Глава 25

По воле врага рода человеческого

Они превосходно сражались в священной войне…

Летом 1260 года в Каир прибыли четыре монгольских посла. Они доставили распоряжения своего хозяина, Хулагу, приземистого, плосконосого и громкоголосого монгольского вождя, командовавшего монгольскими завоеваниями в Персии и Западной Азии, младшего брата великого хана Мункэ. Письма, написанные на арабском и расцвеченные цитатами из Корана, дышали не терпящей возражений властностью, типичной для монгольских ханов. Распоряжения свои Хулагу адресовал мамлюкскому султану Египта Кутузу: хан обзывал султана трусом и грозил ему уничтожением, если тот тотчас же не возьмется за ум и не преклонит перед ним колена.

«Вам известно, как мы завоевали огромную империю и очистили землю от беспорядка, ее осквернявшего», — писал Хулагу.

Вы не сможете скрыться от наших грозных армий. Куда вы подадитесь? Какой дорогой попытаетесь бежать? Наши кони быстры, наши стрелы остры, наши мечи подобны молниям, наши сердца тверды, как скалы, наши солдаты бесчисленны, как песок. Крепости не удержат нас, армии не остановят. Ваши мольбы к Богу против нас не подействуют. Нас не тронуть ни слезами, ни причитаниями. Спасутся лишь те, кто попросит нашей защиты.

Если вы своевременно и безоговорочно не подчинитесь, писал хан Кутузу, Египет падет, разделив судьбу всех прочих. «Мы разрушим ваши мечети и разоблачим бессилие вашего Бога, а потом мы убьем ваших детей и стариков», — угрожал Хулагу. Попробуете оказать сопротивление — и Египет ждут «чудовищные бедствия».

Хулагу не шутил, и тому было полно доказательств: продвижение монголов в Западной Азии не замедлилось. В 1255 году монгольские армии разгромили Анатолию, потушив последние очаги сопротивления Румского султаната, с которым воевали на протяжении пятнадцати с лишним лет. В декабре 1256 года воины Хулагу захватили горную крепость Аламут, персидскую резиденцию шиитской секты убийц-ассасинов. А в 1258 году из Багдада, давнишней религиозной столицы суннитского мира, пришли поистине ужасающие известия. В январе к стенам города явились монгольские всадники, они осадили Багдад и взяли его меньше чем за двенадцать дней, а ворвавшись внутрь, разгромили до основания: жгли древние здания и оскверняли мечети, разрушали больницы и уничтожили великую библиотеку, Дом Мудрости, где хранилось лучшее и крупнейшее в мире собрание книг. Тысячи бесценных томов и манускриптов выбросили в Тигр, воды которого, рассказывали, потемнели от чернил. Монголы убили как минимум сто тысяч человек, в том числе самого аббасидского халифа: Аль-Мустасима завернули в ковер и бросили под копыта лошадей — вероятно, для того чтобы не запятнать землю монаршей кровью. Эта безжалостная казнь уничтожила Аббасидский халифат, правивший суннитским миром на протяжении пяти с лишним столетий. Багдад, по словам хрониста Ибн Касира, «наикультурнейший из городов, превратился в руины, а немногие уцелевшие его обитатели пребывали в страхе и голоде, крайней нужде и бесправии».

После этой демонстрации силы в Ираке армии Хулагу — своего предводителя они теперь называли ильханом, а принадлежавшие ему провинции Ильханатом — двинулись в сторону Сирии. В 1259 году полководец Хулагу Китбука атаковал айюбидских эмиров, правивших городами-государствами Алеппо, Дамаском и Джазирой. Алеппо Китбука взял силой, после чего эмиры Хамы, Хомса и Дамаска безропотно покорились монголам. Но государства крестоносцев завоеватели не трогали, за исключением единственного налета на Сидон, когда они разрушили стены города и увели с собой три сотни пленников. И все равно христианские князья Боэмунд VI, правитель Антиохии и Триполи, а также его тесть, царь киликийской Армении Хетум, предпочли выкуп уничтожению, пообещав платить дань и сохранять лояльность ильхану в обмен на гарантии мира. Сирия безропотно ложилась под монголов. Довольный тем, что может переключиться на другие дела, Хулагу подался на восток и увел большую часть своих войск в Азербайджан, поближе к монгольской столице, где после смерти Мункэ в 1259 году назревал кризис престолонаследия. У него и мысли не мелькнуло, что правитель Египта Кутуз будет настолько силен — или глуп, — чтобы не покориться его требованиям. В Сирии оставался Китбука со своими двенадцатью тысячами всадников, готовыми наказать любого, кто осмелится бросить в их сторону хоть один дерзкий взгляд. Этого, считал Хулагу, будет достаточно.

Однако неповиновение оказалось именно тем выбором, к которому летом 1260 года склонился Кутуз — в немалой степени с подачи Бейбарса, одноглазого командира элитного корпуса мамлюков-бахритов. Партии Кутуза и Бейбарса противостояли друг другу в жестокой и беспринципной политической борьбе, разгоревшейся в Египте в первое десятилетие правления мамлюков. Более того, Бейбарс и его бахриты вернулись в Каир лишь недавно: несколько лет они копили недовольство в сирийском изгнании. Однако в момент, когда, казалось, на кону стоит судьба ислама в Восточном Средиземноморье, Бейбарс примирился с Кутузом и убедил султана, что на удар следует отвечать ударом. Поэтому летом 1260 года, когда монгольские послы зачитали султану высокомерные угрозы, предвещающие Египту неминуемую погибель, Кутуз ответил жестом, который ильхан, без всякого сомнения, должен был понять. Он приказал схватить послов Хулагу, разрубить их прилюдно надвое, обезглавить и повесить отрубленные головы гнить на каирских воротах Баб-Зувейла — там, где вывешивали останки обычных преступников. Хулагу считал Кутуза одним из «народа мамлюков, которые бегут от наших мечей». Но султан — под уговорами Бейбарса — убедительно заявил, что готов рискнуть и пойти против монгольских сабель.

Правители государств крестоносцев сочли перспективу вооруженного противостояния между монголами и мамлюками интересным и даже многообещающим поворотом событий. Боэмунд VI, князь Антиохии, не сомневался, что усохшие латинские государства не выстоят, если им придется в одиночку столкнуться с армиями Хулагу. Как писал из Акры весной 1260 года Фома Аньи, папский легат и епископ Вифлеема, близость «татар» к латинским государствам «парализовала [их обитателей] страхом при мысли о грозной каре Божьей». При первых признаках приближения монголов к Акре устрашенные горожане вырубили фруктовые сады вокруг города и поснимали надгробные камни с могил, чтобы укрепить ими городские стены. Когда Китбука громил Дамаск, правившие в Иерусалимском королевстве бароны и военные ордены предложили снабжать монгольскую армию продовольствием, лишь бы она не повернула в их сторону. Но такое умиротворение вряд ли сгодилось бы в качестве долговременной стратегии. Если бы мамлюки и монголы сосредоточились на войне друг с другом, рассуждали латиняне, государства крестоносцев от этого только выиграли бы.

Итак, когда в конце июля 1260 года Кутуз повел свою армию из Египта навстречу монголам, лидеры христиан придерживались стратегии подчеркнутого нейтралитета. Они позволили двенадцатитысячной мамлюкской армии, в ряды которой влились айюбидские солдаты, бежавшие из Сирии в Египет, спасаясь от монголов, свободно пройти по своим землям. Когда те шли мимо Акры, граждане даже снабжали их продовольствием. Так далеко, чтобы предложить египтянам военную поддержку и отправить своих солдат сражаться под знаменами султана, они не заходили, но в душе молились о победе мамлюков.

Поддержка египетских армий воздалась им сторицей 3 сентября, когда на равнине недалеко от Назарета, у оазиса под названием Айн-Джалут («Источник Голиафа»), силы Кутуза и Бейбарса сошлись с монгольскими всадниками Китбуки, в армии которого сражались пестрые отряды грузин, армян и двух мелких айюбидских эмиров. Два войска были примерно равны по численности, но у мамлюков имелся козырь: сирийские шпионы в рядах Китбуки донесли султану, что если он решительно атакует, то оба айюбидских эмира побегут с поля боя и перевес окажется на его стороне.

Когда битва началась, именно так и случилось. Как было обещано Кутузу и Бейбарсу, айюбиды, сражавшиеся вместе с монголами, бросили своих хозяев и бежали, что позволило армии мамлюков окружить противника. Кутуз отважно бился, сорвав с себя шлем, чтобы его люди могли его видеть, и подбадривал их криками: «О ислам! О Аллах! Помоги твоему слуге Кутузу одолеть монголов!» Аллах ответил на его молитву. В горячке битвы Китбуку зарубили, а голову его взяли как боевой трофей.

Лишившись командира, монгольская армия дрогнула и побежала, спасая свои жизни. Бейбарс во главе мамлюков-бахритов преследовал их несколько дней. Они кромсали на куски всех, кого смогли поймать, и поджигали поля, чтобы заживо сжечь беглецов, прячущихся в зарослях травы. Когда все было кончено, потери монголов убитыми достигли полутора тысяч, и армия, на которую Хулагу оставил Сирию, оказалась рассеяна по ветру. Дамаск и Алеппо тут же избавились от навязанных монголами губернаторов. Чиновников-мусульман, сотрудничавших с Хулагу, казнили. Похоже, монголы наконец столкнулись с достойным противником. «Натиск сарацин был таким яростным, что татары не могли ему противостоять», — писал франкский автор, известный как «тамплиер из Тира». На выручку франкам пришли мамлюки — кто бы мог подумать! Но вскоре облегчение крестоносцев сменится глубочайшей озабоченностью.

Союз Бейбарса и Кутуза, заключенный летом 1260 года, оказался крайне эффективен в противостоянии монгольской угрозе. Но это был союз по расчету, а не по любви. Не успела армия мамлюков покинуть Сирию, как он распался. В северном Синае, на пути из Айн-Джалута Кутуз в компании нескольких эмиров решил отклониться от основного маршрута и поохотиться на зайцев — занятие, к которому султан всегда питал склонность. Когда они удалились от войска на безопасное расстояние, Бейбарс поцеловал Кутузу руку, тем самым подав оговоренный заранее сигнал остальным эмирам, которые набросились на султана с мечами. Переворот был безжалостным и молниеносным. Кутузу перерезали горло, исполосовали его мечами и прикончили выстрелом из лука. Бейбарс обшарил тело и забрал у него султанские регалии, а затем вернулся в лагерь, где его провозгласили новым главнокомандующим. 22 октября армия во главе с Бейбарсом вернулась в Каир. Там он обосновался в цитадели и объявил себя султаном и законным преемником человека, которого только что прикончил.

Если верить помощнику и личному секретарю Бейбарса Ибн Абд аз-Захиру, народ Каира принял нового султана с восторгом: «Сердца подданных радовались, потому что Аллах вручил их заботам человека, который возьмет на себя долг священной войны и будет править ими справедливо и милостиво». Это была беззастенчивая ложь. На самом деле перспектива тирании бахритов привела народ в ужас, и Бейбарсу удалось успокоить людей лишь обещанием немедленно снизить налоги. Ему потребовались месяцы, чтобы стабилизировать ситуацию в Каире, закрепиться на египетском троне и наладить оборону Сирии от монголов. Но его успех в достижении этих целей будет иметь далеко идущие — и болезненные — последствия для будущего государств крестоносцев.

В 1260-х годах франкские владения на Востоке пребывали в ужасающем состоянии. Территориально они сократились чуть ли не до 16-километрового прибрежного коридора между Яффой на юге и Антиохийской гаванью Святого Симеона на севере. Защита границ почти целиком лежала на плечах военных орденов и их крепостей Монфор, Шато-де-Пелерин и Крак-де-Шевалье. Иерусалимское королевство — скорее уже королевство Акра — не видело своего монарха живьем три десятка лет. В 1260 году королем, по идее, был восьмилетний внук Фридриха II Гогенштауфена Конрад (Конрад III Иерусалимский, больше известный как Конрадин), но нога его на Святую землю так никогда и не ступит. Регентские обязанности исполняли латинские короли Кипра, но такую ситуацию вряд ли можно было считать нормальной. Временами дело доходило до полнейшего абсурда, как, например, между 1258 и 1261 годами, когда регентом Иерусалима был король Кипра Гуго II — мальчик младше самого Конрадина. От его имени правила мать, королева Плезанция, которая вскоре оскандалилась на все королевство, вступив в любовную связь с богатым рыцарем и известным правоведом Жаном Ибелином, графом Яффы, который ради нее бросил жену и детей.

По причине затянувшегося кризиса власти латинские территории существовали уже не столько как феодальное королевство, сколько как мелкие города-государства под управлением баронов, руководствовавшихся своими личными интересами. Правление регента при участии совета знати не могло заменить собой руководящую руку монарха вроде Балдуина II и Амори I, вершивших дела в период расцвета Иерусалимского королевства в XII веке. Королевство раздирали на части неизбежные политические расколы, которые в 1256 году вылились в полномасштабную гражданскую войну: конфликт, который вошел в историю как Война святого Саввы. Когда препирательства генуэзских и венецианских купцов из-за собственности в Акре переросли в вооруженные столкновения, бароны, военные ордены и крупные торговые корпорации Утремера разделились на враждующие лагеря. На море шли яростные сражения между венецианскими, пизанскими и генуэзскими кораблями, а в Акре и Тире вспыхнули уличные бои. Генуэзцы воевали с венецианцами, тамплиеры — с госпитальерами, а в крупных городах противники задействовали огромные осадные катапульты, причинив «много вреда друг другу и [разрушив] несколько домов».

На фоне этого разброда и шатания усиливался Бейбарс. Захватив власть в султанате, летом следующего года он уже был достаточно уверен в своих силах, чтобы строить далеко идущие планы. Начал он с князя Антиохии Боэмунда VI, чьей дерзости — поддержки монголов в преддверии битвы при Айн-Джалуте — султан не позабыл. В 1261–1262 годах армия мамлюков с целью устрашения вторглась в Сирию: пройдя в опасной близости от Антиохии, мамлюки атаковали гавань Святого Симеона, где, по словам секретаря Бейбарса Ибн Абд аз-Захира, «взяли порт, подожгли корабли… захватили гавань, убивали и брали в плен. Они превосходно сражались в священной войне». Одновременно Бейбарс отправил послов в Константинополь, поручив им изучить возможность заключить торговый договор и пакт о ненападении с новым императором Михаилом VIII Палеологом, который в июле 1261 года выставил вон последнего латинского императора Балдуина II, вернув Византии историческую столицу. Так что пусть в 1261 году Боэмунд VI еще числился правителем Антиохии, Бейбарс лишил его основного торгового порта и предпринимал шаги, чтобы помешать ему заключить союз с возрождающимся греческим государством. А дальше дела пошли еще хуже, гораздо хуже.

Бейбарсу в наследство достался долгосрочный мирный договор между Египтом и Иерусалимским королевством. Когда в 1265 году его срок истек, султан продлевать договор не стал. К тому времени Хулагу установил дипломатические отношения с правителями Запада — прежде всего с папой римским и с ветераном крестоносного движения королем Франции Людовиком IX. В 1262 году Хулагу писал Людовику, понося мамлюков на чем свет стоит и намекая, что, если только они его тронут, он вернется в Сирию и сокрушит их. Если что-то и было способно по-настоящему устрашить мамлюков, так это перспектива объединенного нападения на Египет и Сирию силами государства Хулагуидов и крестоносцев с Запада. Поэтому Бейбарс был твердо настроен придушить более слабую сторону предполагаемого союза так быстро, как это только возможно: в 1263 году он продемонстрировал свои намерения, разрушив церковь Девы Марии в Назарете (построенную на месте Благовещения) и пригрозив Акре. В тот момент большего султан сделать не смог, зато усердно готовился к тому дню, когда окрепнет настолько, чтобы пойти дальше.

В своих владениях Бейбарс изо всех сил старался утвердить себя в качестве благородного и щедрого мусульманского правителя, памятующего о мирных сторонах джихада: он строил библиотеки, школы, больницы и мечети, реформировал судебную систему, покровительствовал ученым, совершенствовал ирригационные системы, укреплял прибрежные оборонительные сооружения и улучшал инфраструктуру, восстанавливал исторические памятники, в том числе Купол Скалы в Иерусалиме, и учредил новую почтовую службу (барид), благодаря которой время доставки корреспонденции из Каира в Дамаск сократилось до четырех дней. В 1261 году он восстановил суннитский Аббасидский халифат, посадив на трон нового халифа — мелкого аббасидского аристократа, прекрасно подходившего на роль полезной марионетки. Церемония в Каире была пышной, но с тех пор мамлюки держали халифа под стражей, в состоянии блестящего королевского бессилия. Однако за пределами своих владений Бейбарс был прежде всего воином во главе милитаристского государства. С 1261 года и далее он сколачивал мощную и отлично вооруженную армию, способную вести военные действия вдали от дома, будь то с монголами, Айюбидами или франками. В 1265 году, когда истек срок действия мирного договора с Иерусалимским королевством, мамлюкский султан готов был пустить ее в дело.

Свою кампанию он начал с южной Палестины: из Газы пошел в сторону Яффы и в конце февраля 1265 года прибыл к стенам Кесарии. В ночь с 26 на 27 февраля армия Бейбарса окружила город, застав его жителей врасплох. Стража на стенах моментально потеряла самообладание и укрылась в цитадели, надеясь, что мощные гранитные укрепления и стены, защищавшие город с моря и за огромные деньги перестроенные Людовиком IX в 1250-х годах, задержат Бейбарса на время, достаточное, чтобы он потерял к Кесарии интерес. Тщетная надежда! Катапульты мамлюков обстреливали цитадель, а сам Бейбарс вскарабкался на церковную колокольню и пускал стрелы в каждого, кто осмеливался высунуть нос. Одновременно он отправил легкую конницу на перехват освободительной армии христиан, буде таковая появится, — однако перехватывать оказалось некого. Подмоги ждать было неоткуда, единственной реальной перспективой для франков было бегство. 5 марта, после осады, продлившейся меньше недели, защитники цитадели погрузились на корабли и морем отправились в Акру. Город они бросили на произвол судьбы. Победа досталась Бейбарсу почти без усилий.

Когда Кесария капитулировала, Бейбарс приказал своим людям сровнять город и цитадель с землей. В отличие от Саладина, сражавшегося с франками в 1180-х годах, Бейбарс не думал захватывать франкские города и передавать их в руки мусульман. Единственным — и важнейшим — военным преимуществом, которым располагали франки со времен краха империи Фатимидов в XII веке, было морское господство в Средиземноморье и немалое число портов, куда каждую весну прибывали с запада новые крестоносцы. Разрушив Кесарию, Бейбарс продемонстрировал, что выучил урок истории. Он собирался не просто брать города крестоносцев: он хотел навсегда лишить их возможности отправляться в крестовые походы.

После падения Кесарии соседнюю Хайфу покорили почти тем же манером. Еще через две недели войско Бейбарса появилось у стен огромной крепости тамплиеров Шато-де-Пелерин. Взять ее штурмом было невозможно, но, чтобы продемонстрировать тамплиерам, как мало он впечатлен их репутацией, Бейбарс разрушил жилые дома и другие строения, возведенные вне стен крепости. Затем он развернулся, двинулся обратно в сторону Яффы и 21 марта подошел к Арсуфу, где размещался гарнизон госпитальеров. Защитники города стояли насмерть под шквалом снарядов из катапульт, несколько раз им удалось поджечь осадные орудия Бейбарса. Но долго продержаться они не смогли. В конце апреля город пал, и пленных госпитальеров увели в египетскую тюрьму. После этого, как и в Кесарии, и в Хайфе, Бейбарс не оставил в Арсуфе камня на камне. В конце мая султан вернулся в Каир. Меньше чем за полгода он уничтожил три важнейших франкских города к югу от Акры. Более того, монголов на Востоке на некоторое время охватил хаос, когда в феврале Хулагу умер, а между Ильханатом — персидским государством Хулагуидов и так называемой Золотой Ордой — огромным монгольским ханством в северном Причерноморье разгорелась вражда. Руки мамлюков были развязаны.

Между 1265 и 1271 годами Бейбарс водил свои армии против государств крестоносцев почти каждый год — с точно такими же результатами. Поздней весной 1266 года он и его эмиры рассыпались во все стороны, терроризируя местность от руин Арсуфа до Галилейского моря на севере, особое внимание уделив землям Боэмунда VI в графстве Триполи. Затем, собравшись вместе, они нанесли массированный удар по Сафаду, стоявшему на полпути между Акрой и Тиром: этот укрепрайон тамплиеров султан считал «комом в горле ислама». Когда после тяжелых шестинедельных боев Сафад капитулировал, Бейбарс обещал сохранить жизнь полутора тысячам его защитников и позволить им спокойно уйти, но, едва они стали покидать крепость, султан передумал и казнил на вершине соседнего холма всех, за исключением двух человек. Сафад, который к морскому сообщению никакого отношения не имел, разрушать не стали и разместили в нем гарнизон мамлюкских войск.

Год за годом беды крестоносцев множились. Летом 1267 года Бейбарс, который к тому времени охромел после падения с лошади, что, однако, не сделало его менее опасным, сжег урожай и вырубил фруктовые сады вокруг Акры, чем обрек ее жителей на голодную зиму. 8 марта 1268 года он послал войско в Яффу, и город капитулировал за считаные часы — гарнизон бежал, как обычно, морем. Оборонительные сооружения Яффы разобрали, а строительные материалы погрузили на корабли и отвезли в Каир, где использовали на религиозных стройках во благо правоверных мусульман. «Он увез голову святого Георгия и сжег тело святой Христины», — печалился «тамплиер из Тира». В апреле Бейбарс осадил и взял замок тамплиеров Бофор. Затем он совершил марш-бросок на север, чтобы в очередной раз пригрозить князю Антиохии и Триполи Боэмунду VI.

В 1098 году первым крестоносцам потребовалось семь с половиной месяцев, чтобы вырвать Антиохию из рук сельджукского наместника Яги-Сияна. Сто семьдесят лет спустя Бейбарс справился за два дня. 18 мая люди султана взобрались по лестницам на стены. Ворота они забаррикадировали, чтобы никто не смог избежать резни. «Тамплиер из Тира» писал, что в тот день было убито семнадцать тысяч человек, а еще сто тысяч взяли в плен. Цены на невольничьих рынках Сирии обвалились, а Антиохия запылала: цитадель подожгли, и вместе с нею сгорела бóльшая часть города. Пока бушевал огонь, Бейбарс строчил торжествующее письмо Боэмунду, которого в момент осады в городе не было. Султан всячески глумился над ним, говорил, что тот больше не имеет права именовать себя «князем», а потом живописал чудовищное наказание, которому подверг город. Если бы Боэмунд был там и попытался защитить свой народ, то, как писал Бейбарс:

…увидел бы твоих рыцарей, простертых под копытами лошадей, твои дома, в которые врывались мародеры и опустошали грабители… твоих женщин, продаваемых по четверо за раз и покупаемых по цене одного динара твоих же денег! Видел бы ты твои церкви с сорванными крестами, листы, выдранные из неверного Евангелия, разрытые могилы патриархов! Видел бы ты твоего врага, мусульманина, топчущего ногами место богослужения, видел бы, как монахи, священники и диаконы забивались на алтаре… Видел бы ты, как огонь распространялся по твоим дворцам, как горели ваши мертвецы в огне этого мира, перед огнем другого мира… И сказал бы ты: «Был бы я прахом, не получил бы никогда письма с подобным известием».

И это были не просто слова. Звезда Антиохии, величайшего города северо-западной Сирии, закатилась.

В прежние времена такой чудовищной серии поражений в Утремере было бы достаточно, чтобы вызвать на Западе панику, подобную той, что спровоцировала Второй и Третий крестовые походы. Но в конце 1260-х годов аппетит к крестовым походам на Восток угасал так же стремительно, как и сами государства крестоносцев. Пока Бейбарс ровнял с землей христианские поселения и крепости по всему Леванту, самая активная и энергичная военная кампания бушевала на Сицилии, где Карл Анжуйский, брат французского короля Людовика IX и участник Дамьеттской кампании 1249–1250 годов, возглавлял санкционированную папой миссию по изгнанию с острова последних потомков Фридриха Гогенштауфена. В 1266 году Карл командовал армией крестоносцев, которые в битве при Беневенто разгромили войско младшего сына Фридриха Манфреда и прикончили его самого. Через два года Карл схватил внука Фридриха, шестнадцатилетнего Конрадина, титулованного короля Иерусалима и наследника сицилийского трона. 28 октября 1268 года Конрадина публично обезглавили в Неаполе, положив конец династии Гогенштауфенов, присоединив Сицилию к Франции и — благодаря затянувшейся вендетте, которую сменяющие друг друга папы вели с Гогенштауфенами, — наметив очередное дно в бесконечном извращении идеи крестовых походов.

Были, конечно, на Западе правители, которые хотели бы встать на защиту Утремера, но их усилия раз за разом оказывались недостаточными и обреченными на неудачу. В 1269 году в Акру морем прибыло небольшое войско из Арагона под командованием сразу двух принцев королевской крови, но принцы явились без своего короля, героя Реконкисты Хайме I, который попал в кораблекрушение и отказался от поездки. В 1270 году французский король Людовик IX собирался еще раз наведаться в Святую землю, в оборону которой вложил так много средств в 1250–1254 годах. Но Людовику к тому времени исполнилось пятьдесят шесть лет, и силы у него были уже не те. К тому же в стратегическом планировании он никогда особо не отличался. Посоветовавшись с братом Карлом, новым королем Сицилии, Людовик решил отправить свой скромных размеров флот в Святую землю через Ифрикию (которой в те времена правила династия берберов-суннитов Хафсидов) и напасть на Тунис. Экспедиция провалилась, а когда Людовик стоял у стен города, лагерь французов выкосила эпидемия. Король скончался от дизентерии 25 августа 1270 года и, согласно легенде, перед смертью прошептал: «Иерусалим». На том его крестовый поход закончился. Тело короля отвезли в Париж, где и похоронили. Когда известие о смерти короля дошло до Каира, Бейбарс с облегчением выдохнул. Двадцать семь лет спустя Людовика канонизировали — но как бы свят он ни был, для защиты Гроба Господня французский король сделал катастрофически мало.

Только в начале лета 1271 года, с прибытием в Акру отряда английских крестоносцев во главе с лордом Эдуардом Плантагенетом, наследником английского трона (будущим Эдуардом I Длинноногим), которого сопровождала его юная жена Элеонора Кастильская, бедствия, терзавшие государства крестоносцев, временно прекратились. Эдуард был высок, неимоверно силен и беспощаден. Он уже успел повоевать в опустошительной гражданской войне в Англии, а в будущем станет лучшим воином и полководцем своего поколения. С собой он привел примерно тысячу человек, четверть из которых составляли рыцари. Но даже он не смог сделать большего, чем просто приостановить истекание кровью. Эдуард прибыл в Акру слишком поздно, чтобы помешать падению важнейших крепостей крестоносцев на Востоке. Жемчужина госпитальеров замок Крак-де-Шевалье был взят в апреле 1271 года, в июне того же года пал Монфор — величественная цитадель Тевтонского ордена и памятник славным дням, когда великим магистром был Герман фон Зальца. Пребывание Эдуарда на Востоке запомнилось прежде всего решением Бейбарса осенью 1271 года заключить с безутешным графом Триполи Боэмундом VI десятилетний мир, который позволил бы мамлюкскому султану полностью сфокусироваться на монгольской угрозе в Сирии. Эдуард решительно возражал против этого мирного договора, поэтому в мае 1272 года Бейбарс попытался разобраться с упрямым принцем, подослав к нему ассасина, который должен был прокрасться к Эдуарду в спальню и заколоть его кинжалом. План Бейбарса провалился — Эдуард дал убийце достойный отпор: ударил кулаком в лицо, повалил на землю и бил по голове до тех пор, пока тот не испустил дух. Оправившись от серьезного ранения, Эдуард решил, что повидал достаточно. Осенью 1272 года он уехал домой и больше не возвращался.

30 июня 1277 года в Дамаске умер Бейбарс. Несколько дней подряд он упивался своим любимым напитком из забродившего кобыльего молока, и неизбежное похмелье обернулось смертельным сочетанием лихорадки и острой диареи. Внезапность болезни (подозревали яд) и потрясения, вызванные переходом власти к новому мамлюкскому султану спустя почти семнадцать лет исключительно успешного правления, даровали еще несколько лет сравнительно мирной жизни тому, что осталось от государств крестоносцев. Но и до кончины Бейбарса латинян уже охватило ощущение, что их дни на Востоке сочтены. В 1276 году кипрский король Гуго III, избранный правителем Иерусалима после казни Конрадина, перенес королевский двор на родной остров. За его спиной на власть в Акре стали притязать представители правителя Сицилии Карла Анжуйского, заявлявшего о своих законных правах на трон латинского королевства. Этот раскол во власти, а также мелочные склоки по поводу формальных полномочий, которую она давала, многое могли сказать о реальном положении дел в государстве франков.

Развязка наступила через двенадцать лет после смерти Бейбарса, в 1289 году, в правление мамлюкского султана Калауна, старого бахрита, которого еще в детстве привезли в Египет, чтобы сделать из него раба-солдата при дворе великого айюбидского султана аль-Камиля. В 1289 году Калаун атаковал город Триполи, окруженный прочными стенами, но прогнивший изнутри и раздираемый междоусобицами генуэзцев, пизанцев, венецианцев и госпитальеров. У малочисленных и разобщенных защитников Триполи не было ни единого шанса выстоять против Калауна, и, едва на горизонте показалась мамлюкская армия, из городской гавани потянулись корабли, увозившие жителей в Армению. «В конце концов город был так ослаблен, что сарацины взяли его с одного приступа, — писал «тамплиер из Тира». — Ему недоставало достойных защитников, которые один за другим покидали укрепления». Мамлюки вошли в город и принялись грабить, убивать и крушить дома. На маленький островок у берега, где стояла церковь Святого Фомы, в которой испуганные семьи мирных жителей искали спасения, послали пловцов. Женщин и детей взяли в плен, мужчин убили. Тела их грудами побросали на берегу, и даже недели спустя «было невозможно высадиться там из-за ужасного запаха».

Но и на этот раз потеря крупного латинского города широкого международного отклика не вызвала. Папа Николай IV нанял двадцать венецианских галер для укрепления обороны последних христианских городов Акры и Тира, однако из этого вышло больше вреда, чем пользы. «По воле врага рода человеческого [т.е. сатаны] произошло так, что эти крестоносцы, которые прибыли, чтобы творить добро, и вооружились на помощь городу Акре, способствовали его уничтожению», — писал «тамплиер из Тира». В 1290 году эти вооруженные гости устроили в Акре погром, десятками убивая бедных торговцев-мусульман, продававших на рынке пшеницу и другие товары. Когда пропитанные кровью одежды жертв показали Калауну, тот объявил о намерении наказать Акру и снарядил войско на штурм города. Отомстить Калаун не успел — он умер в октябре 1290 года. Добиваться торжества справедливости будет уже его преемник — султан аль-Ашраф Халиль.

Говорили, что армия аль-Ашраф Халиля, подошедшая в апреле 1291 года к стенам Акры, насчитывала семьдесят тысяч всадников и еще сто пятьдесят тысяч пехотинцев. Даже если сделать скидку на привычное преувеличение, это была огромная сила. Когда из Акры вышли парламентеры, которые должны были смягчить султана щедрыми дарами, тот принимать их отказался и в ответ передал в город послание, в котором объявлял о своем намерении захватить и разрушить столицу крестоносцев и напоминал, что он «султан султанов, король королей, владыка владык… могущественный и грозный, бич мятежников, победитель франков, татар и армян, вырывающий крепости из рук неверных, повелитель двух морей, страж обеих святынь». 5 апреля аль-Ашраф Халиль установил у стен Акры осадные орудия и открыл по городу огонь из катапульт под названием «Яростная» и «Победоносная», которые могли запускать в воздух камни весом до 50 килограммов и были так огромны, что для перевозки деталей каждой из них потребовалась сотня повозок.

Войско султана было столь многочисленно, что ему удалось полностью блокировать город с суши. Пехота возводила временные заграждения, из-за которых солдаты в четыре смены круглосуточно обстреливали город. Саперы в это время зарывались под фундаменты главных оборонительных башен Акры. По ночам тамплиеры во главе с великим магистром Гийомом де Боже и отряды других рыцарей делали вылазки за ворота, стараясь причинить лагерю осаждающих максимум ущерба. Но их всегда было слишком мало, и обычно, понеся тяжелые потери, рыцари отходили обратно в город. Так продолжалось несколько недель, и к 4 мая, когда король Генрих прибыл с Кипра с подкреплением, уже ничего сделать было нельзя: мамлюки взорвали внешнюю часть двойной городской стены, а через несколько дней рухнула и самая большая башня Акры — Проклятая, или башня Короля. В стене образовался огромный пролом, и стало ясно, что город долго не продержится. «Все полностью утратили силу духа, — писал «тамплиер из Тира», который был в то время в Акре, — и начали отсылать своих жен и детей на корабли». Быстрой эвакуации препятствовала плохая погода и неспокойное море, но другого способа уйти из Акры живым просто не было.

Незадолго до рассвета 18 мая Акра проснулась от звука тяжелых ударов, «производивших чудовищный, ужасающий шум». Звук был такой, как будто вся мамлюкская армия напирала на стены. Все, кто мог держать в руках оружие, — во главе с магистрами тамплиеров и госпитальеров — кое-как натянув доспехи, побежали к воротам во внутренней стене. Но было поздно: стенобитные орудия сделали свое дело, и солдаты неприятеля уже хлынули внутрь.

«Тамплиер из Тира», свидетель дальнейших событий, вспоминал, как мамлюки принялись метать в противника горшки с греческим огнем и как все вокруг окутал густой, плотный дым. Этот маслянистый, ядовитый туман пронзали копья и стрелы, разя людей и лошадей. Рыцари метались, пытаясь потушить занявшуюся одежду, а пламя пожирало их лица, поджаривая людей на месте. Магистр тамплиеров Гийом де Боже сражался верхом на коне, но был смертельно ранен стрелой, попавшей в просвет между пластинами доспеха в подмышке и глубоко вонзившейся в тело. Он упал с коня, что привело в смятение окружавших его людей, не все из которых говорили на одном языке. Отряд опытных французских рыцарей, оставленный в Акре по приказанию Людовика IX, отчаянно сопротивлялся, но в конце концов мамлюки одолели и их, «ранив и убив многих». Какими бы храбрецами ни были защитники Акры, мамлюки превосходили их числом десять к одному. Мамлюкским солдатам, сплошным потоком текущим сквозь пролом, не видно было конца, сопротивление казалось бесполезным. Улица за улицей крестоносцев оттесняли к гавани: сначала им пришлось уйти от стен, затем из предместья Монмазар, и, наконец, бой переместился в доки.

Король Генрих, а вместе с ним и другие высокопоставленные лица, в том числе магистр госпитальеров, не дожидаясь финала, погрузились на корабли и бросили город. Покидая гавань Акры и направляясь в неспокойное море, эти корабли оставляли позади «дам, и горожан, и монашек, и других незнатных людей, которые бежали по улицам с детьми на руках, крича в отчаянии и умоляя моряков спасти их». Но мест на кораблях на всех отчаявшихся беженцев не хватало, и вскоре пристань превратилась в сцену жестокой расправы: мамлюкские всадники пронзали копьями тех, за кого не надеялись взять выкуп, топтали детей и беременных женщин копытами коней. «Мусульмане вошли в Акру как хозяева», — писал Абд Аллах.

Последним рубежом обороны Акры стала крепость тамплиеров на морском берегу: надежная цитадель, центральная башня которой была увенчана четырьмя позолоченными статуями львов в натуральную величину. Внутрь набились тысячи горожан: в тоске они смотрели вслед галерам, увозящим последних из сильных (и везучих) мира сего на Кипр, в Армению и другие пока еще безопасные гавани. Когда вдали скрылась последняя из них, исчезла и последняя надежда на спасение. Десять дней тамплиеры преграждали врагу вход в крепость. Время от времени неприятели вступали в переговоры. Как-то раз братьям удалось запереть небольшой отряд мамлюкских всадников в одном из внутренних дворов и порубить их на куски. Но саперы мамлюков уже рыли подкопы. 28 мая враг обрушил участок стены и ворвался внутрь. Последний рубеж обороны Акры пал, а вместе с ним была решена судьба государств крестоносцев на Ближнем Востоке.

Когда Акра пала, франкские поселения на побережье обезлюдели в считаные недели. Гарнизон тамплиеров, расквартированный в морской крепости Сидона, оставил свой пост и отбыл на Кипр. Вскоре после этого Бейрут и Тир тоже эвакуировались. Последним, в августе, франки покинули Шато-де-Пелерин, неприступную крепость тамплиеров между Хайфой и Кесарией. Иерусалимское королевство превратилось в королевство в изгнании — на Кипре. Антиохия и Триполи были стерты с карты. «Все было потеряно, — писал «тамплиер из Тира», — и у христиан в Сирии земли осталось не больше, чем на ширину ладони». Курдский историк и географ Абу аль-Фида, оставивший подробный рассказ очевидца о последней кампании султана против крестоносцев, с удовлетворением отмечал полноту победы и ее историческую значимость. «Благодаря его завоеваниям вся Палестина была теперь в руках мусульман, — писал он, — результат, на который никто не смел надеяться и даже мечтать. Вся Сирия и все побережье очищены от франков… Хвала Аллаху!»