Глава 21

Внутренний враг

Нарывы, которые не поддаются лечению припарками, приходится вскрывать клинком…

Вдали от пожаров и хаоса, бушевавших в Константинополе, суровой северной зимой 1205–1206 годов Альберт, епископ Риги, ставил мистерию. Как средство распространения слова Божия среди простого христианского люда мистерии бывали очень эффективны. Актеры исполняли роли библейских персонажей и разыгрывали чудесные сцены из Священного Писания в сопровождении пения или чтеца. Это был красочный театрализованный способ донести до неграмотных масс библейские послания, который пользовался популярностью повсюду в Европе. Но епископ Альберт — амбициозный и при этом неисправимо корыстолюбивый прелат, имевший больше склонности к дипломатии и государственному управлению, чем к заботе о душах, — нашел мистериям особое применение. В своем новооснованном епископате в Риге, старом портовом городе на берегу Балтики, он не только развлекал и просвещал паству, но и проповедовал слово Божие среди тех, кто никогда его не слышал — или слушать не желал.

Мистерия, которую ставил Альберт, предназначалась языческому народу — ливам. Ливы входили в большую группу финских племен, обитавших в северо-восточной части Балтики на берегах Рижского залива, в Ливонии (которая примерно соответствовала нынешней Латвии). Если верить одному христианскому поэту-историку, ливы были «спесивыми язычниками», которые ничего другого так не желали, как «отнимать жизни и добро у христиан». Но другой хронист, Арнольд Любекский, писал, что Ливония «изобиловала многими благами» и в ней «никогда не было недостатка ни в почитателях Христа, ни в прихожанах новой церкви». Полоса земли, где жили некрещеные народы, тянулась по территориям современных Эстонии, Латвии и Литвы, отделяя германские княжества от православного христианского государства Русь, и была плодородной и урожайной, богатой мехом, воском, древесиной, рыбой и янтарем, а потому крайне привлекательной в глазах предприимчивых купцов и честолюбивых церковников, стремившихся расширить свои диозецы. Единственное, что мешало им, так это люди, обитавшие там. Ливы и соседние племена — летты и эстонцы на севере, селы, земгалы и литовцы на юге — с прохладцей относились к идее внять слову Божию и подчиниться налоговому кодексу и порядкам Римской церкви. Их можно было заставить креститься — под угрозой смерти или ради заключения сиюминутного союза с христианскими ополчениями и совместного нападения на враждебное племя. Но и тут ливы обычно отступались от Христа при первом удобном случае — прыгая в ближайшую реку, дабы смыть с себя пятно крещения. Епископ Альберт был твердо намерен показать им, чего они лишаются.

К разочарованию Альберта, постановка провалилась. Как сообщает хронист Генрих Латвийский, проповедник-миссионер, изложивший свою версию событий пару десятилетий спустя, спектакль, разыгранный актерами Альберта, на вкус языческой публики оказался совершенно непотребным. Годами ливы страдали от ежегодных набегов вооруженных отрядов христиан Германии и Скандинавии, пытавшихся крестить их под угрозой меча. Ливы знали, что те, кто пришли их крестить, пришли еще и грабить, убивать, угонять скот, сжигать посевы и разрушать дома, — и, хотя они давали захватчикам отпор столь же яростный, опыт этот был, без всякого сомнения, травмирующим. Недавно ряды налетчиков возглавили отъявленные головорезы — члены нового военного ордена, которые называли себя Братством рыцарей Христа в Ливонии или же просто меченосцами. Орден основали в 1202 году рыцари, приближенные к Альберту. Меченосцы носили одеяние, позаимствованное у тамплиеров, — белые мантии, украшенные красным крестом и мечом, — и в своих открытых всем ветрам казармах вели жизнь довольно аскетическую: питались одной капустой и делили свои дни поровну между молитвами и убийствами. Один критически настроенный автор называл меченосцев преступниками, которые «рассчитывали жить сами по себе, не подчиняясь ни закону, ни королю». Меченосцы ставили перед собой цель крестить либо истребить ливов и другие языческие народы, а также закрепить за христианами долину реки Двины (Даугавы), впадающей в море у Риги. Братья делали свою работу с убийственной эффективностью: милю за милей они прорубали себе путь вверх по долине Двины, запугивая и подкупая, строя укрепленные поселения и сторожевые башни в расчете на то, что за ними последуют христианские колонисты, цистерцианские монахи и проповедники-миссионеры.

Ливы, которых уговорили прийти посмотреть мистерию епископа Альберта, были уже, мягко говоря, мало расположены прислушиваться к этому духовному посланию. Особенно им не понравились кровопролитные батальные сцены, изображавшие сражения отряда Гидеона с мадианитянами. Потешный бой повторял события Книги Судей Ветхого Завета, а труппа отдавалась игре с избыточным рвением. Для собравшихся ливов вид трехсот воинов Христа, без разбора разящих во имя своего бога, стал болезненным напоминанием о событиях, пережитых в реальности. Только недавно с юга просочился слух, будто пятьдесят литовских женщин в отчаянии повесились после того, как их мужей убили христиане. Зрители запаниковали, и прямо посреди представления публика разбежалась.

Папа римский Иннокентий III понятия не имел ни о трудностях постановки мистерий, ни о ливах. Зато он прекрасно знал и всецело одобрял тот факт, что на холодных окраинах северо-восточной Европы велась священная война с безбожниками. Конечно, в этом не было ничего нового. Начиная с похода против вендов в 1147 году будущим крестоносцам северной Германии разрешалось заменить трудное путешествие в Палестину, Египет или Испанию и войну с мусульманами на войну с язычниками поближе к дому — до тех пор, пока они делали вид, будто защищают новообращенных христиан от притеснения.

И пусть подобные заявления представляли собой не что иное, как обычную малоубедительную богословскую эквилибристику, шестидесяти лет военных действий уже было достаточно, чтобы оправдывать северные крестовые походы на основании традиции. Чуть ли не первое, что сделал Иннокентий, взойдя на престол, — удостоверился, что они продолжатся. В первый же год папства он подтвердил, что любой, кто предпримет паломничество с целью защитить новообращенных ливонских христиан, может считать себя крестоносцем и претендовать на все традиционные духовные награды. В 1204 году он снова засвидетельствовал это свое обещание и еще раз повторил его в 1215 году, уговаривая христиан Балтики пойти «против варваров и сражаться за новые насаждения христианской веры». В 1209 году папа писал королю Дании Вальдемару II, убеждая того «свергнуть вместе с идолами мерзость языческую». «Сражайтесь в этой битве смело и решительно, — писал папа, — как подобает настоящему рыцарю Христа». Горячая поддержка папой крестовых походов в Балтике помогла укрепить распространенную в тех местах идею, будто Ливония каким-то образом представляет собой Землю обетованную и находится под особой защитой и покровительством Девы Марии. Вскоре с передовых рубежей кампании по зачистке, колонизации и крещению языческих земель стали поступать сообщения о чудесах. Тела умерших не подвергались гниению. Калеки заново учились ходить.

В некотором смысле Ливонский крестовый поход, как и последующие походы против эстонцев и других языческих племен вливались в русло давних попыток германских, датских и других скандинавских баронов расширить пределы своих владений в языческих землях Балтики — часто в пику торговым конкурентам с востока в целом и из русских земель в частности. Но папа Иннокентий III, направо и налево раздавая звание крестоносца бандитам вроде ливонских меченосцев епископа Альберта, преследовал другие, более амбициозные цели. Под влиянием Иннокентия крестовые походы из движения в защиту дальних рубежей, отделяющих мир латинского христианства от царства ислама, превратились в политический инструмент по принуждению светских владык к исполнению воли папы римского. За восемнадцать лет понтификата Иннокентий шесть раз объявлял крестовые походы и успел спланировать седьмой. Ни один из них не дошел до Иерусалима. Более того, самые печально известные сражения крестовых походов Иннокентия (не считая разгрома Константинополя в ходе Четвертого крестового похода) велись не в тысячах миль от Рима, но во Французском королевстве: папа римский бросил все силы церкви и обратил христианские армии против секты, членов которой называли альбигойцами или катарами.

Катары, в отличие от ливов или эстонцев, не были язычниками. Они были еретиками, которые, отступив, по мнению Церкви, от учения Христа, придерживались собственного набора представлений о происхождении мира и природе божественного. Адепты христианской дуалистической системы верований, катары считали, что кроме доброго Бога существует и злой Творец, которого они отождествляли либо с Сатаной, либо с Богом Ветхого Завета. В ведении доброго Бога, полагали они, находится все духовное, но вот жестокий и грешный физический мир — творение Сатаны. Катаризм вырос отчасти из учения Богомила, которое в Х веке распространилось в византийской части Балкан. В 1140–1160-х годах богомилы засылали миссионеров в Рейнские земли, южную Францию и Италию. Но катаризм был не просто богомильством в изгнании. Ко времени, когда эта ересь пустила корни на христианском Западе, она была уже по-своему уникальным явлением.

Катары (название это происходит от греческого καθαρός, что означает «непорочный» или «чистый») верили, что падшие ангелы, унесенные с небес злым Богом, заперты в грешных телах, откуда могут спастись, лишь строго соблюдая катарский догмат, а самое главное, пройдя через ритуал под названием consolamentum (утешение) — своего рода крещения для взрослых, после которого душа утешенного считалась свободной, а он или она причислялись к духовенству и назывались теперь «совершенным» или perfecti (в случае женщин perfectae). От рядовых катаров (credentes, или верующих) ожидалось, что жить они будут, соблюдая обряды и учение катарской церкви, устроенной не менее иерархически, чем Римская: в ней были старейшины — что-то вроде епископов — и послушники (их еще называли старшими и младшими сыновьями). Катары признавали исповедь, благословляли пищу, читали проповеди и молитвы. Большинство верующих проходило через обряд утешения лишь на пороге смерти, поскольку совершенным приходилось вести крайне аскетичную жизнь, по строгости ограничений не уступавшую образу жизни самых воздержанных цистерцианских монахов. Скудная пища, которую позволяли себе совершенные, была исключительно растительной. Они воздерживались от любых сексуальных контактов и гнушались беременности и деторождения. В этом смысле учение катаров можно считать частью возникшего на рубеже XIII столетия общего движения к жизненному укладу, основой которого была крайняя нищета, проповедь и самоотрицание; сюда же можно отнести вальденсов (последователей Петра Вальдо из Лиона, которого объявили еретиком и яростно преследовали), гумилиатов (североитальянский орден бедных проповедников, за которым церковные власти следили с подозрением, хоть и не запрещали) и францисканцев (странствующих монахов, следовавших примеру набожного купеческого сына святого Франциска Ассизского, которых церковь тепло приняла в свои объятия после 1209 года).

В основе системы верований катаров лежало узаконенное отвращение к человеческому телу. Теологические следствия такого подхода мешали катарам воспринимать Иисуса Христа как живое воплощение доброго Бога; они же не позволяли им причащаться. Ничего более еретического и представить себе было невозможно, но катары еще сильнее противопоставили себя генеральной линии церкви, открыто осуждая очевидное обмирщение, корыстолюбие и коррупцию Рима. К тому же, невзирая на запреты, они переводили религиозные тексты, в том числе Библию Вульгату, с латинского на разговорные языки. При этом тайной сектой альбигойцы не были: они исповедовали свои заблуждения у всех на виду, строили общежития для perfecti, проводили обучающие и молитвенные собрания для credentes, хоронили своих мертвых на собственных кладбищах.

Третий Латеранский собор — высокое церковное собрание, состоявшееся в Риме в 1179 году, — признал катаризм «мерзкой ересью», «беззаконием», «заблуждением» и «грехом». Но ни официальное осуждение, ни проповеднические миссии, предпринимаемые цистерцианскими монахами, не смогли помешать катаризму пустить корни среди простого люда по всей Западной Европе и прежде всего в регионах, где светская власть была непрочной или оспаривалась. Особенно крупное гнездо свила эта ересь в южной Франции: в Лангедоке, Тулузе, Каркассоне, Альби (отсюда «альбигойцы») и вокруг них.

Папа Иннокентий считал своей приоритетной задачей изничтожение ересей — прежде всего катарской — и восстановление единства и догмата Римской церкви. Первые пять лет понтификата он неустанно пытался повлиять на старших епископов Западной церкви, обвиняя их в бездействии в отношении еретиков, которые «улавливают бесчисленное множество народа в свои силки и… сеют среди них семя лжи». Когда удовлетворительных результатов его усилия не принесли, Иннокентий решил прибегнуть к грубой силе военного сословия. В 1207 году он писал французскому королю Филиппу II, что «извращенная ересь… неустанно производит на свет чудовищное потомство… и отвратительную череду преступников». Он пытался, утверждал папа, переубедить еретиков. Но «нарывы, которые не поддаются лечению припарками, приходится вскрывать клинком».

Всю силу ненависти Иннокентия к еретикам и его разочарование тем, что, казалось, немногие в его окружении эту ненависть разделяли, можно ощутить в послании папы жителям итальянского города Витербо, которые в 1205 году избрали нескольких катаров в члены городского совета:

Если земля восстанет против вас и звезды небесные обнажат ваше беззаконие и явят ваш позор всему миру… дабы не только люди, но и силы природы объединились, чтобы истребить вас, уничтожить вас и стереть с лица земли… даже этой кары вам было бы мало. Вы погрязли в своих грехах, как скот в испражнениях… мы уверены, что Господу вы омерзительны.

Особо гневное письмо папа отправил графу Раймунду VI Тулузскому (правнуку того самого Раймунда, предводителя Первого крестового похода, который основал на Востоке графство Триполи); в нем папа в пух и прах разносил графа за то, что тот позволил ереси расцвести в его землях: «Что за гордыня переполняет твое сердце, что за безумие охватило тебя, о несносный человек?»

Однако вплоть до 1208 года одинокий голос Иннокентия казался гласом вопиющего в пустыне ереси. Несмотря на то что папа предлагал традиционные привилегии крестоносцев рыцарям, что помогут найти управу на катаров и других еретиков южной Франции, а в землях, подчинявшихся прямому папскому правлению, протолкнул законы, которые предписывали сносить дома еретиков и отбирать у них имущество, неуступчивость правителей, подобных Раймунду Тулузскому, делала задачу папы невыполнимой. Сам Раймунд не был катаром — он покровительствовал рыцарям-госпитальерам и строго следовал римскому обряду. Но многие из мелких феодалов Тулузского графства и в самом деле либо были credentes, либо покровительствовали катарской церкви, так что вряд ли Раймунд мог переломить ситуацию, даже несмотря на то, что папа дважды — в 1207 и 1208 годах — отлучал его от церкви. Раймунд не смог бы искоренить катаризм в Тулузе, даже если бы захотел, и ему совсем не нравился повелительный тон, в котором к нему обращались папские послания и посланники, пытавшиеся на него надавить.

Но затем, в самом начале 1208 года, произошло событие, давшее папе повод, в котором он так нуждался. 13 января папский легат Пьер де Кастельно встретился с Раймундом в аббатстве Сен-Жиль, надеясь уговорить графа поддержать папу. Раймунд, как обычно, пропустил его слова мимо ушей, и эти двое серьезно повздорили и обменялись оскорблениями. Пьер, в тот же вечер пустившись в обратный путь, расположился на ночь на берегу реки Роны, примерно в 16 километрах от Сен-Жиля. Наутро, едва он успел дослушать мессу, к нему ворвался рыцарь из числа вассалов Раймунда, ударил копьем в спину и сбежал, бросив легата умирать на берегу реки. Потребовалось около полутора месяцев, чтобы весть об этом диком поступке достигла Рима, но уже через несколько дней Иннокентий объявил Пьера мучеником, следуя традиции, заложенной после убийства английского архиепископа Томаса Бекета. В смерти Пьера папа напрямую обвинил Раймунда, которого объявил слугой дьявола, «лукавым, коварным и изменчивым». Вот теперь воззвания Иннокентия, призывавшие бороться с ересью и адресованные великим баронам и правителям Запада, обрели подлинный размах. Еретики и их покровители открыли свои истинные намерения, как заявил папа. Они показали себя жестокими, коварными убийцами, более опасными, чем даже сарацины. «Соблазнители душ наших стали губителями плоти нашей», — гремел папа. Все воины-христиане обязаны были примкнуть к нему и истребить носителей ереси.

В июне 1209 года армии крестоносцев сошлись в Лионе. Они откликнулись на призыв цистерцианских проповедников, обрабатывавших французские графства севернее реки Луары — традиционно плодоносную для движения крестоносцев почву — и регион, который географически, культурно, лингвистически и по темпераменту жителей был максимально далек от говорившего на окситанском, обласканного солнцем и расслабленного Лангедока. В ряды этого войска — первоначально насчитывавшего пять тысяч всадников и примерно в два раза больше всех остальных — вступили ветераны Третьего и Четвертого крестовых походов, а также такие владетельные бароны, как Одо, герцог Бургундии, и Генрих, граф Невера, которые, пусть друг друга на дух не переносили, считались на тот момент самыми могущественными аристократами Франции. Оба прибыли с благословения французского короля Филиппа II Августа, который с тех пор, как в 1191 году вернулся из провального Третьего крестового похода, посвящал все свои усилия укреплению власти французской короны в тех углах королевства, где она традиционно была слаба. В 1204 году Филипп изгнал английского короля Иоанна Плантагенета почти из всех его французских владений, вернув под власть короны Капетингов герцогства Нормандию и Бретань, графства Анжу, Мэн и Турень, а также большую часть Аквитании. Лангедок и графство Тулуза традиционно выступали в качестве еще одного бастиона сопротивления французскому монарху. Оказав молчаливую поддержку крестовому походу Иннокентия против графа Раймунда, Филипп верно рассчитал, что сможет таким образом привести к повиновению очередную неспокойную часть своего королевства.

Среди вассалов Филиппа, вступивших в ряды крестоносцев, выделялся Симон де Монфор, владелец небольшого имения недалеко от Парижа, в Ивелинском лесу. Это был тот самый Монфор, что принял крест на турнире Тибо Шампанского в Экри в 1199 году, в возмущении покинул Четвертый крестовый поход под Зарой и исполнил свой обет крестоносца, самостоятельно поехав в Сирию, чтобы сражаться с Айюбидами. Монфор был фанатически религиозным, энергичным, беспощадным и безусловно талантливым полководцем, способным вести за собой людей. Он в буквальном смысле вселял страх божий в своих врагов. Петр Сернейский, цистерцианский монах, хорошо знавший Монфора и сопровождавший его в Крестовых походах, так описывает внешность Симона: «…высокий, с пышной шапкой волос и красивыми чертами лица… широкоплечий, с сильными руками… подвижный и гибкий в руках и ногах, быстрый и проворный… выразительный в речах… безупречно целомудренный… всегда готовый взяться за дело, неутомимый в его исполнении и полностью преданный служению Господу». Менее восторженные наблюдатели могли бы добавить, что Монфор был упрям и несговорчив, неумолимый фанатик, беспримерно жестокий даже по меркам своей эпохи. К тому же он страдал от аристократического комплекса неполноценности: несмотря на его, как писал Петр Сернейский, «знатное происхождение», владения Монфора, доставшиеся ему в наследство от отца, были весьма скромны, а права на престижное английское графство Лестер, наследство матери, подтвердить оказалось невозможно в силу политических волнений в Англии и Франции в годы правления короля Иоанна. В общем, религиозность Монфора перетекла в неуемную жажду титулов и земель, и он начал эту жажду утолять, пойдя крестовым походом на альбигойцев.

24 июня Монфор и другие крестоносцы, в том числе папский легат Арно Амори, выступили из Лиона и отправились вниз по течению Роны в страну катаров, чтобы преподать жестокий урок Раймунду Тулузскому и еретикам, которых он покрывал. Смущало их лишь то, что, пока они шли, Раймунд примирился с папой римским. На церемонии в аббатстве Сен-Жиль граф покаялся в своих ошибках. Папский легат церемониально отхлестал графа по обнаженной спине, а потом Раймунда на глазах у всего народа провели по улицам перед гробом убитого Пьера де Кастельно. На некоторое время готовность графа терпеть унижения остановила занесенную было руку крестоносцев: вместо него они решили напасть на его двадцатичетырехлетнего племянника и соседа Раймунда-Роже Транкавеля, виконта Безье и Каркассона.

Надругательство крестоносцев над этими двумя городами, до которых они добрались к 22 июля, продемонстрировало, какую жестокую страсть воспламенил в душах Иннокентий. Граждане Безье отказались выдавать своих катаров, прослышав, что мужчин и женщин, подозреваемых в ереси, приближающееся войско сжигает без суда и следствия. После недолгой осады город взяли штурмом и началась беспорядочная резня: женщин, детей и священников, прятавшихся в городских церквях, вытаскивали из укрытий и убивали. Арно Амори писал Иннокентию, что в бойне погибло двадцать тысяч человек, абсолютное большинство из которых совершенно точно не были катарами. Легату позже приписывали печально известную фразу: «Убивайте всех, Господь узнает своих».

После того как Безье сожгли до основания, крестоносцы переключились на Каркассон. Виконт Раймунд-Роже сосредоточил в городе все свои силы и приказал сломать мельницы в пригородах, чтобы крестоносцы не могли печь хлеб, дабы поддерживать силы в ходе осады, а также велел пустить церковные скамьи на доски для строительства баррикад. Но больше он ничего сделать не смог. 1 августа крестоносцы расположились у стен города и принялись за осадные работы. Раймунд-Роже понял, что сопротивление бесполезно и 14 августа приказал гражданам выйти за стены в одних нательных рубахах и покаянно молить о пощаде, пока сам он будет сдаваться на милость победителей. Победители бросили виконта в тюрьму, где он спустя три месяца и умер, то ли от дизентерии, то ли по чьей-то злой воле.

Дотла спалив Безье и разграбив Каркассон, крестоносцы наконец претворили в жизнь все проклятия, которые Иннокентий обрушивал на катарскую ересь в предыдущее десятилетие. Но крестовый поход был еще далек от завершения. Овладев Каркассоном, крестоносцы избрали Симона де Монфора правителем конфискованных у Раймунда-Роже земель, а заодно и поставили во главе крестового похода. Эти позиции были неразрывно связаны. С этого момента и далее война с еретиками и их покровителями в Лангедоке велась по плану Монфора, преследовавшего две первоочередные цели: во-первых, причинить как можно больше боли и бед отступившим от истинной веры, а во-вторых, подчинить себе сначала владения Раймунда-Роже, а затем и все графство Тулуза.

С лета 1209 по лето 1211 года Монфор настойчиво преследовал обе эти цели. Девизом своим он сделал эффективность и жестокость, а помогал ему искусный военный инженер Гийом, архидьякон Парижа, признанный мастер в строительстве катапульт. Летом 1210 года Монфор обстреливал стены города Минерв из катапульты «Несносный сосед», назвав ее так же, как Филипп Август окрестил свою камнеметательную машину при осаде Акры в 1191 году. Когда стены города рухнули, армия Монфора «сожгла множество еретиков, неистовых мужчин злобной натуры и безумных женщин, голосивших в языках пламени… Тела их потом выбросили вон и закидали грязью, чтобы вонь разлагающихся трупов не беспокоила наши иностранные войска». Следующей весной, когда Монфор овладел замком Лавор, какой-то из двух авторов «Песни о крестовом походе против альбигойцев» написал: «И тут пошла резня: начался сущий ад, что до конца времен забудется навряд». Хозяйку замка Гиральду, катарскую perfectae, бросили в колодец и закидывали камнями, пока она не утонула. Ее брата Эмери повесили вместе с восьмьюдесятью его рыцарями, а четыре сотни заподозренных в ереси горожан сожгли на лугу. В Кастельнодари в сентябре того же года крестоносцы разбили объединенные силы графа Фуа и Раймунда VI Тулузского (папа римский, несмотря на унизительное наказание, которому графа подвергли в 1209 году, в очередной раз отлучил его от церкви). Весь следующий год замки и города по всему Лангедоку сдавались один за другим.

Озлобление нарастало с обеих сторон: отряды защитников Лангедока патрулировали дороги, хватали отбившихся от своих крестоносцев, выкалывали им глаза и отрезали носы. Семейка аристократов, Бернар де Казенак и его жена Хелис, симпатизировавшие делу катаров, отрубали конечности предполагаемым сторонникам Монфора, а женщинам отрезали соски и большие пальцы рук, чтобы сделать их непригодными ни к труду, ни к вскармливанию детей. Однако подобные тактики запугивания не испугали Монфора. Под его началом численность крестоносцев росла и убывала в такт со сменой времен года: иногда силы его сокращались до не более чем тридцати рыцарей, мародерствующих ради пропитания. Но, несмотря ни на что, Монфор неуклонно продвигался по территориям графства Тулуза, преследуя еретиков и расширяя пределы своей власти. Для поддержания боевого духа войско графа, не отвлекаясь от осад, обстрелов и поджогов, распевало религиозные гимны вроде Veni Creator Spiritus («Приди, Дух животворящий»). Петр Сернейский был занят фиксацией свидетельств о чудесах, которые, как казалось крестоносцам, доказывали, что Господь на их стороне.

В конце 1212 года Иннокентий III потерял интерес к проблемам южной Франции. Несмотря на разнузданный террор, устроенный Монфором, и обнародованные им в декабре «Статуты Памье» — законы, определявшие права его подданных и устанавливавшие своего рода апартеид на захваченных землях, жители которых делились теперь на еретиков и нееретиков, — статус, определявший отношение к ним властей — катаров так и не удалось стереть с лица земли. Однако к тому времени внимание папы уже переключилось на другие поля сражений. Летом его неустанная проповедь принесла неожиданные плоды в виде так называемого Крестового похода детей — на самом деле двух отдельных движений, в рядах которых было немало молодежи. В Рейнской области харизматичный пастушок из Кельна по имени Николас собрал тысячи сторонников и убедил их пойти с ним на юг — через Альпы в Геную. Там, как он обещал, море перед ними расступится и позволит им пройти в Египет, где они станут обращать мусульман в истинную веру. Одновременно во Франции другой деревенский паренек, двенадцатилетний Стефан из Клуа, принялся творить чудеса и собирать вокруг себя чернь, которую обещал отвести в Иерусалим. В итоге Стефан и его последователи едва осилили дорогу от Парижа до Марселя — без сомнения, долгую, но все-таки не настолько, как обещанный поход в Землю обетованную. Николас же, вышагивая под сенью Антониева креста (крест в форме буквы Т), привел почти семь тысяч человек в Геную и совершенно растерялся, когда увидел, что Средиземное море перед ним не расступается. Он сопроводил часть немецких «крестоносцев» к папскому двору, где Иннокентий удостоил их аудиенции, а затем отправил по домам.

Мысли Иннокентия в то время занимали Испания и Португалия — с первых лет своего понтификата он пытался уговорить пятерых королей Пиренейского полуострова объединиться и дать бой Альмохадам, суровым берберам из Северной Африки, которые пришли к власти в маврской южной Испании, вытеснив оттуда Альморавидов. 18 июля 1195 года недалеко от Калатравы (примерно на полпути между Толедо и Кордовой) альмохадский халиф Абу Юсуф Якуб аль-Мансур нанес объединенному войску кастильских рыцарей и членов испанских военных орденов Сантьяго и Братство Девы Марии из Эворы сокрушительное поражение, которое вошло в историю как катастрофа у Аларкоса (аль-Арака). Победы Альмохадов грозили остановить или даже повернуть вспять ход Реконкисты. Как писал Ибн аль-Асир, «христианский мир в то время был слаб и дело ислама в Андалусии укрепилось». Убедить христианских монархов, что им лучше бы сражаться с врагами Христа, чем друг с другом, оказалось неожиданно трудным делом, даже когда Иннокентий объявил, что привилегии, даруемые крестоносцам, распространяются на всех, кто присоединится к этой борьбе. Но в 1212 году наконец-то наступил перелом. 16 июля в битве при Лас-Навас-де-Толоса (аль-Икабе) объединенные армии Кастилии, Арагона, Наварры и Португалии, усиленные французскими добровольцами и членами различных военных орденов, застали врасплох и наголову разбили нового альмохадского халифа ан-Насира и крупный отряд берберов. Шатер и боевое знамя халифа, захваченные в ходе битвы, отправили Иннокентию в качестве трофея. Ан-Насир бежал в Марракеш, где и был убит. Поставив перед собой цель развить этот успех и использовать его импульс для организации пятой полномасштабной экспедиции на Восток, папа принялся готовить новую большую буллу, которая станет известна под названием Quia major («Сколько»).

К несчастью, развороту крестовых походов в привычном направлении — против альмохадских халифов и айюбидских принцев — мешал Монфор, чьи завоевания в южной Франции начинали злить потенциальных союзников по крестоносному движению и прежде всего арагонского короля Педро II. Неизменно алчущий новых, якобы еретических земель, Монфор завоевал графства Фуа и Комэнж, простиравшиеся вглубь Пиренеев и в силу своего географического расположения присягавшие на верность Педро, а не королю Франции. Король Арагона (которому к тому же Раймунд Тулузский приходился зятем) горько жаловался на Монфора Иннокентию, и папа послушно попытался того приструнить, написав ему и легату Арно Амори следующее: «Вы протянули свои загребущие руки в земли, не запятнавшие себя ересью… не может быть, чтобы в тех местах обитали еретики». Монфор отреагировал жестко: 12 сентября 1213 года он сошелся с Педро II на поле боя в Мюре, пригороде Тулузы, разбил армию Арагона и прикончил арагонского короля. «И плакал весь народ в день скорбных похорон, — писал автор «Песни о крестовом походе против альбигойцев», — и был весь христианский мир пристыжен и смущен». Зато Монфора ничто не смущало. Педро мертв, наследник Арагона Хайме I еще ребенок, и некому было воспрепятствовать графу продолжать с того места, где он остановился: с энтузиазмом преследовать еретиков, отгрызать куски от графства Тулуза и превращаться в крупнейшего феодала французского юга. Иннокентий, обнародовавший к тому времени буллу Quia major и занятый проблемами Утремера, вынужден был уступить. Монфора он давно не контролировал.

В ноябре 1215 года Иннокентий созвал одно из крупнейших в истории собраний Западной церкви: Четвертый Латеранский собор. На повестке дня стояли вопросы подготовки к Пятому крестовому походу, реформирования церкви и повышения общего уровня жизни ее служителей, подавления евреев и введения требования к рядовым прихожанам исповедоваться и причащаться как минимум раз в год. Совет также взял на себя труд отлучить от церкви еретиков. Но к этому времени холодная ярость, которую папа питал к катарам несколькими годами ранее, поостыла, и энергия Альбигойского крестового похода окончательно и бесповоротно перетекла в кампанию по расширению власти и могущества Монфора. Вскоре после завершения собора Монфор довел до конца захват основной части графства Тулуза, что Иннокентий официально одобрил. В 1216 году Монфор принес оммаж за Тулузу французскому королю Филиппу, впервые на памяти живущих подчинив крупнейшее владение французского юга французской короне. Для них обоих это была победа, и добиться ее удалось исключительно благодаря бескомпромиссному ведению религиозной войны, что прямо признавал товарищ Монфора Петр Сернейский: «Все земли, которыми он владеет, крестоносцы отвоевали у еретиков и им сочувствующих».

Симон де Монфор покинул этот мир 25 июня 1218 года. Погиб он, как полагается воину — инспектируя стены осажденной Тулузы. Город оборонял сын и наследник Раймунда VI Тулузского — тоже Раймунд (позже Раймунд VII), — который не собирался без борьбы смириться с тем, что его лишили отцовского наследства. Пока Монфор обозревал укрепления, группа горожан, управлявших большой катапультой, произвела удачный выстрел: огромный камень обрушился прямо на голову Монфора, и тот упал замертво. Похоронили его в Каркассоне, городе, с которого он начал завоевания в земле катаров.

Что именно он сделал для церкви — в противоположность успехам, которых добился в части увеличения своих владений и прославления собственного имени, — неясно. В моменте его наследием стал террор, системное насилие, социальные потрясения и гражданская война на юге Франции, в результате которой графство Тулуза, лишившееся своей давней независимости, присоединили к укрепляющейся французской короне. Ересь в Лангедоке и окрестностях никуда, однако, не делась. Более того, после смерти Симона волну народного сопротивления возглавил Раймунд Тулузский — младший, и сын и наследник Филиппа Августа, Людовик Лев (с 1223 года — король Франции Людовик VIII), ничего этому сопротивлению противопоставить не смог. В результате южане вернули себе большую часть земель, захваченных Монфором. Долгая и ожесточенная гражданская война на юге Франции стихла лишь в 1229 году, через два десятилетия кровавых мятежей. И несмотря на это, жалобы на катаризм, разлагающий французскую церковь, эхом отдавались в регионе еще столетие с лишним. Только в XIV веке неустанными усилиями инквизиции катарскую ересь на юге Франции выкорчевали окончательно.

В краткосрочной перспективе основным бенефициаром участия Симона де Монфора в Альбигойском крестовом походе стал его сын и тезка Симон де Монфор — младший, судьба которого оказалась по-своему не менее драматична, чем отцовская. Сыграв на славном происхождении от такого известного крестоносца, Симон-младший заявил права на графство Лестер и добился своего, женился на Элеоноре, сестре английского короля Генриха III, а в 1260-х годах взбунтовался, возглавив восстание, которое чуть было не положило конец царствованию Генриха. Для своей военной кампании против английской короны Симон-младший позаимствовал одеяние крестоносцев: солдаты его войска нашивали на одежду белые кресты. Жизнь Симона закончилась трагически: его порубили на куски на поле боя, а отрезанные тестикулы повесили ему же на нос. Насилие, как известно, порождает насилие.

В 1218 году, когда Симона де Монфора — старшего прибило камнем, его покровителя Иннокентия III уже не было в живых. Папа скоропостижно скончался в Перудже 16 июля 1216 года в возрасте пятидесяти пяти лет. Для становления крестоносного движения он сделал больше любого папы, кроме разве что Урбана II: под его водительством священная война обрела широчайший размах, что коренным образом изменило облик целых регионов христианского мира. Иннокентий сподвигнул враждовавших меж собой королей Испании объединиться и дать отпор Альмохадам. Битва при Лас-Навас-де-Толоса стала ударом, от которого исламский мир так и не оправился: Реконкиста неспешно, но уверенно шла к завершению. Во Франции крестовый поход Иннокентия против катаров привел к радикальному пересмотру отношений между южными баронами и короной Капетингов, а также стал залогом того, что охота на еретиков на юге не прекратится и в XIII столетии. Всецелое одобрение Иннокентием Балтийских крестовых походов, маскировавших германские и датские захватнические войны в Литве, Латвии и Эстонии, обеспечило искоренение язычества в этих местах, хотя окончательно сделать это удалось лишь в начале XV века. В результате организованного Иннокентием Четвертого крестового похода Византия была смертельно ослаблена, разделена на Латинскую империю с центром в Константинополе и ряд отколовшихся от нее государств, правители которых постоянно пытались вернуть себе территорию, отнятую у них в 1204 году. А в Святой земле назревал Пятый крестовый поход: преемник Иннокентия Гонорий III уже готовил Запад ко всеобщей мобилизации на войну, целью которой был Иерусалим. Оценивать деятельность папы Иннокентия можно по-разному, но нельзя отрицать, что он немалого добился за восемнадцать с половиной лет своего понтификата, особенно учитывая, что в те годы случилась масса других политических кризисов, требовавших высочайшего внимания папы римского.

Однако, несмотря на все его достижения, равно достойной посмертной судьбы Иннокентию не выпало. В июле 1216 года французский прелат, проповедник и хронист Жак де Витри проезжал Перуджу. Он рассчитывал встретиться с папой, но увидел лишь его мертвое тело, выставленное для публичного прощания в городском кафедральном соборе. Охрана не уследила, и грабители сняли с Иннокентия дорогие одежды и украшения. Могущественнейший князь церкви лежал в гробу почти нагим; тело его медленно разлагалось. Слабым утешением мог послужить лишь факт, что с другими обошлись еще хуже. Раймунд VI Тулузский умер в 1222 году по-прежнему отлученным от церкви. Хоронить его в освященной земле было нельзя, поэтому тело Раймунда держали в гробу под покровом в доме госпитальеров в Тулузе. Оно пролежало там больше века, поскольку папы один за другим отказывали Раймунду в посмертном прощении, до тех пор, пока в конце концов плоть его не доели крысы, а гроб — древоточцы. Какой зловещий конец постиг несчастного графа! Судьбы Монфора, Иннокентия, Раймунда и бесчисленных «еретиков» и крестоносцев, растерзанных в войне, которая сотрясала юг Франции на протяжении жизни целого поколения, никак не предвещали, что крестоносное движение может ждать славное будущее.