Глава 22

Райская река

Весь мир здесь сошелся в бою…

Когда нежное дыхание летнего ветра коснулось травы на лугу под Бедюмом, что во Фризии (теперь это Нидерланды), проповедник и ученый Оливер Кельнский собрал там горожан, чтобы поведать им о грядущей войне на Востоке. На приглашение откликнулись тысячи мужчин и женщин: отстояв торжественную мессу, они уселись на землю, а Оливер обратился к ним со словами, позаимствованными из послания святого Павла к галатам: «А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа».

Для верных христиан Бедюма событие было своего рода развлечением. Оливер, которому в ту пору, летом 1214 года, было около сорока четырех лет, харизматичный человек энциклопедических знаний, полимат, возглавлял школу при Кельнском соборе, прежде чем отправиться на учебу в только что основанный Парижский университет. Со временем благодаря своим талантам Оливер дослужится до поста епископа Падерборна, а позже и до кардинальской шапки. А в 1214 году Оливер вербовал солдат для Пятого крестового похода. За работу он взялся с энтузиазмом и деловито разъезжал по городам и весям северо-западной Европы, агитируя добровольцев и выпрашивая пожертвования на экспедицию, которая, как утверждалось в булле Иннокентия III Quia major, очистит Святую землю от «коварных сарацин».

Ни один приличный проповедник крестовых походов не мог делать свою работу без помощи знаков, знамений и чудес, и Оливер был так успешен не в последнюю очередь потому, что, когда он произносил свои речи, сами стихии, казалось, становились на его сторону. Под Бедюмом, например, как только он пустился проповедовать, в небе появилось странное облако. Позже Оливер вспоминал об этом в письме к графу Намюра. Облако просияло, писал он, «и на нем был белый крест». Затем появился…

…еще один крест того же цвета и формы, а потом между ними и выше показался и третий огромный крест… на этот раз, казалось, в форме человеческого тела, высокого мужчины, обнаженного… голова его склонилась на грудь, а руки были не раскинуты, но вытянуты вверх. Отчетливо видны были гвозди, пронзившие ступни и ладони.

Первой чудесное облако увидала одиннадцатилетняя девочка, которая, подбадриваемая матерью и бабушкой, привела окружающих в состояние религиозного экстаза. Даже тех горожан, что не горели желанием отправляться в крестовый поход, охватила религиозная лихорадка. «Один из местных бросился ко мне… со словами "теперь Святая земля возвращена", — вспоминал Оливер, — как будто бы сочтя произошедшее за предсказание будущего». Тогда-то народ Бедюма и решился выступить в Пятый крестовый поход.

Три года спустя, 29 мая 1217 года, паломники и солдаты из Рейнских земель и Фризии, в том числе те, кто принял крест, став свидетелем бедюмского чуда, погрузились, наконец, на триста транспортных судов во Влардингене в южной Голландии и приготовились плыть на Восток. Подготовка к крестовому походу так затянулась, что папа Иннокентий успел покинуть этот мир. Но долгий подготовительный период с самого начала был частью плана: требовалось немало времени, чтобы запастись продовольствием, набрать и экипировать достаточное число солдат; к тому же приходилось принимать в расчет проблемы, с которыми сталкивались вербовщики во Франции, где бушевал Альбигойский крестовый поход, и в Англии, где гражданская война между сторонниками короля Иоанна и коалицией взбунтовавшихся баронов погрузила страну в многолетний кризис и стагнацию. Но даже необычно долгая задержка не погасила энтузиазм участников, которых английский хронист Роджер из Вендовера назвал «великим движением храбрых и воинственных людей». Повторяя путь, которым до них ходили поколения фламандцев и других паломников с севера, крестоносцы пересекли Ла-Манш, сделали остановку в Дартмуте, где подобрали английских добровольцев, жаждавших избежать опасностей гражданской войны, затем еще раз пересекли Ла-Манш и двинулись вдоль атлантического побережья Европы на юг, к Гибралтарскому проливу — воротам в Средиземное море.

Путешествие было трудным, и, хотя большие корабли старались не удаляться от берега, непогода жестоко потрепала их. Ко времени, когда флотилия вошла в Бискайский залив, вероятно, десятая ее часть была потеряна — унесена штормом или разбита о скалы. Даже для того, чтобы просто идти дальше, вспоминал Оливер Кельнский, требовалась «великая смелость со стороны воинов». Когда армада приблизилась к берегам христианских королевств Испании и Португалии, крестоносцы уже изнывали от желания сделать остановку. В Сантьяго-де-Компостела они сошли на берег, чтобы помолиться и, пусть ненадолго, насладились ощущением твердой почвы под ногами.

В те дни редкий морской переход из северо-западной Европы в Святую землю совершался в один прием, поэтому под конец лета флот разделился, чтобы найти укрытие в безопасной гавани, пока осеннее море не стало слишком бурным для плавания. Примерно третья часть кораблей, в основном фризских, вошла в Средиземное море, намереваясь перезимовать на западном побережье Италии. Остальные — сто восемьдесят германских кораблей — остановились на зимовку в Иберии, на побережье Португалии, где команды, вместо того чтобы сражаться с волнами, могли вступить в сражение с неверными. Следуя примеру крестоносцев прошлого и традиции, заложенной еще Сигурдом Норвежским в начале XII века и Вторым крестовым походом в 1147 году, они высадились на берег, чтобы бросить вызов маврам южной Испании.

Их целью был военный форпост Альмохадов аль-Каср (Алькасер-ду-Сал): мощная цитадель в устье реки Саду, к югу от Лиссабона. Цель эту подсказали крестоносцам епископы Лиссабона и Эворы, с удовлетворением отмечавшие бедственное положение, в котором оказались Альмохады, потерпев поражение в битве при Лас-Навас-де-Толоса, после которого альмохадского халифа Мухаммада ан-Насира убили. Наследовал ему сын, десятилетний Юсуф II. В конце июля крестоносцы при содействии тамплиеров, госпитальеров и иберийского ордена Сантьяго (или Святого Иакова и меча) осадили аль-Каср. Через шесть недель они отразили атаку армии Альмохадов, отправленной на выручку из Севильи и Кордовы. И наконец, 19 октября 1217 года приняли капитуляцию защитников крепости. Оливер Кельнский описывал победу с удовлетворением: «Сарацин покарала божественная сила: один из их королей [т.е. эмиров] был убит, а с ним великое множество перебито или взято в плен». Другой автор рассказывал, как пленники-мавры после битвы грустно спрашивали о явленном им видении: призрачной «сияющей боевой линии [воинов], носящих алые кресты», которые, казалось, помогали армии христиан. Падение аль-Касра, случившееся через пять лет после поражения мусульман при Лас-Навас-де-Толоса, возвестило, что эпоха господства Альмохадов в южной Иберии приближается к концу. К тому же эта победа предвещала успех новому крестовому походу.

Ранней весной 1218 года фламандские и германские крестоносцы покинули Португалию и Италию и взяли курс на Святую землю. В конце апреля их корабли с округлыми боками подошли к Акре. Небольшими партиями крестоносцы переправлялись на берег, чтобы осмотреть столицу Иерусалимского королевства. Вид, открывавшийся прибывающим в безопасную гавань процветающего порта, которую охраняла крепость, служившая штаб-квартирой ордена тамплиеров, и на которую выходили конторы и верфи итальянских купцов, неизменно производил впечатление, хоть и не всегда хорошее. Французский богослов Жак де Витри, епископ Акры, называл город, каким он был в ту пору, «исполинским драконом о девяти главах, вечно грызущихся меж собой», и горько жаловался на многогрешность его обитателей: на неправедный обычай обрезания христиан, на то, что горожане редко исповедуются, на обычай креститься не троеперстием, но одним лишь пальцем, на священников со странными прическами, на женщин, укутанных в чадру, на блуд, семейное насилие, торговлю наркотиками, проституцию и засилье изготовителей отравы, делавших дурь из помета животных. А еще Жака огорчал тот факт, что столицей королевства была Акра, а не Иерусалим и что в руках мусульман оставалось такое множество святых мест. Если бы у латинских государств имелось хотя бы четыре тысячи добрых рыцарей, писал Жак, Святой город запросто можно было бы отвоевать.

Это была попытка выдать желаемое за действительное. Как бы ни жаловался Жак на отсутствие гигиены и преступления против общественной морали, он упускал из внимания тот факт, что в 1217 году государства крестоносцев в военном — если не в нравственном отношении — пребывали в сравнительной безопасности. Да, размеры их по сравнению с XII веком значительно сократились (Иерусалимское королевство больше не включало в себя Заиорданье и сам Святой город), но то, что удалось сохранить, представляло собой компактную и сравнительно легко поддающуюся управлению прибрежную полосу земли, простиравшуюся от Яффы на юге до Бейрута на севере, со столицей в Акре. Королем в 1218 году был вдовец по имени Жан де Бриенн, мелкий аристократ из Шампани, правивший от имени своей пятилетней дочери Изабеллы II. К началу Пятого крестового похода Жану, в высшей степени амбициозному аристократу устрашающей внешности, было уже за сорок. Он уверенно держался в седле и владел грамотой в достаточной мере, чтобы в свободное время сочинять трубадурские баллады. Согласно одному льстецу-хронисту, «сарацины бежали при виде его, как будто бы узрели дьявола или льва, готового пожрать их». Учитывая, что прежние стандарты правления в Иерусалимском королевстве задавались прокаженными, детьми и женщинами, Жан был не худшим вариантом.

Оборона королевства Жана в промежутках между Крестовыми походами лежала на плечах военных орденов: тамплиеров, госпитальеров и нового германского ордена, основанного при осаде Акры в 1191 году, — Тевтонского. Каждый из орденов, щедро финансируемых западными патронами, мог выставить на поле боя примерно по три сотни вымуштрованных рыцарей и по несколько тысяч сержантов. Ордены содержали самые современные по тем временам замки, расположенные в стратегически важных местах королевства. Жемчужиной среди них считалась военная резиденция госпитальеров — расположенный на вершине холма на полпути между Триполи и Хомсом замок Крак-де-Шевалье, такой огромный, что под защитой его могучих стен могли разместиться две тысячи солдат. Совместные усилия военных орденов и их отличная выучка обеспечивали королевству надежную защиту в мирное время, особенно учитывая слабость Айюбидов. После смерти Саладина в 1193 году его сыновья, братья и племянники растащили Айюбидский султанат на куски. Сирия и Египет вернулись к состоянию извечно слабой центральной власти и мелочной вражды между соседствующими исламскими эмирами. К тому же непосредственный преемник Саладина на троне султана, его брат аль-Адиль (Сафадин), готов был терпеть крестоносцев в качестве соседей и поддерживал мир, обеспеченный серией долгосрочных соглашений, которые между 1198 и 1217 годами почти не нарушались. Когда Иннокентий затевал Пятый крестовый поход, он рисовал образ находящегося в «великой нужде» христианского королевства, которому грозит неминуемое уничтожение, и живописал муки тысяч христиан, томящихся в плену. В этом и состоит один из основных парадоксов Пятого крестового похода: действительной его причиной — при всей настойчивости и красноречивости призывов понтифика — стали не столько реальные политические и военные нужды Иерусалимского королевства, сколько желание Иннокентия реформировать церковь путем массового покаянного паломничества.

Когда Оливер Кельнский и его товарищи высадились в Акре, оказалось, что их опередили. Еще предыдущей осенью в Акру с фанфарами, которых их последующие деяния, увы, не заслужили, явились другие крестоносцы: венгерский король Андраш, австрийский герцог Леопольд VI и двадцатитрехлетний Гуго де Лузиньян, король Кипра. Солдат у них хватало, но эти трое, которых язвительный Оливер Кельнский сравнил с библейскими волхвами, никак не могли придумать себе занятие. В ноябре и декабре 1217 года они предприняли три нелепые вылазки на вражескую территорию: одну, чтобы осмотреть оккупированные святые места, другую — чтобы безрезультатно атаковать крепость на горе Фавор, а третью с целью грабежа и добычи продовольствия. Сын аль-Адиля аль-Муаззам, эмир Дамаска и де-факто правитель айюбидской Палестины, даже не особенно озаботился войной с ними, а климат и местные условия вскоре показали всю безрассудность их зимних маневров. Передвижение войск затрудняла и замедляла необходимость транспортировки больных и обездвиженных на мулах и верблюдах. Сырые, ветреные дни и морозные ночи буквально убивали крестоносцев. Вскоре по лагерю поползли болезни, и в начале 1218 года Андраш Венгерский объявил, что захворал и дальше не пойдет. Он уехал в начале января, взяв с собой кипрского короля Гуго, который через несколько дней скончался. Единственное, чем можно было теперь занять войско и сопровождавших его паломников, так это помощью тамплиерам, строившим гигантскую военно-морскую крепость в Атлите, на побережье между Хайфой и Кесарией. Шато-де-Пелерин (Замок Паломника), одна из великолепнейших крепостей, возведенных крестоносцами в Святой земле, по завершении строительства эффективно нейтрализовала угрозу, исходившую с горы Фавор. Кроме этого, праздновать было нечего. В такие моменты, как писал Оливер, благоразумный крестоносец мог утешиться лишь мыслью о неисповедимости путей господних. «Око разума человеческого, — продолжал он, — не может проникнуть в бездну божественного замысла».

Прибыв на место уже в финале этого вала несчастий, немцы и фризы твердо решили взяться за дело иначе. В городе они провели всего только месяц и, пополнив запасы продовольствия и отремонтировав корабли, снова пустились в путь. 24 мая 1218 года, в праздник Вознесения, крестоносцы подняли паруса и взяли курс на юг. Только вот шли они не в какой-то другой христианский порт Иерусалимского королевства, а к берегам Египта. На военном совете, возглавляли который Жан де Бриенн, Леопольд Австрийский и Оливер Кельнский, было решено, что штурм Святого города на повестке дня не стоит. Как сказал Жак де Витри, «осада Иерусалима летом была невозможна по причине нехватки воды». Предводители похода согласились, что опора Айюбидов — не Палестина, но Египет. «Сарацины силу свою черпают оттуда, и потому только могут владеть богатствами тех мест и нашей землей, — пояснил Жак де Витри. — Захватив эту землю, мы легко сможем отвоевать королевство Иерусалим целиком». Итак, план был такой: высадиться в дельте Нила и захватить город Дамьетту.

Дамьетта была одним из трех крупнейших городов Египта, наряду с Александрией на западе и Каиром, расположенным в 200 километрах выше по течению Нила. Религиозное ее значение для христиан было невелико: одни считали, что в этом портовом городе «на берегах райской реки» родился Моисей, другие верили, что Христос некогда побывал здесь со своей матерью. Куда важнее было то, что Дамьетта сторожила вход в один из самых больших восточных рукавов Нила, а кроме того, в этом богатом торговом порту в изобилии водилось вино, зерно, масло, миро, пряности и другие товары.

Однако подобраться к такой заманчивой добыче, как Дамьетта, было чертовски трудно. Само путешествие туда представляло нешуточную опасность. Оливер Кельнский, который вдоволь поболтался в море по пути в Святую землю из северо-западной Европы, ухитрился совершить переход из Акры к Дамьетте всего за три дня, но остальных раскидал по морю северный ветер: одни потерпели крушение и утонули, а другие потерялись чуть ли не на месяц. Когда же крестоносцы в начале июня добрались до места, они увидели город такой же неприступный, как и все прочие в истории крестовых походов. С одного края его защищал Нил, с другого — соленая лагуна Мансалла. Чтобы подобраться к нему по суше, пришлось бы преодолеть три ряда стен, дюжину башен и глубокий ров. А посредине реки на маленьком островке стояла цепная башня, охранявшая доступ к городу с воды. Вокруг нее на мелководье грелись на солнце крокодилы. «Они лежат в ожидании людей и лошадей и пожирают все, что попадется им в зубы», — писал Жак де Витри. Чтобы избежать всех этих опасностей, кораблям крестоносцев пришлось высадить солдат на клочке суши, протянувшемся с западного берега реки: отсюда через полосу воды Дамьетта была еле видна, и город можно было разве что обстреливать из требушетов. Прибытие крестоносцев ознаменовалось лунным затмением, которое Оливер Кельнский воспринял как знак, что Господь готов оставить сарацин. Правда, каким образом это произойдет, оставалось неясно.

Кроме планирования осады Дамьетты, крестоносцам необходимо было решить вопрос командования. Когда четыре года назад Оливер проповедовал добрым людям Фризии, предполагалось, что во главе Пятого крестового похода встанет молодой харизматичный Фридрих II Гогенштауфен, король Германии, наследник короны Сицилии и на тот момент основной кандидат на корону Священной Римской империи, право на которую много лет яростно оспаривали между собой соперничающие немецкие династии. Фридрих принял крест в 1215 году и однозначно дал понять, что желает отправиться в крестовый поход. Но выполнение этой клятвы он поставил в зависимость от своей коронации. И пока Гонорий III, преемник Иннокентия, колебался, Фридрих отказывался рисковать головой под Дамьеттой. Ситуация сложилась патовая, и раз уж Фридрих был далеко, крестоносцы избрали главнокомандующим Жана де Бриенна. Летом 1218 года именно Жану в первую очередь нужно было решить, как подступиться к крепким стенам Дамьетты.

В конце лета ему удалось совершить мощный прорыв, и помог в этом не кто иной, как Оливер Кельнский. Он был не только проповедником, богословом и астрологом-любителем, но и компетентным военным инженером и еще в первые месяцы осады Дамьетты построил плавучую крепость, очень похожую на ту, что венецианцы использовали при штурме Константинополя в 1204 году. Два корабля соединили вместе, оборудовав верхушки мачт вращающимися парящими мостами. 24 августа, в разгар ожесточенного боя, посреди раскаленных потоков греческого огня, в неблагоприятных водных условиях — в тот момент река была на пике ежегодного летнего разлива, передовой отряд немцев, австрийцев и фризов придвинул эту плавучую осадную машину к цепной башне и опустил на нее с мачты длинный мост, по которому перебрался десант. Как позже вспоминал Оливер, юный фриз — возможно, из тех, кого завербовал сам проповедник, — набросился на стражей башни, вооруженный цепом, которым обычно пользуются для обмолота зерна. Он «поражал этим оружием направо и налево и, опрокинув того воина, который держал желтое знамя султана, овладел этим знаменем… О неизреченное милосердие Божие! О восторг невыразимой радости христиан!». Жак де Витри оставил еще более драматическое описание этой сцены: под стенания и мольбы паломников, которые, стоя на берегу, взывали к Господу о помощи, писал он, отряд из всего лишь десяти крестоносцев, преодолев «огонь, мечи, стрелы и град камней», перебрался с корабельной мачты на башню, после чего две с половиной сотни ее защитников были убиты, а оставшиеся сто двенадцать человек сдались в плен. Так или иначе, башня была взята, цепь опустили, корабли крестоносцев вошли в реку и принялись перевозить людей и вооружения на новое место прямо у стен Дамьетты. Неделей позже пришли вести еще лучшие. 31 августа султан аль-Адиль, поспешивший на выручку осажденному городу, умер по пути из Сирии в Египет. Казалось, звезды благоприятствовали Пятому крестовому походу.

Год спустя крестоносцы все еще стояли под Дамьеттой. Ими овладевало уныние. Оливер Кельнский приветствовал смерть аль-Адиля язвительными насмешками — мол, султан, «постарев от невзгод и болезни, сошел прямиком в ад», но долго радоваться ему не пришлось. Султанат унаследовал умный и деятельный сын аль-Адиля аль-Камиль, который обнаружил, что пользуется необычайно мощной поддержкой со стороны своих вздорных братьев и кузенов, правителей всевозможных уделов, составлявших Айюбидский мир. Это было довольно иронично: Пятый крестовый поход христиане начали, планируя воспользоваться расколами внутри семейства Айюбидов, но в результате лишь взрастили дух единства, не виданного на исламском Ближнем Востоке со времен Нур-ад-Дина и Саладина.

Стены Дамьетты постоянно атаковали с воды, круглосуточно обстреливали из катапульт и периодически обносили новым обломком Истинного креста, уцелевшего (как утверждалось), когда сам Крест был утрачен под Хаттином. И все-таки на протяжении большей части 1219 года казалось, что крестоносцы в Дамьетту так и не войдут. Защитники города топили в Ниле лодки, чтобы помешать судоходству, и поливали греческим огнем корабли, слишком близко подходившие к внешним стенам. Зимой лагерь крестоносцев трепали бури и наводнения, в нем свирепствовали болезни, в том числе заразная хворь, из-за которой десны крестоносцев гноились, а ноги покрывались ужасными черными язвами. Многие умерли. Некоторые отступились и отправились по домам. Их место занимали новые крестоносцы из Англии, Франции, Германии и Италии, хотя будущий император Священной Римской империи Фридрих Гогенштауфен так и не появился. Вместо него прибыл кардинал-епископ Альбано Пелагий, представлявший папу римского Гонория. Папский легат почти сразу начал раздражать многих светских лидеров похода, в особенности Жана де Бриенна, авторитет которого кардинал оспаривал и подрывал.

Когда же наступила весна 1219 года, из Иерусалима пришли шокирующие новости. В конце марта айюбидский эмир города, брат аль-Камиля аль-Муаззам, приказал снести городские стены и оборонительные башни. Этот на первый взгляд самоубийственный шаг на самом деле означал, что, если армии латинян когда-нибудь удастся захватить Иерусалим, удержать город она все равно не сможет. После ликования, которым было встречено взятие цепной башни осенью прошлого года, осада Дамьетты казалась теперь чередой деморализующих поражений. Все, что оставалось рядовым крестоносцам, так это дрожать от холода, претерпевать невзгоды и устало ждать, когда враг капитулирует или оголодает.

Султан аль-Камиль, стоявший лагерем выше по реке, проводил время в раздумьях о том, как выгнать франков, к его неудовольствию засевших в одном из важнейших торговых портов страны. Летом 1219 года его не столько впечатлил, сколько позабавил визит особого гостя, явившегося из лагеря крестоносцев: султана посетил сам Франциск Ассизский, сын богатого итальянского купца, отринувший земные блага, чтобы стать бродячим проповедником, которому папа римский официально разрешил жить согласно уставу, основанному на строгом и бесхитростном соблюдении евангельского учения. Франциск (позже канонизированный как святой Франциск) основал орден францисканцев — нищенствующих монахов. В Дамьетту он приехал по собственному почину, заявив, что сможет добиться мира, обратив султана в христианство. Франциск попросил аль-Камиля об аудиенции и получил ее, а потом предложил пройти сквозь огонь, чтобы доказать султану силу божественного покровительства. Аль-Камиль отказался, креститься тоже не захотел, и Франциск несолоно хлебавши убрался восвояси. Ему еще повезло вернуться в лагерь, не лишившись головы.

Вскоре после визита Франциска аль-Камиль в свою очередь сделал крестоносцам дерзкое предложение. В сентябре 1219 года, приняв во внимание, что экономическое положение Египта ухудшилось по причине неурожая, а жителям Дамьетты грозила голодная смерть, он передал крестоносцам предложение, которое — возможно, в этом и состояла его цель — вызвало среди них горячие споры. Если крестоносцы уберутся с Нила, сказали посланники аль-Камиля, султан уступит им город Иерусалим, а также значительную часть Палестины — за исключением крепостей, непосредственно охраняющих торговые и паломнические пути, связывающие Дамаск с Каиром и Меккой. Это было соблазнительное предложение. К согласию крестоносцам прийти не удалось, и в конце концов папский легат Пелагий убедил остальных предводителей похода в том, что, захватив Дамьетту, они добьются большего успеха. Сторону Пелагия приняли военные ордены, осознававшие невозможность удержать Иерусалим, стены которого теперь представляли собой горы мусора, и венецианские советники, которые оценили коммерческий потенциал постоянного христианского плацдарма в дельте Нила. Несмотря на все трудности осады и невероятную притягательность возможности вернуть себе Гроб Господень, крестоносцы решили ждать дальше.

В конце концов их настойчивость была вознаграждена. Выдержав под обстрелами восемнадцать месяцев, писал Ибн аль-Асир, «уцелевшие жители города не могли больше его удерживать, потому что их было слишком мало, а еду было невозможно достать». 5 ноября они оставили башню без охраны, сторожевой отряд крестоносцев это заметил, придвинул к стене лестницу и открыл ворота, через которые внутрь ворвалась вся остальная армия.

Зрелище, встретившее их в Дамьетте, было не менее жутким, чем все, виденное до сих пор. Полтора года лишений и обстрелов превратили город в зловонное, одолеваемое болезнями кладбище, населенное скелетами и призраками. «Сарацин в живых осталось слишком мало, чтобы похоронить множество лежащих на земле тел, — писал Жак де Витри. — Зловоние было так сильно, что большинство не могли вынести его». Есть тоже было почти нечего, зато в изобилии имелись великолепные, но несъедобные золотые и серебряные украшения, шелковые ткани и драгоценные камни. Как бы то ни было, крестоносцы, хоть и потрясенные, сожаления не испытывали. Вскоре грабители-христиане уже рыскали по городу, набивая карманы и торопясь успеть до официального раздела добычи. Священники подбирали голодных мусульманских детей и силком крестили их.

Тем временем султан, осознав, что его ход с обменом Гроба Господня на презренный египетский металл не сработал, отступил со своим войском на 60 километров вверх по реке по направлению к Каиру. Потерю Дамьетты аль-Камиль счел серьезным, но не фатальным поражением: у него еще имелось кое-что в запасе. Если заманить крестоносцев выше по Нилу, он сможет втянуть их в битву, победа в которой им не светит. Это было рискованно, но имело шансы на успех — до тех пор, пока султан мог рассчитывать на отсутствие единства в стане крестоносцев, на их невежество и алчность.

В популярной балладе под названием Palästinalied («Песня палестинская»), написанной на средневерхненемецком языке во времена Пятого крестового похода, поэт Вальтер фон дер Фогельвейде воображает себя пилигримом, впервые посетившим Святую землю. «Христиане, язычники и иудеи / хотят эту землю назвать своею, — писал он. — Весь мир здесь сошелся в бою». Однако в Дамьетте в 1220 году военные действия затихли. Крестоносцы заняли город, отряды тамплиеров и госпитальеров рыскали по окрестностям в поисках пропитания. Аль-Камиль разбил большой военный лагерь на разветвлении Нила почти на полпути к Каиру, у крепости Эль-Мансура («Победоносная»). Но ни одна из сторон не спешила атаковать другую. Султан ясно представлял себе, какие нечеловеческие усилия потребуются, чтобы взять город штурмом. Крестоносцы, которыми командовал легат Пелагий (Жан де Бриенн уехал в Акру, куда его призвали государственные дела), понимали, что не смогут продолжать кампанию, если не получат серьезного подкрепления. Там и сям ходили слухи о новых армиях, которые якобы идут на подмогу крестоносцам: говорили, что войско собирается в православном христианском королевстве Грузия, что пресвитер Иоанн — таинственный мифический богатырь с Востока — продвигается по азиатским степям, разоряя земли ислама, и самое удивительное — что Фридрих Гогенштауфен наконец короновался как император Священной Римской империи и собирается взять на себя непосредственное командование походом. Но реальное подкрепление прибыло лишь весной 1221 года, когда в Египет вернулся Жан де Бриенн, а морем вместе с пятью тысячами солдат прибыл военный представитель Фридриха Гогенштауфена герцог Баварии Людвиг.

К тому времени с падения Дамьетты прошло уже полтора года, и, хотя легат Пелагий твердо верил, что дальнейшие успехи крестоносцам практически гарантированы — он отыскал в Дамьетте загадочный текст на арабском, названный «Книгой Климента» и содержащий пророчества, которые, казалось, предрекали славную победу, — Оливер Кельнский думал, что бездействие крестоносцев взращивает в них праздность, пороки и бездуховность. «Никому не под силу описать разложение нашей армии после того, как Господь отдал нам Дамьетту, — писал он. — Ленивые и изнеженные, люди испорчены распутством и пьянством, прелюбодеянием и блудом, воровством и грязными барышами».

6 июля 1221 года громадное войско крестоносцев наконец выступило из Дамьетты, оставив в городе небольшой гарнизон и почти всех паломников, и двинулось вверх по реке, намереваясь атаковать укрепленный лагерь аль-Камиля у Эль-Мансуры. Солдаты маршировали по восточному берегу реки, а по правую руку от них по воде шел флот, состоявший из нескольких сотен кораблей. Оливер Кельнский с гордостью писал, что армия эта была так велика, что ее и исчислить было невозможно: «Сарацины сравнивали их с саранчой, потому что они заняли огромную территорию». Крестоносцы покрывали лишь несколько миль в день, к концу месяца едва миновали Шарамшах и все еще находились почти в неделе пути от позиций султана. Несмотря на такое медленное продвижение и предвещающие недоброе донесения разведчиков и шпионов, которые сообщали, что численность айюбидских войск растет, армия шла вперед в прекрасном расположении духа. Послы аль-Камиля выехали крестоносцам навстречу и предложили им уже знакомые условия: обменяйте Дамьетту на Иерусалим и убирайтесь. Уверенные в предсказанной победе и, по всей видимости, совершенно не понимающие, что ждет их впереди, крестоносцы опять ответили отказом. Вскоре у них будет серьезный повод пожалеть о своей опрометчивости.

В августе, как случалось каждый год за исключением периодов серьезной засухи, Нил разлился. Всему свету было известно, что длиннейшая река мира ежегодно выходит из берегов, изливаясь десятками миллионов литров илистой воды, задолго до эпохи фараонов питавшей великие земледельческие цивилизации. Каким-то образом, то ли не рассчитав, то ли в силу самонадеянности, глупости или слепой надежды подумав, что 1221 год окажется исключением и Нил не разольется, предводители крестоносцев проигнорировали простой географический факт и продолжили двигаться вверх по реке, как будто бы в расчете на то, что Нил их попросту не тронет. Они шли прямиком в ловушку.

Лагерь аль-Камиля при Эль-Мансуре располагался на дальней стороне образующего треугольник соединения двух рукавов реки. Оборона его и в обычных условиях труда не представляла. Но когда вода поднялась, лагерь стал неприступным. А по следам войска крестоносцев шли братья аль-Камиля аль-Муаззам, эмир Дамаска, и аль-Асраф, губернатор Джазиры, распределив свои силы так, чтобы блокировать отступление врага и по суше, и по воде. В последние дни августа корабли крестоносцев уже не могли двигаться по поднимающимся бурлящим водам, а сухопутное войско застряло у слияния двух рукавов Нила напротив Эль-Мансуры. Затем, точно рассчитав время, в ночь с 26 на 27 августа султан отдал приказ, к которому готовился все это время.

Той ночью люди султана открыли затворы плотин, перекрывавших оросительные каналы, устроенные, чтобы направлять паводковые воды, и земля буквально ушла из-под ног крестоносцев, за считаные часы превратившись из твердой как камень, высушенной солнцем почвы в глубокое засасывающее болото. Пьяные или попросту спавшие рядовые утонули, не успев выбраться из палаток. Проснувшиеся паломники и пехотинцы запаниковали и принялись карабкаться на корабли, перегрузив их так, что те пошли ко дну. Верблюдов и мулов, нагруженных оружием, сокровищами и продовольствием, смыло водой. Местами вода доходила до пояса, и, говоря словами магистра тамплиеров Пьера де Монтегю, армия попалась, «как рыба в сети».

Людям аль-Камиля — подразделениям полуголых пехотинцев-эфиопов и эскадрам галер, что есть сил выгребающим против течения, — потребовалось всего два дня, чтобы убедить загнанных в угол крестоносцев сдаться и умолять султана принять капитуляцию. И теперь, конечно, никто им Иерусалима не предлагал. 28 августа Пелагию выдвинули условия, согласно которым Дамьетта должна была вернуться под власть Айюбидов, а все пленники-мусульмане в Египте, Тире и Акре освобождены. В обмен христианскую армию обещали накормить и выпроводить из Египта в целости и сохранности. Между султаном и Иерусалимским королевством был заключен мир на восемь лет, хотя в договоре намеренно не упомянули императора Фридриха Гогенштауфена — исходя из предположения, что император может однажды и впрямь посчитать нужным появиться на Востоке. Вот и все: Оливер Кельнский с горьким удовлетворением отметил, что аль-Камиль согласился вернуть обломок Истинного креста, захваченный Саладином при Хаттине. Увы, обещания он не сдержал — скорее всего, потому, что реликвия давно уже была утеряна, продана или уничтожена.

Когда крестоносцы, остававшиеся в Дамьетте, услыхали о судьбе, постигшей их товарищей, и узнали, что их выгоняют из нового дома, они с трудом смогли этому поверить. Оливер Кельнский возложил вину за поражение на них самих. «Если будет спрошено, почему Дамьетту так быстро возвратили неверным, ответ очевиден, — писал он. — Она любила роскошь, она была честолюбива, она была крамольна. А еще она была сверх всякой меры неблагодарна Господу и людям». Это многовековой давности объяснение военного поражения — по грехам нашим — восходит к объяснению, которое Бернард Клервоский давал провалу Второго крестового похода. Возможно, оправданию не хватало убедительности, зато оно не изменяло традициям. Скорбь и растерянность Оливера можно понять. Он посвятил почти восемь лет жизни делу, которое обещало столь многое, но обернулось ничем.

Однако не все, кто отправился в Египет с Пятым крестовым походом, оказались в проигрыше: английский крестоносец Джеффри Даттон, сражавшийся в отряде Честерского графа Ранульфа в первые месяцы осады Дамьетты, вернулся домой до катастрофы при Эль-Мансуре и привез с Востока реликвии, которые исцеляли слепых и немых в местном монастыре даже полвека спустя. Что ж, ему повезло. Максимум, что можно сказать о тех участниках Пятого крестового похода, которые, подобно Оливеру Кельнскому, дотянули до мокрого, грязного, печального финала экспедиции, так это то, что они выжили благодаря милости султана и долготерпению граждан Дамьетты, которые не стали мстить, когда крестоносцы покидали город. «И так, в великой печали и скорби мы оставили порт Дамьетты, — писал Оливер. — И по своим странам мы разъехались, к нашему вечному позору».