Глава 24

Ханы и короли

Из восточного царства жестокий зверь явился…

9 апреля 1241 года перепачканные в крови монгольские воины прочесывали поля у польского города Легница. Они переворачивали трупы поверженных врагов и отрезали им уши. Путем такого циничного членовредительства монголы подсчитывали, скольких они убили. В тот день добыча составила несколько тысяч — десять огромных кулей — ушей, но это были лишь последние из жертв, а общее их число — с тех пор, как четверть века назад вождь монголов Тэмуджин стал Чингисханом (что означает «великий правитель»), — исчислялось уже миллионами. Какие-то народы осмеливались сопротивляться монголам, но гораздо больше было тех, кто просто сдавался. Ведь любой, кто опрометчиво пытался дать монголам отпор, заканчивал обычно как те христианские воины, что лежали сейчас с отрезанными ушами на земле Силезии. Их — посрамленных, разгромленных, мертвых — бросили на поле боя как предупреждение тем, кто попытается сопротивляться самой грозной военной силе, какую только знал мир.

Битва при Легнице — лишь одно из тех отчаянных оборонительных сражений, что велись по всей Восточной и Центральной Европе в начале 1240-х годов, когда монголы — или, как называли их христианские летописцы, татары — подались на запад из Центральной Азии, за два предыдущих десятилетия постепенно покорившейся их саблям. Теперь же татары атаковали христианское королевство Венгрия, граничившее с Великой степью, что простиралась более чем на 6000 километров от подножий Карпатских гор до священной горы Бурхан-Халдун, где, как говорили, родился Тэмуджин. Нападение на Легницу было обманным маневром, позволившим отвлечь внимание христиан, в том числе тевтонских рыцарей и тамплиеров, и помешать их участию в еще более кровопролитном сражении, которое состоялось на следующий день при Мохи в Трансильвании, где превосходящие силы монголов разгромили войско венгерского короля Белы IV. Но даже отвлекающий удар монголов ощущался как разгромный. Командующий польским войском при Легнице князь Силезии Генрих II Набожный не просто лишился ушей. Его притащили в лагерь монголов, где обезглавили, а голову отвезли в ближайший город, насадив на копье. (Истерзанное тело князя удалось опознать лишь благодаря особой примете, о которой рассказала жена: у князя на левой ноге было шесть пальцев.) Все деревни и крестьянские хозяйства в округе монголы предали огню. Польский летописец Ян Длугош, описывая события несколько десятилетий спустя, ужасался дикости монгольской армии, наступавшей сплошным потоком: «Они сжигают, убивают и терзают сколько хотят, потому что никто не смеет дать им отпор».

За усилением монголов Западная Европа наблюдала уже много лет, сначала с любопытством, затем с тревогой и, наконец, в совершеннейшей панике. В 1220–1221 годах, во время Пятого крестового похода, до легата Пелагия через его связи в Дамьетте дошел искаженный слух о восточном государе по имени «царь Давид», огнем и мечом покорявшем Персию. Пелагий оптимистично предположил, что этот царь Давид может иметь какое-то отношение к давним и очень популярным пророчествам о некоем пресвитере Иоанне, христианском властителе с Востока, о котором еще во времена Второго крестового похода рассказывали, будто он правит невероятно богатым царством в Индии и только и мечтает отправиться в дальние страны, чтобы вместе с другими христианами сражаться против неверных.

Увы, легат обманулся, пытаясь выдать желаемое за действительное. На самом деле он услыхал самые первые, дошедшие до Западной Европы сообщения о завоеваниях Чингисхана, который в 1207 году объединил под своей властью кочевые племена Монголии и принялся наносить удары направо и налево, захватив Западное Ся, а также Манчжурию и Северный Китай, входившие в государство Цзинь, а потом ворвался в Центральную Азию, неутомимо продвигаясь в сторону Кавказских гор. Монгольские полководцы командовали многонациональной, многоконфессиональной ордой из десятков тысяч превосходных конников, вооруженных луками, копьями и топорами, способных многие месяцы проводить в седле и ночевать под открытым небом. Монгольские армии были хорошо обучены, их возглавляли умелые командиры, знавшие толк не только в осадах и полевых сражениях, но и в психологической войне, терроризме и геноциде. Монголы брали города, требуя от противника безоговорочного подчинения и истребляя целые народы при первом намеке на сопротивление. При этом в религиозных вопросах они были на удивление толерантны, не ограничивали свободу вероисповедания на покоренных территориях и частенько сами обращались в местные религии уже через несколько лет после переселения — редкий проблеск просвещенного либерализма в мире монголов. Незадолго до смерти Чингисхан четко изложил свою философию войны, отдавая распоряжения относительно судьбы жителей города, бросившего ему вызов: «Убейте храбрых, смелых, мужественных и лучших… и пусть солдаты возьмут себе столько обычных [людей], сколько смогут захватить». Такой категоричный подход — повиновение или смерть, — как правило, оказывался очень действенным. К 1227 году, когда умер Чингисхан, вид монгольских всадников, одетых в длинные, удобные, отороченные мехом кафтаны, сыромятные кожи и кожаные ботинки, вселял ужас в народы Азии. Христианский мир тоже начинал содрогаться.

В 1230-е годы монголы настойчиво продвигались на запад: под командованием сына Чингисхана Угэдэя они пронеслись по Грузии (куда первый раз вторглись в 1223 году), на севере углубились в русские княжества и в декабре 1240 года овладели Киевом. К этому времени западные державы уже хорошо понимали, с кем имеют дело, и о завоеваниях монголов было известно даже в Шотландии. Император Священной Римской империи Фридрих Гогенштауфен, потрясенный успехами монголов, но при этом, как и следовало ожидать, заинтересованный ими как явлением природы, через несколько месяцев после битвы при Легнице описывал их так: «Дикие, необузданные и не ведающие законов человечности… сами же люди они маленькие и невысокого роста… но коренастые, плотные и крепкие, решительные, сильные и отважные… у них большие лица и грозный вид, и издают они ужасные крики, приятные их сердцам». В том же году заклятый враг Фридриха папа Григорий IX писал священнослужителям всего Запада, предупреждая об экзистенциальной опасности, какую представляют монголы. «Опьяняя свои мечи кровью всех, кого могут схватить, — писал папа, — они желают напасть на чешское и германское королевства [т.е. германские княжества], обратить в пустыню всю христианскую землю и погубить нашу веру». Григорий уполномочил проповедников предлагать статус крестоносца всем, кто встанет на защиту этих земель от варваров.

Решение Григория в 1241 году объявить крестовый поход против монголов было логичным, поскольку, вопреки бредням о пресвитере Иоанне, направление движения монголов грозило привести их в самое сердце римско-католического мира. Но крестоносцы в те годы были нарасхват. Во времена монгольского нашествия по материковой Европе и Средиземноморью гремело как минимум полдюжины других крестовых походов, конкурировавших за внимание, людей и ресурсы.

В Испании молодой король Арагона Хайме I (сын несчастного Педро II Арагонского, павшего от руки Симона де Монфора в одной из битв Альбигойских войн) возглавлял решительную кампанию против разномастных эмиров рушащегося государства Альмохадов. В 1229–1231 годах он отвоевал у мусульманского правителя Балеарских островов Абу Яхьи Майорку, атаковав остров с моря при поддержке кораблей и крестоносцев из Генуи, Пизы, Марселя и других мест. После этого Хайме остановил свой взор на Валенсии. В то же время другие христианские государи полуострова — и среди них король Кастилии Фердинанд III — с каждым новым военным сезоном все дальше продвигались на юг, покоряя города и территории, в том числе бывшую столицу Омейядов Кордову, которая пала в 1236 году. Одновременно велись крестовые походы против еретиков в Боснии, катаров во Франции, язычников в Пруссии и Ливонии, а также против турок, угрожавших Латинской империи в Константинополе. Фридрих Гогенштауфен, западный монарх, самым очевидным образом подходивший для того, чтобы возглавить сопротивление монголам, меньше всех хотел браться за это дело, поскольку папа Григорий IX отлучил его от церкви и только в прошлом году объявил крестовым походом войну против самого Гогенштауфена. В каком-то смысле 1230-е годы продемонстрировали абсолютный успех крестоносного движения как одобренного церковью применения силы как внутри христианского мира, так и за его пределами. Но, расширяясь, движение крестоносцев становилось более локализованным и нормализованным. В 1241 году Венгрию, Польшу и земли к западу от них от ханов и их всадников апокалипсиса спас отнюдь не призыв Григория к крестоносцам с требованием оградить Европу от орды, а погода и везение. Изнуряюще жаркое венгерское лето 1241 года сменилось экстремально холодной зимой с ливнями. Неурожай вызвал большой голод, а венгерские равнины сделались почти непроходимыми для конницы. Это — а еще смерть хана Угэдэя в декабре 1241 года, из-за которой многим монгольским полководцам пришлось вернуться в столицу империи Каракорум для выборов нового хана, — означало, что в 1242 году наступление монголов остановилось, и Европа была спасена: благодаря Божьему промыслу, а не героическим усилиям армий, осененных знаком креста. Но пусть шторм ненадолго утих, совсем он не прекратился, и до конца XIII столетия история монголов будет переплетаться с историей крестоносцев.

В государствах крестоносцев Латинского Востока о монгольской угрозе были хорошо осведомлены, хотя в начале 1240-х годов напрямую с ней еще не сталкивались. В то время правителей Иерусалима, Триполи и Антиохии беспокоила все та же угроза, что и предыдущие пятьдесят лет: Айюбиды. Султан аль-Камиль умер в 1238 году, за год до окончания действия мирного договора с Фридрихом Гогенштауфеном. Следующие пять лет на Востоке прошли под знаком затянувшейся гражданской войны между двумя родственниками аль-Камиля, сражавшимися за господство в семейных владениях: сыном ас-Салихом Айюбом, который правил Египтом, и братом ас-Салихом Исмаилом, эмиром Дамаска. В 1240-х годах Айюбиды были заняты не столько уничтожением христианского мира, сколько семейными дрязгами, и тем не менее периодически происходили нападения на Святую землю, ответом на что стало очередное явление крестоносцев с Запада — на этот раз крупного контингента французских и английских солдат, которых позвала на Восток булла Григория IX Rachel suum videns, выпущенная в ноябре 1234 года. В числе предводителей экспедиции были такие знатные люди, как Ричард Корнуоллский, брат английского короля Генриха III; сын Симона де Монфора Амори де Монфор и Тибо IV, граф Шампанский, очаровательный трувер — так в северной Франции называли трубадуров. В число музыкальных творений Тибо входили победные песни Крестовых походов, призывающие его товарищей-христиан поспешить в Сирию и взять в руки оружие во имя Девы Марии, а среди покоренных им женщин, по слухам, была и королева Франции, жена Людовика VIII Бланка Кастильская.

Крестовый поход баронов — под таким названием вошла в историю эта экспедиция — выжал максимум из раздробленности Айюбидов: стравливая враждующих правителей меж собой, бароны закрепили успех, которого добился в 1229 году Фридрих Гогенштауфен. Своих целей они в общем-то достигли. Пределы Иерусалимского королевства к 1241 году значительно расширились, и государства крестоносцев, казалось, стояли на ногах прочнее, чем когда-либо со времен битвы при Хаттине в 1187 году. Хотя в королевстве не было короля — сын Фридриха Гогенштауфена Конрад находился в своих европейских владениях, занятый наследственной войной с папством (а если бы он и приехал на Восток, вряд ли его ждал бы там теплый прием), — казалось, что в Утремере все благополучно. Но в 1244 году пришла беда.

Среди множества народов, снявшихся с места в результате монгольских завоеваний, оказались и хорезмийские тюрки, обитавшие в Персии на обширной территории от Кабула (современный Афганистан) на востоке до Кавказских гор на западе. Держава Хорезмшахов не выжила в столкновении с ордой Чингисхана: в 1220 году столица государства Самарканд (современный Узбекистан) пала, а коллективную волю к сопротивлению элит и простого народа подавила казнь одного несчастного хорезмийского вождя: монголы прикончили его, заливая ему в глаза, нос и рот расплавленный металл. Падение Хорезма означало не только конец одного из крупнейших политических образований Центральной Азии и его поглощение расширяющейся монгольской империей. Когда эта махина рухнула, огромное хорезмийское войско разбежалось в разные стороны. В поисках выгодной работы солдаты подались на север и на восток, неся с собой опустошение. «Из восточного царства жестокий зверь явился», — причитал один христианский автор, добавляя, что бегущие хорезмийцы напоминали «змиев, выгнанных из логова». Для начала эти змии приземлились в северной Месопотамии, а вскоре они уже дышали огнем по всей Палестине — с катастрофическими последствиями для крестоносцев. В 1244 году хорезмийское войско на службе Айюба, султана Египта, внезапно и безжалостно атаковало Иерусалим, удерживавших его крестоносцев и их союзника — Исмаила, эмира Дамаска.

Тем летом султан Айюб готовился воевать с Исмаилом, надеясь изгнать его из Дамаска. С этой целью он собрал в Газе армию и принял на службу десять тысяч хорезмийских конников. По дороге на юг они с подачи Айюба завернули в Священный город, который удерживали франки, союзники Исмаила. Иерусалимский патриарх Роберт, епископ Нанта, оставил горькие воспоминания о нашествии хорезмийских наемников. «Эти неверные хорезмийцы беспрестанно атаковали почти беззащитный город Иерусалим», — писал он, имея в виду негодное состояние его стен, срытых в правление Айюбидов несколько десятилетий назад и так толком не восстановленных. Хорезмийцы завладели Иерусалимом, почти не встретив сопротивления, и устроили разгром, от которого ряд городских районов так никогда и не оправился.

Узнав о приближении хорезмийцев, почти шесть тысяч мирных христиан, предчувствуя беду, бежали из города — но почти всех их поймали и перерезали на Иудейских холмах. Затем 23 августа

…хорезмийцы вошли в почти пустой город израильтян и перед Гробом Господним взрезали животы всем оставшимся христианам, искавшим убежища внутри церкви. Они обезглавили священников… они наложили нечестивые свои руки на склеп Воскресения Господня, осквернив его многими способами.

Мрамор, которым была отделана гробница Христа, частично разбили, частично сорвали, усыпальницы всех королей Иерусалима, погребенных у Голгофы, вскрыли, а их кости выбросили. С другими особо почитаемыми христианскими церквями и святынями хорезмийцы обошлись не лучше: они осквернили приорат на горе Сион, гробницу Девы Марии в Иосафатовой долине, базилику Рождества Христова в Вифлееме. Но, как писал патриарх, «этим хорезмийцам все было мало; они жаждали захватить и опустошить всю землю».

Эту свою жажду они утолили не до конца, но разгром, учиненный в Иерусалиме, и сам по себе был чудовищен. 4 октября 1244 года армия христиан, в которую вступили все военные ордены и почти все бароны королевства, вышла из Акры, чтобы отомстить хорезмийцам и их египетским патронам. Войско Исмаила пошло с ними — факт, который дамасский проповедник Ибн аль-Джаузи счел особенно возмутительным: больше всего ему не понравилось, что мусульмане маршировали под знаком креста. 17 октября христианско-дамасское войско сошлось с хорезмийцами и египтянами в битве недалеко от Газы, в месте, которое крестоносцы называли Форбия (аль-Харбийя). Как писал патриарх, войско Дамаска обратилось в бегство, не успев толком вступить в бой, а христиане сражались «как святые богатыри и заступники католической веры», но все равно были разбиты наголову. Почти все тамплиеры, госпитальеры и рыцари-тевтонцы полегли на поле боя — из немецкого ордена уцелели лишь трое. Рыцари и пехотинцы, епископы, аббаты и священники гибли и попадали в плен тысячами. Когда патриарх унес оттуда ноги и вернулся в Акру, он нашел город в состоянии «горя, плача и бесконечного страдания; не было ни единого дома или человека, которому некого было бы оплакивать». Христиане потерпели в этой битве самое сокрушительное военное поражение со времен Хаттина, и, даже учитывая, что крестоносцам приходилось разрываться на части, а Восточной Европе грозило нашествие монголов, оно вызвало традиционный ответ. Летом 1245 года на Первом Лионском соборе, где основное внимание было уделено монгольской угрозе и попыткам официально низложить Фридриха Гогенштауфена, новый папа римский Иннокентий IV объявил Седьмой крестовый поход с целью отомстить за потерю Иерусалима и Форбии. Возглавить его должен был король Франции — первый французский монарх, готовый отправиться на Восток после того, как Филипп II Август в гневе покинул Акру в 1191 году. Перед Людовиком IX, внуком Филиппа, богобоязненным и в прямом смысле слова святым, стояла непосильная задача.

Людовик стал королем Франции в 1226 году в возрасте двенадцати лет. В тот год его отец Людовик VIII, принимавший участие в Альбигойском крестовом походе, внезапно скончался (злые языки во Франции утверждали, будто его отравил любовник матери, крестоносец и трувер барон Тибо IV Шампанский). Регентом при юном Людовике стала его мать: под ее строгим оком он рос, она руководила его образованием и воспитала исключительно набожного, милосердного, прекрасно образованного и эрудированного монарха с честолюбивыми планами утвердить величие и святость французского престола и с представлением о Франции как о величайшем христианском королевстве Запада.

Людовик строил величественные готические соборы и оказывал щедрую поддержку бедным и неимущим. Он был удачлив, хорошо разбирался как в политике, так и в экономике, и добился всеобщего уважения на международном дипломатическом поприще. В 1238 году, дабы подчеркнуть свой высокий статус и славу французской короны, он купил у кредиторов разорившегося латинского императора Константинополя Балдуина II драгоценнейшую реликвию мира: терновый венец Христа, который Балдуин отдал в залог венецианским купцам. Людовик выкупил сокровище — не уступавшее любому, хранившемуся в Константинополе, да и где бы то ни было еще — за гигантскую сумму в десять тысяч иперпиров, или сто тридцать пять тысяч парижских ливров, что составляло половину годового дохода короны. После этого он потратился еще и построил Сент-Шапель — часовню, где будет храниться реликвия. Этот эффектный жест подчеркивал тот факт, что в 1244 году Людовик IX был первым среди владык христианского мира, а его слава давно превзошла славу Фридриха Гогенштауфена, изнывавшего под тяжестью отлучения.

Людовик принял крест в декабре 1244 года, уже через несколько недель после катастрофы при Форбии, и тут же чудесным образом излечился от приступа дизентерии, такой тяжелой, что чуть его не прикончила. Несмотря на чудесное исцеление, мать Людовика Бланка пришла в ужас, когда узнала, что он сделал: по словам Жана де Жуанвиля, автора подробной и красочной биографии Людовика, которую он написал в начале XIV столетия, опираясь на собственные воспоминания о короле, Бланку «охватила паника» — как будто «она предпочла бы лучше увидать его мертвым». Но раз уж король решил отправиться в крестовый поход, отговаривать его было не по чину.

Папа Иннокентий IV не ожидал, что Людовик так быстро примет крест. Сам он считал, что эффективнее всего решить проблемы Латинской церкви на Востоке можно было бы, не отправляя туда французов, но уговорив монголов примерить-таки мантию мифического пресвитера Иоанна и принести христианскому миру спасение, а не погибель. В марте 1245 года Иннокентий поручил своему послу, монаху-францисканцу Джиованни дель Плано Карпини, отыскать в Монголии нового хана Гуюка и передать ему письма, в которых папа бранил татар за набеги на христианские земли и предлагал им самим перейти в христианство, надеясь, что это обяжет монголов помогать государствам крестоносцев в их борьбе с Айюбидами и турками.

Сама по себе идея была не так уж и абсурдна: о завоевателях-монголах было доподлинно известно, что они с готовностью мирятся с верованиями покоренных народов или даже перенимают их. Однако высокомерный тон, в котором папа обращался к правителю, чьи предки, вселяя ужас в народы, покорили пол-Евразии, Гуюку не понравился и совершенно не убедил его принять веру Христову. Было бы лучше, ответил он Иннокентию, если бы «ты сам во главе королей, все вмеcте без исключения, пришел предложить нам службу и покорность… Вот что Вам следует знать. А если вы поступите иначе, то разве мы знаем, что будет, одному богу это известно». Так что спасать Иерусалим было поручено не Гуюк-хану, а Людовику IX.

Экспедиция Людовика на Восток очень напоминала Пятый крестовый поход, по крайней мере, что касается ее стратегических целей и печального финала. Летом 1248 года король сел на корабль в Эг-Морте, портовом городе, построенном специально ради крестовых походов. Моряки его распевали старый гимн Veni Creator Spiritus, заделывая швы на транспортных судах для перевозки лошадей. Священная французская орифламма развевалась над флагманским кораблем «Монжуа». Первым делом, покинув Францию, Людовик отправился на Кипр, в Никосию, где остановился, чтобы оценить обстановку на Востоке. Пока он стоял на Кипре, просьбы о помощи сыпались на него со всех сторон: его звали на побережье Сирии, где Айюбиды недавно захватили Сидон; в Константинополь, где Балдуин II отчаянно цеплялся за власть; и в Антиохию, где землям князя Боэмунда V напрямую угрожали монголы, терроризировавшие его соседей — армянского царя Хетума и турок-сельджуков Малой Азии. Отринув все конкурирующие требования, Людовик решил направиться в дельту Нила, которая все еще считалась сердцем государства Айюбидов. Ранней весной, перезимовав на Кипре, он и его армия, состоявшая по меньшей мере из двадцати тысяч солдат, отплыла на юг и в субботу 5 июня атаковала Дамьетту с моря. Жан Сарразен, королевский камергер, отправил из Дамьетты домой письмо, рассказывающее о прибытии крестоносцев: по его словам, рыцари так спешили атаковать врага, что прыгали в море прямо в доспехах и по подмышки в воде рвались на берег под шквальным арбалетным огнем: «опасная и трудная задача, требовавшая отчаянной смелости». Даже Людовик, как пишет Сарразен, пробирался по пояс в воде, торопясь вступить в бой с врагами, которые «атаковали наших людей так свирепо и неистово, будто не сомневались, что разнесут нас в пух и прах».

Начало было удачным, и дальше дела пошли не хуже. Войска Людовика не собирались месяцами торчать под стенами Дамьетты, как это было в 1218 году, и не прошло и недели, как они вломились в город. Гарнизон Дамьетты решил, что лучше извлечь из истории урок и, чем умирать голодной смертью, сдать город крестоносцам, в проверенной временем манере отступив вверх по Нилу. Крестоносцам оставалось только войти внутрь. Сарразен писал о странных зрелищах, которые им открылись, — они нашли там, например, «пятьдесят четырех рабов-христиан, которые томились здесь двадцать два года». Счастливые освобожденные рассказали французам, как «сарацины бежали… и говорили друг другу, что свиньи явились». Если верить мусульманскому хронисту аль-Макризи, султан Айюб взбесился, узнав, как легко сдался гарнизон Дамьетты, и в качестве наказания приказал задушить пять десятков солдат. А еще Сарразен заметил, что Нил вот-вот должен был разлиться, а это означало, что французам придется повременить с наступлением. Людовик провел свободное время с пользой: переделывал мечети в церкви, укреплял стены города и ждал, пока спадет вода. Армия рыла траншеи вокруг стен и организовала круглосуточную стражу, пытаясь защитить себя от налетчиков-бедуинов, которые отрезали христианам головы и продавали их султану в Каир по десяти безантов за штуку.

20 ноября христианское войско наконец выдвинулось из Дамьетты в сторону Каира и почти сразу узнало воодушевляющую новость: 22 ноября султан Айюб умер в результате продолжительной болезни, проявившейся, по словам аль-Макризи, «фистулой и язвой на легком». Новым султаном объявили его сына Туран-шаха, эмира небольшого владения в Джазире, но, чтобы добраться до Египта, Туран-шаху потребовалось три месяца, а по приезде оказалось, что власть его как в империи Айюбидов, так и в Каирском дворце не крепче, чем у любого из его предшественников. В его отсутствие жена Айюба, султанша Шаджар ад-Дурр, турчанка, твердо решила взять власть в свои руки: по сути, она стала первой в династии женщиной-правителем. За ней стояла группа мамлюков (рабов-телохранителей) старого султана, которых называли «аль-Бахрийя» («Бахрия») — по названию острова на Ниле напротив Каира, где стояли их казармы. Мамлюки замыслили полномасштабный военный переворот с целью подчинить себе Египетское государство. Решив, что, каким бы ни был пример крестоносцев прошлого, ориентироваться на него не стоит в силу неразберихи в стане врага и общего хаоса, Людовик — посоветовавшись со своими братьями: Робертом, графом Артуа, Альфонсом, графом Пуатье, и Карлом, графом Анжу — приказал армии и флоту крестоносцев полным ходом идти к развилке Нила у Эль-Мансуры.

В первых числах декабря после мучительно медлительного перехода — сильный встречный ветер затруднял движение транспортных судов — французы встали напротив Эль-Мансуры и осадили ее. Но то, что некогда было военным лагерем, превратилось в надежно укрепленный город, и взять его с лету было невозможно, даже если бы Нил не разлился. В отличие от гарнизона Дамьетты, гарнизон Эль-Мансуры не собирался сдаваться и уносить ноги. Французам же, вопреки тщательно продуманным военным планам Людовика, не удалось установить надежных линий снабжения армии. Началась нудная, изматывающая кампания, которая сводилась к перестрелкам из катапульт через водную преграду, неудачным попыткам обеих сторон навести переправу и взять штурмом вражеский лагерь и коварной шпионской войне, в ходе которой один отважный египтянин умудрился пробраться во французский лагерь, переплыв реку под прикрытием пустого арбуза на голове. Он похитил солдата-христианина и уволок его в Эль-Мансуру для допроса. Вдобавок лагерь короля терзали эпидемии — обе стороны сбрасывали разлагающиеся трупы в ту же воду, в которой крестоносцы ловили рыбу себе на обед. «Войско поразила ужасная болезнь, от которой мышцы ног усыхали до самых костей», — вспоминал Жан де Жуанвиль. Еще одним симптомом болезни были «мучительные нарывы во рту из-за поедания этой рыбы; от нее десны начинали гнить, а дыхание делалось зловонным. Немногие из заболевших избежали смерти». Самого короля Людовика настиг рецидив дизентерии, которая чуть не убила его в 1244 году. Король так мучился, что ему пришлось вырезать дыру в нижнем белье, чтобы приноровиться к непрекращающимся позывам.

Победа забрезжила перед французами 8 февраля, когда они наконец отыскали на реке брод и обрушили неожиданную атаку конницы с фланга на лагерь египтян. Однако египтяне устояли, отбросили крестоносцев, убив десятки человек, в том числе брата короля Роберта д'Артуа. Больше побед на долю франков не выпало. Из Сирии подоспел Туран-шах с подкреплением. Мусульмане блокировали Нил ниже по течению, отрезав крестоносцев от поставок продовольствия из Дамьетты. Свирепствующие болезни, истощающиеся запасы и тупиковая военная ситуация вынудили короля к Пасхе признать поражение.

5 апреля началось беспорядочное отступление вниз по Нилу, которое очень быстро превратилось в бегство: дисциплина в армии ослабла, а солдаты султана и элитные подразделения мамлюков-бахритов, не щадивших никого, кроме самых высокопоставленных (и потому самых ценных) пленников, изводили крестоносцев, атакуя их на протяжении всего пути. 6 апреля Людовик, уже такой слабый, что еле стоял на ногах, сдался армии преследователей и взмолился о мире на любых условиях, угодных султану. В общей сложности египтяне запросили за французского монарха и других знатных лиц, в том числе брата короля Карла Анжуйского и аристократа Жана де Жуанвиля, восемьсот тысяч безантов: поистине королевский выкуп, первую часть которого христиане смогли уплатить, лишь обратившись к тамплиерам, состоявшим в армии Людовика. Их убедили распечатать свою кубышку, которую они держали на галере в дельте Нила, и запустить руки в частные фонды, доверенные им на хранение другими крестоносцами. То, что тамплиеры откликнулись на просьбу, — знак серьезности ситуации и полного провала крестового похода. По условиям соглашения об освобождении Людовика Дамьетту снова сдали. На этот раз крестоносцы удерживали ее всего одиннадцать месяцев.

6 мая город вернули египтянам, а Людовика отпустили. Король немедленно отплыл в Акру и оставался в Святой земле до 1254 года, потратив немало времени и еще больше денег на восстановление защитных сооружений важнейших городов Иерусалимского королевства, прежде всего Акры и Кесарии. Но больше он не смог сделать ничего, что улучшило бы или даже просто повлияло на положение государств крестоносцев. Людовик завоевал репутацию короля, готового рискнуть своим королевством и самой жизнью в ходе священной войны, но после второго провала при Дамьетте было уже почти невозможно считать западных франков в Восточном Средиземноморье чем-то, кроме простого недоразумения: в регионе господствовали теперь монголы и — как вскоре станет ясно — усилившиеся мамлюки-бахриты, разгромившие французскую армию на Ниле.

За четыре дня до того, как Людовик выкупил свою свободу, бахриты прикончили султана Туран-шаха. Руководствовались они простым самосохранением: у Туран-шаха имелись собственные мамлюки, которых он привел из Сирии и которые грозили вытеснить бахритов из столицы. Но какими бы соображениями они ни руководствовались, султана мамлюки прикончили с изощренной жестокостью. Убийцы поначалу попытались сжечь его заживо греческим огнем прямо в его шатре, а затем посекли Туран-шаха мечами, вырезали ему сердце и выбросили изуродованное тело в реку. На этом династия Айюбидов, насчитывавшая восемь правителей и правившая на протяжении восьмидесяти лет, прервалась. Оставался только один вопрос — кто придет на смену Айюбидам?

Несколько месяцев кипела борьба за власть при регентстве мачехи Туран-шаха, султанши Шаджар ад-Дурр. Приз в итоге достался одному из старших командиров бахритов, Айбеку ат-Туркмани. Чтобы упрочить свое положение во дворце, он женился на Шаджар ад-Дурр. При Айбеке и его преемниках Мамлюкский султанат и каста солдат-рабов, столь долгое время довольствовавшаяся положением телохранителей и штурмовиков, сделались господствующей силой в Египте и далеко за его пределами. К тому времени, как в 1254 году Людовик покинул Святую землю, мамлюки окончательно закрепились в Каире и начали бросать жадные взгляды на Сирию.

Был в их рядах и один молодой воин, происходивший из тюркского народа кипчаков. На одном глазу у него было бельмо — эта его отличительная черта станет известна всем, когда он превратится в заклятого врага крестоносцев Святой земли и творца их роковой и окончательной гибели. Звали его Аль-Малик аз-Захир Рукн ад-Дин Бейбарс аль-Бундукдари. Почитатели называли его львом Египта, и даже недоброхоты знали как человека «доблестного и выносливого», который «причинил огромный вред христианам». Один из самых могущественных монгольских ханов с подозрением следил за Бейбарсом, называя армии, которыми он командовал, «вавилонскими псами». Оскорбление было заслуженным: Бейбарсу и его мамлюкам удалось одолеть и отбросить монголов, посягавших на ближневосточные земли.

Бейбарс довершит то, что не удалось сделать Занги, Нур ад-Дину и Саладину, вместе взятым, — он окончательно уничтожит франкские государства Сирии и Палестины. Приходу Бейбарса к власти помогла христианская армия под командованием святого Людовика IX, мечтавшего раз и навсегда вернуть Иерусалим в руки ревнителей истинной веры — горчайшая ирония последнего печального этапа заката Утремера.