапно наполнялись людьми в белых халатах, комбинезонах и даже кожаных штанах и куртках космистов. Люди заполняли кабинет, раскладывали принесенные папки, рулоны бумаги, портативные вычислители, немилосердно трещавшие от отсутствия в них смазки, доставали из карманов трубки и сигареты, а заодно и пепельницы, дабы наполнить кубатуру кабинета плотной завесой табачного дыма, а заодно и громкими голосами жарких споров.

Когда спал Ефрем Иванович и спал ли он вообще – никто не знал.

Но, но, но.

Как и у каждого Моцарта был свой Сальери, а у каждого Максвелла – свой демон, так и у Ефрема Ивановича имелся собственный недобрый гений, извечный антипод, тот самый хлад, что соседствовал с пламенем, тот самый лед, в который обращалась вода.

И звали этого человека Петром Александровичем Казанским.

Петр Александрович хотя и не носил высокого неофициального звания человека эпохи Возрождения, но вкупе с вполне официальными, как то – академик, профессор, лауреат государственных премий, почетный член зарубежных научных обществ и академий, имел еще одно, не менее официальное – Генеральный конструктор Арктики. И в этой ипостаси он железной рукой руководил грандиозным проектом преобразования заполярных областей СССР, превращения их из ледяных пустошей в зоны если не курортные, то вполне комфортного проживания и уверенного земледелия.

Подогрев Гольфстрима и прокачка его к арктическому побережью Советского Союза, размещение термоядерных источников тепла, что новыми многочисленными солнцами нависали над когда-то безжизненной тундрой, строительство купольных городов, выведение передовыми методами мичуринско-лысенковской генетики растений, которые в кратчайшие сроки должны были наработать необходимый для уверенного земледелия слой чернозема, возрождение мамонтов и шерстистых носорогов – в лаконичном и далеко не полном изложении круг вопросов, который курировал и реализовывал Генеральный конструктор.

Какое бы мнение и по какому бы поводу ни высказывал Ефрем Иванович, у Петра Александровича оказывалось собственное и, как нетрудно предположить, ровно противоположное. Какую бы статью на научно-популярную или народнохозяйственную темы ни публиковал Ефрем Иванович в газетах «Правда», «Труд», «Красная звезда», журналах «Наука и жизнь», «Техника – молодежи» или даже «Пионер», незамедлительно в том же либо в ближайшем номере появлялась скромная врезка рубрики «Другое мнение», а то и целая статья, в которых Петр Александрович выражал иную точку зрения, веско, аргументированно, но не без иезуитской едкости к «безудержному полету неуемной фантазии», как он это именовал, своего коллеги.

Вот и сейчас, в вестибюле Зала заседаний Академии наук СССР, что располагался на одном из верхних этажей колоссального Дворца Советов, архитектурного шедевра Иофана, Щуко и Гельфрейха, столы с разложенными книгами воочию являли собой единство и борьбу таких ярких противоположностей, какими являлись академик Антипин и академик Казанский. Ибо на столах в изобилии лежали свежие, только отпечатанные, пахнущие типографской краской книги, авторами которых являлись эти в высшей степени уважаемые люди.

– Что вам, молодой человек? – спрашивала продавщица с улыбкой. – «Великое Кольцо» или «Арктический посев»?

И молодой человек, пришедший, как нетрудно догадаться, послушать доклад своего учителя Ефрема Ивановича Антипина, брал со стола книги, осторожно их листал, словно пытаясь удостовериться – автор Е.И. Антипин, чей очередной научно-фантастический роман опубликован в популярной серии «Библиотека приключений и научной фантастики» издательства «Детгиз», и его великий учитель, академик, профессор, – одно и то же лицо. Затем молодой человек протягивал магнитную карту, расплачивался и уносил с собой драгоценную добычу – нередко в двух экземплярах.

– Ефрем Иванович, Ефрем Иванович! – слышалось от книготорговых столов. – Автограф, пожалуйста! Автограф!

– Ну, что тут у нас, – раскатистый и рокочущий бас Ефрема Ивановича раздался в вестибюле, и он, как всегда окруженный учениками, словно Аристотель, вышагивающий под сводами древнегреческой Академии, подошел к книгам, принял от страждущего раскрытый томик, достал из кармана ручку и широким почерком надписал «Мечтайте!» и подписал. – А это что за новый труд? – Антипин взял со стола скромно притулившуюся книжку. – Ба, уважаемый Петр Александрович тоже разродился очередным опусом! Хм, «Арктический посев…» так, так, так…

– Интересуетесь? – раздался рядом тихий, вкрадчивый голос.

Ефрем Иванович оторвался от книги и посмотрел на согбенного человека с суковатой палкой вместо трости и академической ермолкой на седых кудрях.

– Здравствуйте, Петр Александрович! – поклонился и расшаркался академик Антипин перед своим альтер эго. – Как ваше здоровье?

– Здравствуйте, Ефрем Иванович, – ответил академик Казанский и язвительно добавил: – Не дождетесь. Вы, я вижу, вновь предались безудержным и беспочвенным мечтаниям, уважаемый коллега. – Петр Александрович указал подбородком на книгу.

– Да, – кратко ответствовал Ефрем Иванович. – Предался.

– И куда вас на этот раз занесло?

– На десять тысяч лет вперед, Петр Александрович. Захотелось, видите ли, представить – чем и как будут жить наши далекие потомки, описать их путешествия в космическом пространстве, контакты с далекими братьями по разуму. Впрочем, я вижу, и вы детской литературой балуетесь? – Ефрем Иванович потряс раскрытой книжкой.

– Балуемся, балуемся, – сказал Петр Александрович. – Не без этого. Дети и юношество – благодатный материал, чтобы вложить в них настоящую мечту, – академик Казанский сделал ударение на слове «настоящую». – Потому и носит мой опус подзаголовок «Роман-мечта». Да и заглядываем мы всего лишь на несколько лет вперед. Держим, так сказать, ближний прицел. У вас космические корабли на… на… этих, как его…

– Анамезонных моторах, – подсказал Антипин.

– Вот-вот, на безответственной и ничем не подкрепленной фантазии, а у нас всего лишь трактора на термоядерном ходу – идеальная машина для суровых условий Арктики. У вас Великое Кольцо объединенных разумов, а у нас всего лишь пахота на вечной мерзлоте, да выпас мамонтовых и носорожьих стад. Вы зовете молодежь туда, куда она не сможет попасть никогда, если только кто-то не изобретет эликсир бессмертия, а мы зовем молодежь во втузы, в мастерские, на заводы, в Арктику, куда она может попасть хоть завтра, получив в школе аттестат зрелости.

Но тут беседу двух корифеев прервал звонок, означавший, что заседание вот-вот начнется и что участникам следует поспешить в зал и занять полагающиеся им места вокруг огромного круглого стола, концентрическими кругами от которого расходились ряды амфитеатра для почетных гостей, студентов, молодых ученых и просто интересующихся последними достижениями советской науки.

Председатель негромко ударил молоточком по стоящему перед ним гонгу и объявил:

– Уважаемые коллеги и приглашенные, слово для доклада предоставляется академику Ефрему Ивановичу Антипину. Прошу вас, Ефрем Иванович, на трибуну.

– Благодарю вас, Алексей Ермолаевич, – поклонился Председателю Ефрем Иванович, – за предоставленную возможность донести до уважаемых коллег весьма важную информацию. Полгода назад на Луне вблизи станции «Циолковский» произошел трагический инцидент, в результате которого погибли три члена лунной смены. По официальным каналам сообщили, что причиной стала неисправность «Лунохода-4», на котором наши космисты обследовали кратер Эльба, а точнее, так называемую «Лунную магнитную аномалию» – предположительно выход на поверхность протуберанца железных руд с показателем намагниченности около восьми гауссов. Однако реальная подоплека трагического инцидента по нашей просьбе была на некоторое время закрыта от широкой общественности. Но сегодня я готов полностью раскрыть имеющуюся у нас информацию.

В зале зашумели. Академики склонялись друг к другу и о чем-то перешептывались. В амфитеатре некоторые, особо нетерпеливые, даже привстали на своих местах, дабы лучше разглядеть возникшее на демонстрационном экране изображение.

– Как мы теперь понимаем, – продолжил Ефрем Иванович, – источник сильнейшего магнитного поля располагался вблизи космического корабля, прилунившегося или упавшего на лунную поверхность несколько сотен тысяч лет назад.

От столь поразительного известия некоторые из академиков тоже вскочили со своих массивных кресел, перегнулись к стоящим перед ними экранам телевизоров, дабы близоруко рассмотреть расплывчатое черно-белое изображение.

– Инопланетный корабль выглядел следующим образом. – Ефрем Иванович чиркнул световой указкой по экрану, на котором появился рисунок тушью – странного вида асимметричная загогулина, которой было сложно подобрать хоть какую-то земную аналогию. Словно из какого-то сложного механизма извлекли странного вида деталь.

Ефрем Иванович продолжил:

– Следует уточнить, что источником сильнейшего магнитного поля оказался не сам корабль. Вблизи находился раскоп, на дне которого располагалась опорная плита, которая и являлась пресловутой ЛМА. Плита также имеет искусственное происхождение, но ни ее назначения, ни какое отношение к ней имели инопланетяне, выяснить пока не удалось. Но была высказана гипотеза, что плита являлась лишь основанием для чего-то еще и что именно это инопланетяне демонтировали и погрузили на свой корабль.

И хотя академик не уточнил, кому принадлежала эта гипотеза, ни у кого в зале заседаний не возникло сомнений, что именно Ефрем Иванович ее и выдвинул.

– К сожалению, в результате инцидента корабль был разрушен. В нашем распоряжении оказались только фрагменты его обшивки и свидетельские показания выжившего члена экспедиции. С его слов и восстановлен первичный вид находки. За эти полгода проведена огромная работа по изучению фрагментов инопланетного корабля. Подробный доклад о результатах физико-химического анализа будет представлен уважаемым академикам завтра утром, но уже сейчас можно сказать, что с подобными технологиями мы до сих пор не сталкивались. Откуда мог прилететь корабль и с какой целью? Конечно, здесь мы погружаемся в область гипотез, но некоторые факты все же склоняют к мысли, что мы имеем дело с цивилизацией, чей дом находится в Солнечной системе.

– Марсиане? – спросил седовласый академик.

– Венера? – предположил его более моложавый коллега.

– Фаэтон, – ответил Антипин, чем вызвал очередной взрыв шума как в зале, так и на галерках. – Именно так, коллеги. Планета, которая когда-то существовала на орбите между Марсом и Юпитером, пока приливное действие гиганта не разрушило ее и не превратило в пояс астероидов. Вероятно, угроза гибели их планеты и заставила жителей Фаэтона отправить корабль к Земле, а вполне вероятно, и к другим планетам земной группы – Марсу и Венере. Невозможно установить, что произошло с кораблем, оставшимся на Луне, – поломка или попадание метеорита. Но, исходя из нашей гипотезы, следы цивилизации Фаэтона следует искать на Венере или Марсе, причем именно Марс нам кажется более вероятным местом, куда могли переселиться жители погибающей планеты.

– Почему вы считаете, что гипотетические жители гипотетического Фаэтона совершили гипотетический исход именно на Марс, а, скажем, не на Землю? – тихий голос академика Казанского прервал Ефрема Ивановича.

– Ко времени гибели Фаэтона Марс представлял вполне пригодную для колонизации планету, то есть обладал плотной атмосферой и водой. По его поверхности текли реки и даже плескались моря, как это неопровержимо доказано нашими автоматическими станциями. Но вы правы, уважаемый Петр Александрович, мы пока блуждаем в лабиринте зыбких гипотез. Поэтому суть нашего предложения в том, чтобы в самые сжатые сроки организовать и послать экспедицию на Марс. Ее основной задачей должен стать поиск следов цивилизации Фаэтона, которая когда-то могла колонизировать эту планету. Кроме того, это станет огромным вкладом в наши знания о других планетах, не говоря уже о том, что будет организован постоянный форпост человечества на Марсе.

– Позвольте, уважаемый Ефрем Иванович, – приподнялся со своего места руководитель экономической секции Академии. – Экспедиция на Марс – дорогое удовольствие. Бюджет Академии наук сверстан на пятилетку и в нем заложено финансирование арктического проекта. Откуда вы предлагаете взять дополнительные средства?

– Предлагаю выйти с ходатайством в Совет министров об изменении статей бюджета Академии, – хладнокровно сказал Ефрем Иванович. – Ввиду внезапно открывшихся обстоятельств. Считаю, мы должны сместить приоритеты Академии с близлежащих целей на более перспективные.

– Что вы предлагаете конкретно, Ефрем Иванович? – спросил Председатель.

– Предлагаю урезать расходы на арктический проект и направить эти средства на организацию марсианской экспедиции.

Академики ошеломленно молчали, переглядывались друг с другом. На галерках крикнули: «Браво! Вперед, на Марс! На Марс!»

– А ведь я этого ожидал, – раздался тихий голос Петра Александровича. – Я ожидал, что мой арктический проект не оставит в покое наших смелых мечтателей, которые не задумываясь предпочтут журавля в небе синице в руках. Уж поверьте, Ефрем Иванович, если бы не этот гипотетический корабль на Луне, то вы бы откопали в Гоби динозавра с дыркой от пули в черепе и объявили о необходимости организации экспедиции к Проксиме Центавра, откуда в мезозойские времена прилетели инопланетные охотники на динозавров. А если бы не нашли череп, то отыскали что-то еще, потому как вам претит сама мысль о том, что ближние и практические цели, которые уже в ближайшие годы принесут советским людям новые и неисчислимые богатства, которые создадут крепкий фундамент для окончательной фазы перехода от социализма к коммунизму, которые…

Петр Александрович говорил и говорил все тем же тихим голосом, но от этого нисколько не страдала неопровержимость его аргументов. Он с методичностью иезуита-теолога вбивал гвозди в то, что хоть как-то могло бросить тень на саму идею о существовании высшей божественной силы.

И когда он закончил говорить, Председателю ничего не оставалось как только поблагодарить Ефрема Ивановича за интересный доклад, который несомненно будет изучен самым внимательным образом, а статьи расходов на исследования по данной тематике будут заложены в бюджет Академии в следующей пятилетке.

Удар молоточка по гонгу закрыл собрание.

Глава 4
Дочь солдата

Мама лгала ей, рассказывая про отца – военного летчика. В доме не имелось ни одной его фотографии военного времени, поэтому Зоя верила ей на слово. Раз мама сказала, значит, так оно и есть. Наверное, именно поэтому она и записалась в аэроклуб.

Ей нравилось летать. Нравилось ощущение отрыва от земли, когда все тяжелое, материальное остается там, внизу, а перед тобой распахивается бескрайнее синее небо. Ты словно птица – свободная, сильная, смелая. И даже тогда, когда мама все же призналась, что отец не имел никакого отношения к авиации, это ничего не могло изменить – Зоя хотела быть только летчиком. Военным летчиком.

Зоя не могла понять – почему она думает об этом сейчас? В своей квартире лежа на диване и уставившись в потолок. Фоном работал телевизор, сообщая о новых достижениях советских целинников, собравших очередной миллион тонн заполярной пшеницы, об успехах химизации промышленности и сельского хозяйства, в результате чего на сорок процентов увеличился выпуск товаров – хороших и нужных, а плодородие почв возросло на шестнадцать процентов, о запуске очередной термоядерной станции в Комсомольске-на-Амуре, которая должна с лихвой перекрыть дефицит электроэнергии в Сибири, об успехах космистики и выведении на орбиту Венеры нового спутника, которому предстоит исследовать поверхность далекой планеты.

Страна жила мирной, созидательной жизнью, и вряд ли в этом потоке новостей нашлось бы место тому, что произошло над проливом Цугару всего лишь сутки назад. Хорошо это или плохо? Зоя не знала.

Ей исполнилось шесть лет, когда война в основном закончилась. Где-то далеко-далеко, на берегах океанов, она еще тлела, но жизнь постепенно перетекала из военной в мирную, гражданскую. Возвращались эшелоны солдат. Расчищались и восстанавливались разрушенные города. Но она мало что помнила о тех годах. Детская память милосердно забывала плохое, а поскольку от тех времен остались лишь обрывочные картинки, то можно предположить – плохого было намного больше, чем хорошего.

Разве что День Победы крепко врезался ей в память, и то исключительно в конфетно-сахарном виде. День, когда она в первый раз попробовала настоящую конфету, которую мама сунула ей в рот – еще сонной, мало что понимающей, недовольной, что ее разбудили посреди ночи, слегка испуганной плачем матери, хотя ее слезы были всего лишь слезами счастья. Победа! Победа! Вкус непередаваемой сладости во рту, с которой не сравнятся ни свекла, ни сушеные яблоки, ни самодельная пастила из картофельных очисток.

Последствия долгой и кровопролитной войны ощущались во всем. Мама говорила, что людей на улицах городов стало заметно меньше, чем до войны. Особенно не хватало мужских рук, ибо сколько мальчиков, юношей, мужчин полегло, освобождая Советский Союз от фашистов на Западе и от самураев на Востоке! Сколько жизней пришлось отдать, чтобы очистить Европу, Китай, Индокитай, Японию. Война на два фронта вымотала страну, нанесла ей чудовищные раны. Победа далась с таким трудом, что и через десять лет после войны к станкам приходилось ставить вчерашних школьников, чтобы восстановить разрушенное народное хозяйство. Из-за огромной нехватки мужского населения было принято решение Совета министров СССР о широком привлечении в военные училища девушек, так называемый «косыгинский призыв», благодаря которому Зоя после года обязательной трудовой повинности на Сталинградском тракторном уже примеряла форму курсанта Краснодарского высшего военного авиационного училища.

Для девушек на первых порах не было организовано отдельного проживания и отдельных бытовых надобностей. Спали, жили, гладились, подшивались в совместных с юношами кубриках, разве только в баню ходили раздельно – по женским и мужским дням. Да толку-то от этой раздельности – за время проживания коммуной так друг на друга насмотришься, что и нет у тебя никаких заветных тайн.

Потом быт наладился, девушки получили собственные кубрики, а на старших курсах они переходили из казарм в общежития. Никаких эксцессов от подобного быта, разве что редких приступов стыдливости, не возникало. Не для того они выбрали такую профессию – Родину защищать. Не для того садились за штурвал учебно-тренировочных «мигов» и «сушек», чтобы затем, в свободное от теоретических и практических занятий время кокетничать и ухаживать друг за другом. Они – дети войны. И впереди их тоже ждала если не война, то тяжелая и опасная военная служба. И этим все сказано.

Получив звездочки лейтенанта и со всеми положенными ритуалами обмыв их во время выпускного, Зоя отправилась на далекий Хоккайдо в дивизию истребителей-перехватчиков Отдельной армии ПВО, на самый форпост противостояния стран социалистического мира и капиталистического лагеря. В свою первую летную часть.

И последнюю.

Зоя встала, прошла на крошечную кухню, набрала в стакан воды, выпила. Прижалась лбом к холодному кафелю. Даже хорошо, что она одна. Как молодой специалист по приезде она сразу получила отдельную квартиру в недавно отстроенном в военном городке доме. Ей это казалось невероятной роскошью! Она никогда не жила в собственной квартире. С мамой они переезжали из барака в барак, существуя в условном личном пространстве, отделенном от других семей занавесками, а в лучшем случае тонкой фанерой. Потом – общие кубрики летной казармы, комната в общежитии на четырех курсанток. И вот – целая квартира! И не беда, что все казенное и выдвижное – выдвижные шкафчики, выдвижные полочки, выдвижные столы, выдвижная кровать, чтобы скрадывать крошечность жилого помещения, создать иллюзию простора.

Получив ключи от квартиры, Зоя по подсказке работника КЭЧ пошла в службу проката и взяла радиоприемник, телевизор, фотоаппарат, магнитофон, кастрюли, посуду и еще какую-то ерунду, просто потому что на нее упал взгляд. Глаза разбегались от представленного на полках изобилия. Потом, как оказалось, половина из взятого ей не пригодилась, пришлось вернуть обратно фотоаппарат – фотографировать она не умела, магнитофон – никаких записей у нее не было, а музыки достаточно и так – поймай в радиоприемнике музыкальную волну и слушай на здоровье. Да и посуда зачем ей? Готовить она не умела, всю жизнь на маминых супах, а затем на казенных харчах, в том числе и здесь – в офицерской столовой. Да и когда ей заниматься хозяйством? Служба. Служба на границе.

Санин.

Лихой, смешливый, надежный, как скала.

Она как сейчас помнит их первую встречу, когда отбилась от группы новоприбывших и новоиспеченных лейтенантов, гуськом ходивших за дежурным офицером, который, пока комэск был занят на оперативке, показывал их новое место службы, и пошла вдоль ряда новеньких «Су-17», только-только поступивших на вооружение и с которыми они не успели познакомиться в училище.

– Эй, молодежь, – раздался голос из открытой кабины, и Зоя увидела улыбающегося белобрысого парня, едва ли старше ее. – Новенькая?

– Так точно, новенькая, – сказала Зоя.

– Таких железных птиц уже видела? Летала?

– Не видела и не летала, – ответила Зоя. Парень ей понравился. Широкая улыбка, светлые глаза. И ни капли превосходства матерого летчика над зеленым выпускником.

– Хочешь попробовать? – предложил парень и выбрался из кабины. Легко спрыгнул на землю. – Дыхательные аппараты нового типа тоже еще не освоили?

– Нет, – качнула головой Зоя, не веря, что ей разрешают сесть в кабину.

– Взлетай, – парень слегка хлопнул ее по спине, будто придавая ускорение.

И она взлетела.

Компоновка приборов оказалась совершенно незнакомой. Некоторые из циферблатов были ей непонятны – для чего они? Что показывали? Но это ерунда. Несколько полетов с инструктором, и она все поймет, все узнает. Главное – вот оно! Боевой истребитель! Зоя робко потрогала штурвал.

– Самое трудное – дышать, – сказал склонившийся над ней парень, помогая застегнуть ремни и приладить дыхательную маску. – Что-то конструкторы намудрили – на дозвуке и сверхзвуке одно мучение, словно из коровьего вымени дышишь. – Зоя хихикнула от столь образного сравнения. – Зато на гиперзвуке воздух в тебя манной небесной вливается. Готова?

Зоя задержала дыхание и кивнула.

Как она ошибалась!

Ей показалось, что сознание к ней вернулось только на раскаленном асфальте взлетной полосы, куда ее усадил Санин (а это был он), но Санин клялся и божился, что испытание дыхательной маской, которое обязаны пройти все вновь прибывшие в часть новоиспеченные летчики, дабы служба медом не казалась, Зоя достойно выдержала и сама выбралась из кабины и спустилась по приставной лесенке на спасительную землю. И если он, Санин, ей помогал, то совсем немного. Чуть-чуть. Поддержал под локоток. Делов-то.

А кто ей поможет сейчас? Дыхания не было. Воздух встал твердой неподвижной пробкой поперек горла – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кто поддержит под локоток? Ведь Санина больше нет. Нет совсем. Даже тела. Даже кусочка тела. Даже чертова кусочка обшивки. Канул. Исчез. Испарился. Отдал свою красивую, такую нужную его семье жизнь в обмен на никчемную, никому не нужную жизнь Зои.

И лишь назойливый телефон продолжал напоминать – жизнь продолжается. Нужно добраться до низенького кресла, опуститься на его полосатое седалище, взять трубку, прижать к уху и попытаться понять – кто говорит? Кому говорит? А самое главное – что говорит?

– Так точно, – Зоя разлепила спекшиеся губы. Дыхание незаметно вернулось. – Есть немедленно прибыть к командиру эскадрильи в штаб. Не в штаб? Домой? Хорошо, есть прибыть к командиру эскадрильи домой.

Командир эскадрильи Василий Иванович Чкалов с семьей проживал, как и весь командный состав, в старом общежитии – приземистом, угрюмом одноэтажном здании, наследнике тех самурайских времен, когда здесь располагалась японская авиационная часть, а с аэродрома взлетали одни из лучших истребителей Второй мировой войны – «Зеро».

Дети гомонили и бегали по общему коридору, раскатывали по нему на велосипедах и досках на колесиках, а кто-то даже пытался, разогнавшись и бухнувшись животом на санки, сдвинуть их полозья по натертым фиолетовой мастикой доскам. Пахло сложной пищевой смесью общей кухни, сушившегося под высоким потолком белья. Общим туалетом тоже попахивало. Скудный свет сочился в окошки-амбразуры, прорезанные под потолком, а от плотных клубов пара из постирочной становилось еще темнее. Зое пришлось постоять, прежде чем глаза после яркого света дня привыкли к сумраку командного общежития.

В ноги ткнулась огромная грузовая машина, в кузове которой восседал карапуз, такой толстый, будто составленный из шаров и складок.

– Вы к кому? – деловито осведомился он.

Как разговаривают с детьми, Зоя не представляла, поэтому ответила будто взрослому:

– Прибыла по вызову командира эскадрильи полковника Чкалова, – разве что каблуками не щелкнула, ну да это и по уставу не полагалось.

– Там, – ткнул пальчиком-сосиской карапуз, – отойди с дороги.

Зоя постучала в обшарпанную, щелястую дверь и, дождавшись разрешения, шагнула через порог.

Узкую комнату делали еще уже кровати, стоящие по бокам. Между ними у окна притулился стол, еле-еле туда втиснутый. Около стола – табуретка, на которой спиной к Зое и восседал Василий Иванович, копаясь в древней швейной машинке. Никого, кроме него, в комнате не было, но это не добавляло ощущения простора. Зоина квартира казалась огромным дворцом по сравнению со здешним аскетизмом.

– Садись, – сказал не поворачиваясь Василий Иванович, – я сейчас. На кровать прямо и садись, стульями не разжились. Да и некуда их здесь ставить, эти стулья.

Зоя осторожно опустилась на край застеленной казенным одеялом кровати.

– Вот черт! – Василий Иванович звякнул инструментами, вытер руки промасленной тряпкой и развернулся к Зое. Она сделала попытку встать и по-уставному отрапортовать о прибытии, хотя понимала, что беседа будет не уставной, а очень даже личной.

Василий Иванович крякнул, достал из кармана коробку «Казбека», прикусил папиросу, чиркнул спичкой.

– Ты ведь знаешь, что Санин получил направление в отряд космистов? – спросил Чкалов.

– Так точно, товарищ полковник, – сказала Зоя. – Знаю.

– Ты ведь тоже подавала заявление и проходила комиссию?

– Так точно, товарищ полковник. Проходила.

Василий Иванович поморщился, но продолжил:

– Значит, так, лейтенант. Поскольку возникла вакансия, а направить в распоряжение ГУКИ мы человека должны, то есть мнение, – он неопределенно пошевелил у виска пальцами, – направить в отряд космистов тебя.

– Так точно, товарищ полковник, – начала было Зоя, но только сейчас до нее дошло, что сказал комэск.

Ее? В космисты? За что?! Ее не в космисты надо направлять, а в три шеи гнать из армии. Рвать погоны перед строем и с позором вышвыривать из рядов офицеров.

Зое захотелось плакать. Потом – смеяться. Еще через некоторое время – дышать, потому как в горле опять образовался этот чертов плотный комок – надоедливый синдром гиперзвукового дыхания, когда в мгновения особого волнения организм вдруг принимает всплеск адреналина за команду перейти на это самое дыхание. Зоя по-неуставному ударила себя несколько раз ладонью в грудь. Встала, вытянулась по швам:

– Я недостойна столь высокой чести, товарищ командир эскадрильи. Мое недостойное поведение в бою стало причиной гибели товарища. Прошу наказать меня по всей строгости воинского устава.

Это оказалось последним, на что ее хватило. Все остальное время она прорыдала на плече Василия Ивановича, а тот отпаивал ее водой, горячим чаем с брусникой, затем опять водой и опять чаем, только на этот раз с чем-то остро-алкогольным. Мудр, ох, мудр был отец-командир, что не вызвал ее в штаб, а пригласил к себе домой. Знал, что дело кончится девчоночьими слезами и соплями, и пусть уж лучше эти слезы и сопли увидит и утрет он один, нежели сбегутся посмотреть на ревущего лейтенанта замполит, зампотех, ординарцы и дежурный по части.

– Успокоилась? – спросил Василий Иванович.

У Зои хватило сил только кивнуть. Мокрый платок она прикладывала к распухшему носу. Слезливое соплетечение, слава богу, подходило к концу.

– Немедленного ответа от тебя не требую. Подумай до утра. Я уже говорил на твой счет с членом военного совета, он не возражал. Уверен, что ты будешь достойной заменой Санина. Кто, если не мы? Так, товарищ лейтенант?

– Так, товарищ полковник, – прошептала Зоя.

Вернувшись домой, она долго стояла у окна, дожидаясь, когда из подъезда появится Настя с коляской. Ежевечерняя прогулка, которой не могла помешать даже смерть. Замшелые слова – «жизнь продолжается», которые в последние дни Зоя наслушалась на всю оставшуюся жизнь. У кого-то жизнь безвременно завершилась, а у кого-то она продолжается. Долгая счастливая жизнь. С прибытком. Вот какую ей честь оказали – отдали место, которое принадлежало Санину. А ведь Настя так радовалась, что они переезжают из «этой дыры», как она выражалась, в Москву! Надо ей срочно сообщить, поделиться:

– Ты знаешь, а в Москву из этой дыры поеду я! Я, может быть, все специально и подстроила, чтобы завладеть местом Сергея. Потому как своего места у меня отродясь не было и быть не должно. Потому как у дочерей предателей-перебежчиков не может быть никакого места. Дети за родителей не отвечают? Вот только живут они так, как родители, даже если их в глаза не видели. От предателей рождаются предатели, от героев – герои. Вот и сынок ваш будет героем, потому что его отец – герой.

По ступенькам стучала осторожно спускаемая коляска, а Зоя подошла к двери, взялась за ручку и продолжала говорить, говорить, говорить. То, что она никогда не скажет Насте. И на глаза ей не покажется. Нет в мире такой силы, которая заставит ее, Зою, открыть дверь на лестницу.

Она вернулась в комнату, достала листок бумаги и написала:

«Прошу уволить из рядов Вооруженных сил».

Глава 5
Три космиста

В романе Александра Дюма «Три мушкетера» главный герой Д’Артаньян ухитряется в первый же день в Париже быть трижды вызванным на дуэль. Сохранись и в наше время традиция выяснять недоразумения искусством фехтования, Зоя имела бы все шансы оказаться в ситуации храброго, но неуклюжего гасконца.

– Я опаздываю, товарищ сержант, – говорила Зоя. – Понимаете, первый раз в Москве, не рассчитала времени, хотела на Красную площадь, а еще в Музей космистики.

– Понимаю, – невозмутимо отвечал товарищ сержант, сверяя пропуск с длинным списком, – но порядок есть порядок. Вот, есть – лейтенант Громовая. Вы?

– Я!

– Можете проходить. Во-он там лифт, а во-он там узкий проход в заведение, если вам не терпится. И осторожнее, пожалуйста, у нас наплыв школьных экскурсий…

Зоя буквально выхватила пропуск и быстрым шагом, переходящим в бег рысцой, направилась к лифтам, где одна из створок готова была сомкнуться и отправить кабину ввысь. В последнее мгновение Зоя успела бочком протиснуться внутрь, где, кроме нее, оказался только маленький мальчик в кожаном комбинезончике. Мальчик стоял к ней спиной и изо всех сил тянулся до верхнего ряда кнопок.

Впопыхах Зоя как-то не сразу сообразила – что делает здесь ребенок, да еще с явным намерением оторваться от товарищей-школьников и уехать от них этаж на тридцатый? Или он, наоборот, собирается воссоединиться со своей группой, от которой отстал, засмотревшись на чеканку или модели космических кораблей, подвешенные под потолком в вестибюле? Но раз мальцу нужно, значит, нужно, решила Зоя – добрая душа.

– Сейчас, малец, я тебе помогу, – она подхватила его за бока и подняла ровно настолько (мальчишка оказался ужасно тяжел), чтобы его палец смог достать нужную кнопку. – Давай, жми…

Ничего жать мальчишка не собирался, наоборот, он принялся сучить ногами, извиваться, издавать странные звуки, вертеть головой так, что Зоя заметила у мальца аккуратно подстриженную бородку.

– Ой, – вскрикнула она, разжала руки, так что малец бухнулся на пол лифта, нелепо скрючился, напрягся, всхлипнул и повернулся к Зое побагровевшим и совершенно взрослым лицом. – Простите… простите…

Перед ней был, конечно же, не мальчишка, а очень маленький человечек с непропорционально большой головой с залысинами, глубокими морщинами на лбу и щеках. Ярко-красный рот шевелился, силясь нечто произнести, но человек не мог выдавить из себя ни слова. Не только от возмущения. От щекотки. Держа его за бока, Зоя невольно вызвала у него приступ смеха, от которого он не мог оправиться.

– Да как… – просипел он, – да как… вы… да как вы смеете… ой, да как вы…

Больше всего Зое хотелось провалиться сквозь пол от стыда. Но в голове продолжали настойчиво отстукивать стрелки, неумолимо приближаясь к назначенному сроку, и она вдавила пальцем кнопку с цифрой «34», рассудив: стыд глаза не выест, а опоздание на встречу – проступок несоизмеримо более серьезный, нежели переживаемая сейчас неловкость.

Человечек в комбинезоне тем временем выпрямился, зажмурил глаза, переполненные слезами, несколько раз глубоко вздохнул, притопнув ногой, будто делал какую-то странную зарядку. Зоя отступила к дверце лифта, прижалась к ней спиной, умоляя, чтобы отражаемый в зеркале огонек быстрее дополз до нужного ей окошечка, дабы не вступать с оскорбленным гражданином в диалог.

А, вот! Наконец-то!

– Простите меня! – крикнула Зоя напоследок, ударила рукой по кнопке, к которой, как ей показалось, и тянулся человечек еще там, внизу, успела выскочить, двери лифта сошлись перед ее носом, унося человечка на нужный ему этаж.

Несколько мгновений на то, чтобы забрать очередную порцию воздуха в грудь, развернуться на каблуках и рвануть по коридору туда, где, как сообщали указатели, и располагался нужный ей кабинет за номером «3412». Но недобрая и какая-то прихрамывающая сегодня судьба Зои сотворила все, чтобы ее мытарства никоим образом не завершились, а вовлекли девушку в цепь малоприятных столкновений.

Столкновений в прямом смысле. Ибо бегущая на всех парах Зоя внезапно врезалась в нечто колышущееся, тонкое, матерчатое, нырнула туда с головой, запуталась, забилась, будто птичка в силках, рванула изо всех сил и освободилась, при этом больно ударившись об пол коленями.

– Ох, – прокряхтел лежащий ничком человек, чей широченный плащ раскинулся в стороны, точно крылья, а трость с круглым набалдашником откатилась далеко к стене.

– Дедушка, дедушка, простите, я сейчас, – забормотала Зоя и, не поднимаясь с колен – некогда! – подползла к откатившейся трости, схватила ее и вернулась к упавшему.

Мамочка моя, да что же сегодня со мной такое?!

– Дедушка, вы не очень ушиблись? Я вам помогу…

– Ты уже мне помогла, внученька, – неожиданно молодым голосом сказал упавший, приподнялся, подтянул к себе плащ и с сомнением оглядел зияющую в нем прореху.

Дедушке было лет сорок. Сквозь прореху он посмотрел на Зою, которая стояла все еще на четвереньках и протягивала ему трость – ни дать ни взять верная овчарка принесла хозяину брошенную им палку.

Со стороны все это выглядело по меньшей мере потешно.

– Милостивая сударыня, – сказал человек в плаще, продолжая разглядывать Зою через дыру, – за подобные вещи в славном городе Париже пыль с ушей стряхивают даже дамам. Надеюсь, вы не станете возражать, если я пришлю к вам своих секундантов?

В горле у Зои пересохло, она покачала головой и спросила:

– Не подскажете, где кабинет тридцать четыре двенадцать?

В приемной кабинета 3412 сидел отнюдь не секретарь устрашающего вида, какого представляла себе Зоя, – прожженного в прямом и переносном смысле космиста, искалеченного суровыми испытаниями космических кораблей и опасными полетами в пояс астероидов до такой степени, что ему больше ничего не оставалось, как сидеть в подобном кабинете, сурово глядеть одним глазом на опоздавших и принимать пропуска ладонью-клешней. Строго говоря, в приемной никто не сидел, а только стояли, опершись задом на стол с неизменной печатной машинкой и счетно-решающим устройством, держа двумя пальцами мундштук с незажженной длинной сигаретой и внимая мягкому рокочущему голосу живого воплощения лучших качеств советской космистики.

– Вы даже не представляете себе, Лидочка, какого неимоверного труда мне стоило провезти эту шоколадку сюда, на Землю. Оттуда, с лунных высот, – живое воплощение лучших качеств советской космистики ткнул пальцем в потолок, – откуда не разрешается забирать ни грамма лишнего веса, я, памятуя, какая вы у нас прелестная сладкоежка, тайком, почти контрабандой, рискуя даже не жизнью – что жизнь для космиста! – а собственной репутацией, которая, поверьте, Лидочка, для меня гораздо важнее собственной жизни, спрятал, пронес, укрыл, сберег вот эту плитку, дабы вручить ее вам и только вам.

– Ой, Аркадий Владимирович, балуете вы меня, – жеманно сказала Лидочка, принимая шоколад и с любопытством осматривая невзрачную обертку.

– Обратите внимание, Лидочка, вот на эту печать, – Аркадий Владимирович осторожно показал, словно невзначай коснувшись пальцем руки Лидочки, – эту печать можно использовать только для спецгашения особо ценных марок на станции «Циолковский». Это так называемая Большая Круглая Печать, все с заглавной буквы, которая хранится под строгим контролем в сейфе начальника экспедиции и извлекается оттуда с соблюдением строжайшего церемониала только тогда, когда специальная ракета с грузом почтовых марок прибывает с Земли. Но, как вы понимаете, я решил украсить столь простую обертку лунного шоколада еще и оттиском Большой Круглой Печати, и не спрашивайте, умоляю, Лидочка, – Аркадий Владимирович театрально прикрыл глаза тыльной стороной ладони, – чего мне это стоило! Каких трудов и треволнений…

Грохот упавшего с низкого столика дипломата нарушил романтическую идиллию соблазнения юной секретарши матерым космическим волком. Дипломат обрушился на пол, распахнул широко пасть с отлетевшими замочками и изрыгнул неимоверное количество одинаковых плиток шоколада в одинаковых невзрачных обертках с одинаковыми оттисками одинаковых Больших Круглых Печатей, по кругу которых шла надпись: «Шоколадная фабрика „Большевичка“, Калуга».

Кто виноват?

Нетрудно догадаться.

Невозможным образом зацепившаяся за ножку столика носком ботинка лейтенант войск ПВО Зоя Громовая, наконец-то прибывшая в место предписанного ей назначения. Путь до высоких дверей в кабинет 3412 ей теперь устилала сладкая дорожка лунного шоколада.

Воцарившееся молчание нарушил потусторонний голос:

– Лидия Федоровна, там уже все собрались? Приглашайте товарищей в зал совещаний и организуйте чай с лимоном и бубликами. Ну, все как полагается.

– И с шоколадом, – почти язвительно сказала Лидочка, наблюдая, как Аркадий Владимирович пытается уместить обратно в дипломат богатую россыпь продукции калужской фабрики «Большевичка».

Когда в зал заседания бодрым шагом вошел человек, завернутый в плащ и с тростью, Зоя поняла, что у нее проблемы, а когда дверь тихо приоткрылась и в нее проскользнул маленький человечек в комбинезоне, просеменил к пустому креслу и ловко в него запрыгнул, будто в седло, она окончательно убедилась, что погибла.

Три пары глаз внимательно и, как ей показалось, презрительно, ее рассматривали. Она крепче сжала подлокотники кресла, натянуто улыбнулась и произнесла нечто подобное:

– Здрась-те…

– Ну, и тебе здравствуй, дитя, – величественно сказал Аркадий Владимирович.

– Привет, торопыга, – усмехнулся пока безымянный человек с тростью.

– Здоров, – буркнул маленький человечек и, поколебавшись, добавил: – Выскочка.

Под взглядами этих трех матерых космических волков, а в том, что они таковы, сомневаться не приходилось, иначе не сидеть им в этой комнате, Зое хотелось встать, щелкнуть каблуками, вытянуться в струнку, приложить пальцы к пилотке и официально принести извинения за причиненные товарищам космистам трагические неудобства (ага, она именно так и квалифицировала все происшедшее – «трагическое неудобство»). Она даже привстала, но дверь в зал заседаний распахнулась и вошли двое. Теперь поднялись все они, обмениваясь с вошедшими крепкими рукопожатиями.

– Вы ведь Зоя Громовая? – уточнил моложаво выглядящий человек в идеально подогнанном костюме. – Очень рад, что удалось столь оперативно найти дублера для… как, Борис Сергеевич?

– Должен был лететь Санин, товарищ Председатель, Сергей Санин, – подсказал вошедший с ним человек с мужественным лицом и короткими волосами с обильной сединой. Его щеки прорезали глубокие вертикальные морщины.

– Да-да, трагическая случайность. Но, надеюсь, вы сможете достойно заменить своего товарища, товарищ Громовая. Так?

– Так точно, товарищ Председатель, – отчеканила Зоя. – Приложу все усилия, товарищ Председатель.

Председатель от того, чтобы занять место во главе массивного и длинного стола под зеленым сукном и с бронзовыми писчими принадлежностями (бронзовым было даже счетно-решающее устройство) под портретом Юрия Гагарина и Константина Эдуардовича Циолковского, уклонился и предложил расположиться вокруг низенького столика, на котором заботливая Лидочка расставляла чайнички, кофейники, чашечки и вазочки с вареньем. Лунного шоколада не наблюдалось.

– В неформальной, так сказать, обстановке, если не возражаете, товарищи космисты, – сказал Председатель.

Товарищи космисты не возражали, в том числе и Зоя, которая с легким волнением приняла данное почетное звание и на свой счет.

– Прежде всего позвольте представить вам вашего командира – Мартынова Бориса Сергеевича, – Борис Сергеевич кратко кивнул. – По ряду причин, – продолжил Председатель, наливая себе чаю, – уважительных причин, я бы уточнил, присутствующие здесь товарищи космисты несколько опоздали на основную церемонию представления.

Почему-то Зоя со стыдом приняла сказанное исключительно на свой счет.

– Товарищ Председатель, я… – она запнулась, не зная как лучше сформулировать – сначала она написала заявление на увольнение из армии, воспользовавшись правом, данным ей Законом о сокращении Вооруженных сил СССР, в просторечии именуемым «миллион двести», поскольку именно на такое количество предусматривалось сокращение, но потом… что потом? Потом она передумала.

– Я повторяю, – прервал Зою товарищ Председатель, – причины были у всех уважительные – у кого лечение в госпитале, кстати, как ваше самочувствие, товарищ Багряк?

– Полностью реабилитирован медицинской комиссией – беспощадной, но справедливой, – отчеканил человек в плаще. Тросточка упиралась в пол, а ладони он сложил на набалдашнике – ни дать ни взять средневековый рыцарь, опирающийся на верный боевой меч.

– А как же тросточка? – показал глазами Председатель. – Там, – он кивнул в потолок, – не помешает?

– Даже поможет, – усмехнулся Багряк, но уточнять, чем и как в неназванном «там» поможет его трость, не стал.

– У вас, Аркадий Владимирович, если не ошибаюсь… – начал было товарищ Председатель.

– Не ошибаетесь, товарищ Председатель, – торопливо перебил Аркадий Владимирович. – Об этом и упоминать смешно, так что, если вы не возражаете, мою причину опоздания просил бы не упоминать.

– Да-да, Аркадий Владимирович, конечно, – сказал Председатель, отхлебнул чай, хрустнул сушкой. – Угощайтесь, товарищи, угощайтесь.

– У меня все просто, – сказал маленький человечек. – Я был в рейсе. Доставлял модули автоматических заводов в Пояс астероидов. Биленкин нарасхват, – добавил человечек. – Без ложной скромности скажу: все Управление рыдало крокодильими слезами. Вот такими, – человечек показал.

– Сам себя не похвалишь, – усмехнулся Борис Сергеевич.

– Я не хвалюсь, товарищ командир, – последнее обращение Биленкин особенно подчеркнул, – я констатирую факты, товарищ командир. И как только до меня донеслись слухи, я немедленно сказал себе – это дело по плечу только товарищу Биленкину. Но товарищ Биленкин человек гордый и уважает субординацию и свободу выбора вышестоящего начальства. Поэтому товарищ Биленкин набрался терпения и продолжил выполнять все возложенные на него Космофлотом обязанности, вовсе не принимая позиции к низкому старту, чтобы по первому свистку кадровой комиссии броситься сломя голову получать предписание в ГУКИ.

– Да-да, Игорь Рассоховатович, – торопливо вклинился в речь Биленкина Председатель. – Я все знаю. Вы ничего не ждали, вы отправились в рейс, доставили ценное оборудование нашим сталеварам, за что честь и хвала вам. Но, прежде чем мы продолжим с постановкой задачи, у меня имеется персональный вопрос к новичку не только в нашей команде, но и в космической отрасли. Ответите, Зоя?

– Постараюсь, – она облизнула пересохшие от волнения губы. Вот он – долгожданный экзамен! Ведь не может так быть, чтобы ее, Зою Громовую, самого обычного лейтенанта, вот так запросто приняли в отряд космистов. И от того, как она ответит на вопрос товарища Председателя, ее ждет… ее ждет…

– Скажите, Зоя, зачем нам нужен космос? Нам, я имею в виду советских людей, наших товарищей по странам народных демократий, все прогрессивное человечество. Ведь не секрет, что на Земле еще столько проблем, что некоторым кажется, будто завоевание космоса – слишком расточительное предприятие? У нас, в СССР, когда после войны минуло столько лет, еще сохранились разрушенные районы, города, которые требуют восстановления. Да мало ли других проблем! Может быть, вы, молодежь, считаете, что главное все же остается на Земле? Помните знаменитую полемическую статью Жилина в «Правде»? «Главное остается на Земле, или не могу поступиться принципами»?

Зоя кивнула. Потом набрала воздуха в легкие и заговорила. Ей показалось, что она говорила ужасно долго. И бессвязно. И коряво. Перескакивая с фразы на фразу, заставляя мысль совершать нелепые и неуместные здесь фигуры высшего пилотажа. Но ее слушали не перебивая. Внимательно. Иногда кивая. Иногда улыбаясь. А когда она закончила, все какое-то время молчали.

– Дите, – наконец сказал Аркадий Владимирович.

– Выскочка, – возразил Биленкин.

– Торопыга, – заключил Багряк.

Глава 6
Броненосец с пробоиной под ватерлинией

– У меня остановилось сердце, – сказал Антипин Зое. – Слушай внимательно, что ты должна сделать. Во-первых, никакой «Скорой помощи»… Вообще никакой помощи, – он слегка сжал ее пальцы холодеющей рукой. – Никто не должен знать. Вообще. Повтори.

– Никакой «Скорой помощи». Никто не должен знать. Но, Ефрем Иванович, как же так…

– Не перебивай, – говорить Антипину становилось все труднее. – Академиков… перебивать… нельзя… Телефон… номер в кармане… найди…

Еле сдерживаясь, чтобы не разреветься, как девчонка, Зоя ощупала комбинезон Ефрема Ивановича.

Вот! Зоя достала бумажку. От руки написанные карандашом цифры. Ни имени, ничего. Просто телефон.

Жена, почему-то подумала Зоя.

– Скажи ему… – в горле Антипина заклекотало, Зоя вскрикнула, решив, что все, но Ефрем Иванович еще тише продолжил: – Скажи, чтобы сделал так, как договаривались… Он обещал… Повтори… задание…

– Позвонить по телефону и сказать… сказать… ой, мамочки… чтобы сделал так, как договаривались.

– Хорошо… не реви… солдат…

– Я не реву, – сказала Зоя, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Я вообще не умею реветь.

– Скажешь ему… где… тело…

Тело? Какое тело? Ах, тело…

– Я не брошу вас, – сказала Зоя. – Я не могу вас здесь бросить!

– Беги… Зоя… беги… – прошептал Антипин.

И Зоя побежала.

У входа в учебно-тренировочный корпус стоял добрейший Роман Михайлович в неизменной клетчатой кепке с козырьком, которую он не снимал, даже когда залезал в пустолазный костюм. Варшавянский посасывал пустую трубочку и рассматривал скачущих с ветки на ветку белок. Походил он не на врача экспедиции, а на пенсионера, приехавшего в дом отдыха слегка поправить здоровье. Зоя понимала, что вид у Варшавянского обманчивый, что он – героический человек, ветеран медицинской службы, спасший во время войны и мира сотни и сотни жизней, проводя в лютых фронтовых, а затем и космических условиях сложнейшие операции, но ничего не могла с собой поделать – походил он на пенсионера, вот хоть тресни.

– Пересдача? – спросил Роман Михайлович и огладил шкиперскую бородку.

– Да, – кратко кивнула Зоя, взялась за дверцу, но Варшавянский ее остановил:

– Филипп Артебалетович еще не подошел. Не торопитесь, постойте здесь, подышите воздухом.

– Хорошо, Роман Михайлович, – покорно сказала Зоя. Вот и сейчас она ощутила в себе странный импульс. Ей хотелось отклонить предложение Варшавянского, отговориться необходимостью еще разок проштудировать принципиальную схему движителя с лучевыми фотопреобразователями, будто чувствовала, что все неспроста. Ох, неспроста добрейший Роман Михайлович с раннего утра стоял здесь, будто поджидая Зою для разговора. Какого?

Варшавянский долго молчал, несколько раз вынимал трубочку, осматривал ее, будто убеждаясь, что в чашечке как нет табака, так и нет, вздыхал, прикусывал мундштук и со свистящим звуком втягивал воздух, словно то не трубка, а музыкальный инструмент.

– Вас что-то гложет, Зоя? – он так и выразился – «гложет». – Признаюсь, Зоя, я наблюдаю за вами, впрочем, как и за другими членами экипажа, но никто не вызывает у меня столь смешанного чувства, как вы.

Зое вдруг стало зябко, она судорожно потерла голые предплечья. Пару раз стукнула каблуком пружинящую землю, усеянную сухими еловыми иглами.

– С одной стороны, ваши физические и психологические тесты находятся в превосходной форме, иначе у меня имелись бы более строгие, нежели интуиция, доказательства или, по крайней мере, показания к дальнейшей вашей диагностике. Но с другой… мне крайне сложно сформулировать… Вас что-то гложет, Зоя. Некоторое время я думал, что всему причиной – гибель вашего напарника, из-за чего вы, может быть, считаете, что не совсем по праву заняли предназначенное ему место…

– Я, Роман Михайлович, – прервала было Зоя Варшавянского, но тот поднял ладонь, призывая к молчанию.

– Но дело, я уверен, не в этом, – сказал Варшавянский. – Может, вы сейчас даже думаете, что как раз в этом, это, так сказать, ваша убежденность. Но поверьте, Зоя, моему опыту военно-полевого хирурга, подобное ощущение, что на месте павшего товарища должны были быть вы, и чертовски несправедливо, что те, кто лучше нас, гибнут, освобождая место для таких, как мы, гораздо более… хм, не лучших, так вот, подобное чувство – самое распространенное. И что в нем самое хорошее – оно излечивается само. Оно придает нам силы жить не только за себя, но и за того парня, как в песне, помните?

– Но я именно так и думаю, Роман Михайлович! – не вытерпела Зоя. – Почти думаю… – тут же смутилась она.

– Почти? – усмехнулся Варшавянский. – Нет, милочка, у меня для вас не совсем приятное известие – дело отнюдь не в этом, как бы вы ни пытались себя убедить. Гибель лучших друзей придает нам силы, и вы из этой породы, я вижу. Подумайте, Зоя, ваша успеваемость – результат фактора икс, который я не могу пока распознать. И ваша, скажем так, некоторая отчужденность от остального экипажа – проистекает оттуда же. В иных условиях я бы настоятельно рекомендовал комиссии заменить вас дублером.

Зоя обмерла.

– Роман Михайлович, я… я обещаю… все зачеты… все тесты…

– Я же сказал – в иных условиях. И дело не в зачетах, не правда ли, уважаемый Филипп Артебалетович, – Варшавянский церемонно поклонился преподавателю, который пыхтя, словно разогревающийся ионный движитель, приближался к ним по тропинке.

– Неправда, уважаемый Роман Михайлович, – ответствовал Филипп Артебалетович. – Не расхолаживайте нашу замечательную молодежь. Она и так вся расхоложенная. Представляете, что сегодня заявила мне внучка? Что ей на лекции сказали, будто электроракеты – это уже древность. И что на смену идут фотонные прямоточники проекта «Хиус»! Представляете?! Вот вы, молодежь, – обратился Филипп Артебалетович к Зое, – можете с ходу назвать десять преимуществ ионных движителей над фотонными? Назовете, получите свой зачет, даже не заходя в класс, даю слово.

Пока Зоя запинаясь, потея, отдуваясь вспоминала и воспроизводила соответствующие пункты из соответствующего параграфа толстенного учебника за авторством, как нетрудно догадаться, Филиппа Артебалетовича Данило-Данильяна, сам Филипп Артебалетович будто ее и не слушал, продолжая беседовать с Варшавянским о медицинских тонкостях поведения тех, кому за шестьдесят (по возрасту), а Варшавянский ему отвечал, что здесь важнее не быть за сто и даже за восемьдесят пять (по весу). Данило-Данильян грустно поглаживал себя по животу, давно перешедшему в стадию «брюхо», и жаловался на то, сколько нам открытий чудных готовит кондитерская фабрика «Заря».

– Что же, – сказал Филипп Артебалетович, когда Зоя добралась до десятого пункта, – обещал так обещал. Благодарите внучку – «Хиус» ей, видите ли, подавай! На Венеру собралась, и не так, чтобы месяц туда, месяц обратно, а со скоростью света. Молодежь торопится жить! Зачетку вашу давайте.

Данило-Данильян наложил размашистую резолюцию, которая не желала умещаться в отведенных ей зачетной книжкой рамках:

– Получайте, хвостатое животное.

Сунув зачетку в карман, Зоя сделала попытку все же войти в учебно-тренировочный центр, но Роман Михайлович вновь ее остановил:

– Куда-куда?

– На центрифугу, потом в бассейн искусственной невесомости, затем…

– Сегодня у вас назначается выходной, – сказал Варшавянский. – Никаких перегрузок и прогулок под водой в пустолазных костюмах. Видите тропинку? – показал он.

– Вижу, – сказала Зоя.

– Вот вам назначение вашего экспедиционного врача – идти по ней, никуда не сворачивая, дойти до ее, так сказать, истоков и там… там… В общем, чтобы до вечера я вас здесь не наблюдал. Просто погуляйте, подышите свежим воздухом.

Так Зоя оказалась в Звездном. От тропинки то и дело ответвлялись утоптанные дорожки, что вели к стоящим среди ельника разнокалиберным зданиям из стекла и бетона, непонятно как вообще здесь построенным, ибо вековые деревья подходили к ним вплотную, а один неохватный гигант так вообще втиснулся в крыльцо парадного входа двухэтажного приземистого корпуса, отчего строителям пришлось придать ступенькам весьма замысловатые формы кривых второго порядка.

– Эй, не споткнись! – веселый окрик вывел Зою из задумчивости.

– Я из лесу вышел, был сильный жара, – прокомментировал состояние Зои некто с акцентом.

– Мальчики, перестаньте, может, девушка заблудилась. Ее надо сориентировать, – раздался девичий голосок.

– Космиста – ориентировать? – с сомнением вопросил еще один голос. – Они сами будь здоров как ориентируются. В пустоте.

– Вот именно, что в пустоте. А тут везде дома, монорельсы, автомобили. Даже космист растеряется. Девушка, да вы вверх смотрите, здесь мы, здесь.

В проеме недостроенного этажа стоял старый потрепанный диван, непонятно каким ветром занесенный на стройку. Зато с понятной целью – на нем расположилась ватага молодых, смеющихся, веселых и находчивых. Веселые и находчивые пили кефир и жевали бублики.

– Бригада коммунистического труда имени Рене Декарта приветствует вас, незнакомка из леса, – помахал рукой парень в ковбойке. – Мы мыслим и трудимся, а значит – существуем.

– Угу, – поддакнул сидящий рядом кудлатый и заросший бородой чуть ли не по глаза, – второй час раствор ждем. Никакой производительности труда.

– Ефрем Иванович обещал помочь, – сказала девушка в комбинезончике. – Академику стройтрест не откажет.

– Стройтрест господу богу откажет, если господу богу приспичит в выходной день продолжать заниматься творением, то бишь кладкой кирпичей, – хмуро сказал очкарик с жидкой, не в пример кудлатому, бороденкой.

– Девушка из леса, а вас как зовут? – спросил тот, что в ковбойке, судя по всему – бригадир.

– Зоя.

– Я – Гиви, – помахал кудлатый Зое. – Приятно познакомиться.

– Марлен, – назвался бригадир. – Тоже приятно познакомиться.

Очкастого звали Саша, а девушку – Тася. А их бригада коммунистического труда решила сегодня выйти на свою ударную стройку, дабы врезать (так Марлен выразился – «врезать») дополнительной ударной сменой по очередному неудачному эксперименту в области высоких энергий – настолько высоких, что Зоя даже и не пыталась понять суть эксперимента, но, по уверениям Гиви, он имел огромное народнохозяйственное значение.

Стройтрест, где засели не физики, а лирики и где до экспериментов дела не было, а было дело до выходных, которые наступали в строгом соответствии с утвержденным народным контролем графиком, то есть по воскресеньям и прочим красным дням календаря, подобного энтузиазма физиков не одобрял и всячески ретроградствовал, тормозя выполнение пятилетней программы партии и правительства по улучшению жилищных условий рабочих и молодых специалистов.

Подхлестывать лириков отправился Ефрем Иванович, которого вся бригада с огромным уважением и придыханием называла почему-то человеком эпохи Возрождения. Но почему – Зоя спросить постеснялась.

– А мы вот пока кефир пьем и бублики грызем, – сказала Тася. – Хочешь и тебя угостим?

– Можно с вами поработать? – неожиданно спросила Зоя. – Кирпичи я класть не умею, но хотя бы разнорабочим или даже чернорабочим. У меня сегодня тоже внезапный выходной выдался.

– Отчего же не поработать, – сказал Марлен. – Вы как, ребята? Не возражаете? Примем космиста в наши ряды?

– Космисты и физики – близнецы-братья, – сказал Гиви. – Кто из них более матери-природе ценен?

Ефрем Иванович оказался совсем не похожим на профессора, а вот на человека эпохи Возрождения, которого Зоя представляла себе исключительно по скульптурам Микеланджело, – вполне. Огромный, высокий, мощный, красивый, с раскатистым басом, похожий на броненосец. Он и появился эффектно – пешком во главе колонны грузовых автомобилей, которая двигалась за ним будто на майской демонстрации, изукрашенная красными флагами, транспарантами, воздушными шарами. И когда Ефрем Иванович взмахнул рукой, повернулся к колонне, уперев руки в бока и широко расставив ноги, – ни дать ни взять бравый капитан на мостике боевого корабля, – из машин посыпался веселый народ, строительная площадка в одно мгновение наводнилась людом и тектотонами, которые, мешая друг другу от брызжущего во все стороны энтузиазма, таскали мешки с цементом и гипсом, ведра с раствором, дранку, паркет, краски, метлы, лопаты и все, что еще необходимо для ударного выполнения задания пятилетки.

В толпу, кроме обычных тектоуборщиков, похожих на голенастых цыплят, затесалась пара роботов – самых настоящих, будто сошедших с экрана «Планеты бурь». Тектотонические механизмы исполняли роль шагающих кранов, поднимая на верхние этажи стройки огромные поддоны с кирпичами.

Бригада коммунистического труда имени Рене Декарта растворилась бесследно среди этого столпотворения. Зое лишь иногда казалось, что в водовороте окружающих лиц она выхватывает то кудлатую голову Гиви, то жиденькую бородку Саши. Она делала попытку прорваться к ним сквозь потоки чрезвычайно занятых замесами, покраской, штукатуркой и сантехникой людей, но не успевала. Наверное, она так бы и потерялась в ударном строительном хаосе, если бы за локоть ее не поймала Тася:

– Эй, Зоя, для тебя есть работа, – и повела ее на предпоследний этаж, где каким-то чудом оказался все тот же Ефрем Иванович, который мгновение назад раскатистым басом раздавал указания людям, тектотонам и роботам, проявляя невероятную осведомленность в тонкостях кладки кирпичей, доведения цемента до нужной консистенции, сварочных работах, подборе колера нужного тона и сотне других столь же важных условий качественного возведения жилых домов. – Вот, Ефрем Иванович, привела вам помощницу. Ее зовут Зоя, и она – космист.

– Антипин, – человек эпохи Возрождения крепко пожал ей руку. – Что, товарищ космист, внесем свою лепту в усиление поля коммунизма?

– Да, Ефрем Иванович, – сказала Зоя. – Только я ничего не умею.

– Великолепно! – восхитился Ефрем Иванович. – В наше время такая редкость встретить человека, который ничего не умеет! Поверьте, Зоя, даже мои еще совсем зеленые студенты воображают, что знают и умеют гораздо больше, чем их древний и замшелый профессор. Поэтому у меня просто руки чешутся ввести вас в чертоги знания и умения. Вот этот агрегат видите?

– Вижу, – сказала Зоя. – Полотер?

– Прекрасно! Почти угадали. В вас, Зоя, имеются задатки квалифицированного строителя. Это – циклеватель паркета. Устройство сложное, капризное, требующее высокой квалификации от его оператора. Наводит глянец на тот невзрачный паркет, на котором мы с вами стоим. Будем снимать с него стружку, а заодно я буду снимать стружку с наших физиков и лириков, не возражаете?

– Не возражаю. – Зоя с опаской рассматривала циклеватель, похожий на бронированный мотоцикл. Им не паркет выравнивать, а фронт превосходящих сил противника прорывать, настолько он походил на боевую машину.

– Вот и отлично! – Ефрем Иванович хлопнул в ладоши, затем слегка поморщился, потер грудь там, где сердце. – Объясняю ваши обязанности…

Вот так с шутками они приступили к совместному труду, и Зоя вдруг ощутила такую невероятную легкость на душе, что даже не верилось – до чего же огромный камень на этой душе лежал, не давая ни вздохнуть, ни разогнуться. И ей казалось, что этому празднику труда и энтузиазма не будет конца, и ничто не предвещало ему финал, особенно такой ужасный, когда Ефрем Иванович вдруг заглушил немилосердно ревущий циклеватель, за которым оставались горы стружки, собираемой Зоей в мешки, сгорбился, почти обмяк и как-то виновато сказал:

– У меня остановилось сердце…

Что случилось потом – Зоя помнила смутно. Она бежала, спотыкалась, падала, отталкивала, звонила, кричала, плакала, потом бежала обратно, туда, где над стройкой завис огромный вертолет, откуда на крышу спускались люди в халатах, а на борту вертолета почему-то не было никаких знаков медицинской принадлежности, а только надпись «Главсевморпуть» – загадочная и непонятная.

Назад: Воспитание космосом

Дальше: Глава 7 Журналисты