Глава 20

Сгинувший в огне

Со времен сотворения мира еще ни один народ не брался за столь грандиозное предприятие.

Энрико Дандоло стал дожем Венеции в июне 1192 года, в почтенном возрасте около восьмидесяти семи лет. К тому времени уже много лет Дандоло был слеп. Рассказывали, что зрения он лишился в 1170-х годах, когда, будучи в Константинополе, вызвал неудовольствие византийского императора Мануила Комнина. По слухам, император приказал связать Дандоло и выжечь ему глаза солнечным лучом, пропущенным через полированное стекло. Однако эта чудовищная и, учитывая изобретательную жестокость, которой отличался византийский императорский двор, вполне правдоподобная история — чистая выдумка. За долгие годы служения Венецианской республике Дандоло действительно не раз встречался с императорами, но зрения его лишил не Мануил Комнин. Как сам Дандоло рассказывал французскому рыцарю и хронисту Жоффруа де Виллардуэну, в 1175 году он получил удар по затылку, после чего зрение его стало слабеть, и за год он ослеп. Это, безусловно, причиняло ему некоторые неудобства и означало, что передвигаться ему приходилось верхом на лошади, которую водили под уздцы, однако слепота не поставила крест на карьере старика. Несмотря на физический недостаток и солидный возраст, после избрания дожем Дандоло еще десяток с лишним лет правил самой значительной морской державой Адриатики и был настолько влиятелен, что в буквальном смысле распоряжался судьбами императоров и королей.

История Венеции началась в VI веке, когда город выбрался за пределы лагуны, расположенной в самой северной точке Адриатики. В эпоху Дандоло это была гордая, богобоязненная и богатая аристократическая республика, управляемая выборными дожами и Большим советом, к которой прочие крупные игроки региона — Рим, Византия и Священная Римская империя — почитали за лучшее прислушиваться. Город давал приют шестидесяти тысячам душ, обитавших на островах, рассыпанных вокруг Риальто, пересеченного Гранд-каналом. Его можно было узнать издалека по прекрасной, возведенной в конце XI века базилике Святого Марка, построенной по образцу константинопольской церкви Святых Апостолов. Величайшим сокровищем Венеции считалось тело апостола Марка, выкраденное из Александрии Египетской в 828 году предприимчивыми купцами, которые пронесли его на свой корабль под носом мусульманских таможенников, спрятав в бочке со свиными тушами.

В те ранние годы благополучие Венеции зиждилось на производстве соли, сельском хозяйстве и рыболовстве, но впечатляющим расцветом XI и XII веков город был обязан мореходству. Венецианские корабли — быстрые, обтекаемые боевые галеры, оснащенные разномастными таранами и укомплектованные командами мускулистых гребцов, а также пузатые парусники с высокими мачтами, перевозившие товары и деньги из порта в порт, — сновали по всему Средиземному морю. Как и Пиза и Генуя, другие морские державы севера Италии, Венеция продавала свой военный потенциал на свободном рынке, обменивая морской террор на торговые привилегии. В 1080-х годах Алексей I Комнин заключил c республикой сделку: венецианские галеры должны были всячески препятствовать нормандскому морскому судоходству, а в обмен венецианские купцы получали право беспошлинной торговли в византийских портах и на рынках. В XII веке венецианские галеры патрулировали побережье Леванта по поручению иерусалимских королей. В 1124 году венецианские крестоносцы помогли захватить Тир и получили право основать независимые торговые фактории во всех городах франкского Востока. Завоеванные таким образом богатство и престиж вознесли Венецию к вершинам европейской политики, и слава ее лишь утвердилась в июле 1177 года, когда в городе состоялось торжественное примирение Фридриха Барбароссы с папой Александром III. В базилике Святого Марка рыжеволосый император Священной Римской империи прилюдно склонился перед понтификом и поцеловал его туфлю. Барбаросса сам предложил Венецию в качестве подходящего места для этого театрализованного представления на том основании, что город «подчиняется одному лишь Господу Богу».

Клан Дандоло усиливался вместе с республикой: о его успехах зримо свидетельствовали обширные владения семьи в центре Риальто, прямо на берегу Гранд-канала. Ко временам Энрико семья трудилась во славу Венеции на протяжении почти двух столетий. Основал фамилию Доменико Дандоло, в начале XI века совершивший ряд торговых экспедиций в Византию, включая ту, в которой ему удалось раздобыть для Венеции мощи святого Тарасия. Отец Энрико, Витале Дандоло, служил советником и судьей при дожах Витале II Микьеле (занимавшем пост с 1155 по 1172 год) и Себастиано Дзиани (1172–1178). Его дядя, еще один Энрико, патриарх Градо, занимал высший духовный пост в Венецианской церкви и активно ее реформировал. И Витале, и старший Энрико ходили в Крестовые походы и в 1124 году принимали участие в осаде Тира.

Младший Энрико сделал себе имя на дипломатическом поприще. В 1171 году он отправился в Византию в составе вооруженной экспедиции, явившейся требовать компенсации от Мануила Комнина, который лишил венецианцев их торговых прав и побросал в тюрьмы около десяти тысяч купцов. Это была крайне неудачная миссия, закончившаяся полным провалом, когда венецианские моряки заразились чумой. Они потащились домой в Венецию и принесли заразу с собой. Горожане так обозлились на неудачи тогдашнего дожа, что кто-то из толпы вонзил в него кинжал прямо на улице. Дандоло, однако, вышел сухим из воды. В 1174–1175 годах он ездил в Египет: во-первых, чтобы встретиться с королем Сицилии Вильгельмом II, а во-вторых, с целью прощупать почву на предмет заключения торгового соглашения с Саладином. В 1180-х годах Энрико снова побывал в Константинополе — на этот раз чтобы разобраться с политическими последствиями «резни латинян»: кровавого бунта против богатых переселенцев с Запада, в котором тысячи были убиты, а папскому легату отрезали голову и привязали ее к собачьему хвосту. Может, Энрико был стар и слеп, когда его избрали дожем, но опыта ему было не занимать, и его расчетливая, прагматичная манера ведения дел отлично отвечала потребностям республики. Принося клятву при вступлении в должность, новый дож пообещал «блюсти и учитывать интересы венецианцев и трудиться ради их чести и выгоды добросовестно и без обмана».

Первые девять лет правления Дондоло оказались хлопотными, дел у него было невпроворот: дожам вменялось в обязанность рассматривать судебные дела, определять экономическую политику, курировать политику внешнюю и отношения с церковью, и это еще далеко не все. Но, даже перевалив за девяносто, Дандоло трудился с энергией и воодушевлением. Он принял строгие законы, ограничивающие иммиграцию в республику новых купцов. Он привел в порядок запутанный свод законов Венеции. Он реформировал денежную систему республики и ввел в обращение новую монету, названную гроссо, которую чеканили почти из чистого серебра — его содержание составляло девяносто восемь процентов. Он наладил постоянный обмен дипломатической корреспонденцией с византийскими императорами в попытке восстановить деловые отношения, расстроившиеся несколькими десятилетиями раньше. К концу XII века Дандоло с полным правом мог гордиться своими свершениями на службе Венеции. Торговля бурно развивалась, а республика процветала. А потом, в начале 1201 года, шесть послов из Франции совершили переход через Альпы, явились ко двору дожа и предложили Дандоло сделку века. И вот тут-то мир перевернулся.

Послы, прибывшие на встречу с Дандоло в феврале 1201 года, представляли трех самых влиятельных баронов Франции: Тибо, графа Шампани, Людовика, графа Блуа, и Балдуина, графа Фландрии. Один из высоких гостей, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, оставил красочный отчет о переговорах. Их господа, сообщили послы, вдохновились речами папских проповедников, призывающих организовать очередную экспедицию на Восток, дабы завершить труды Третьего крестового похода и вернуть Гроб Господень под власть христиан. Тибо в ту пору шел двадцать второй год, Людовику и Балдуину сравнялось по двадцать восемь, и, как большинству молодых людей их сословия, им кружили голову идеалы благородного рыцарства, превозносимые при дворах и в пиршественных залах Западной Европы и воспевавшиеся в популярных балладах о героях реальных и воображаемых, начиная с короля Артура и заканчивая первыми крестоносцами. Все они происходили из семей легендарных искателей приключений на Востоке, а их владения издавна служили благодатным местом для вербовки новых воинов Христа. В число близких родственников Тибо входил даже король Иерусалима: его старший брат Генрих отправился в крестовый поход, в 1192 году женился на младшей дочери Амори Изабелле и был принцем-консортом Иерусалима вплоть до 1197 года, когда он выпал из окна королевского дворца в Акре и разбился насмерть.

Проповедь, так воодушевившая Тибо, Людовика, Балдуина, а также их ровесников и сотоварищей, принадлежала перу еще одного молодого владыки, папы римского Иннокентия III, избранного в 1198 году в возрасте тридцати семи лет. Под длинным носом своенравного аристократа Иннокентия, урожденного Лотарио, графа Сеньи и Лаваньи, топорщились густые усы. Иннокентий был блистательным правоведом и одаренным религиозным философом. Но самым главным его даром был дар убеждения — и в 1198 году он использовал свой талант, чтобы внушить рыцарям, подобным Тибо, Людовику и Балдуину, что их долг — возглавить свое поколение и снова повести его в Святую землю. В виртуозно написанной булле, обнародованной всего через семь месяцев после избрания на папство и названной Post miserabile («К сожалению, после»), Иннокентий в до боли знакомых выражениях оплакивал «достойную сожаления потерю Иерусалима… прискорбное нашествие [врага] на землю, на которой стояли ноги Христа… постыдную утрату Креста Животворящего». Он педантично, с юридической точностью излагал все мирские и духовные выгоды принятия креста. И что воодушевляло его слушателей больше всего — папа призывал к крестовому походу в по-рыцарски возвышенных выражениях, говорил об утрате Иерусалима как о личном оскорблении, нанесенном чести и репутации всех молодых и рьяных христианских воинов. Иннокентий измышлял нестерпимую клевету, которую якобы неустанно изрыгают уста Айюбидов, торжествующих свое превосходство:

…оскорбляют нас враги наши, говоря: «Где Бог ваш, который не может избавить от рук наших ни Себя, ни вас? И вот! Ныне осквернили мы святыни ваши. И еще! Ныне мы простерли руки свои над предметами любви вашей… И ослабили мы и сломили копья галльские, и сделали тщетными потуги англов… сдержали мы силу германскую, и усмирили гордость испанскую… И вот, где же Бог ваш?»

Это, конечно, была чистая фантазия — и притом абсолютно верное по тону обращение к рыцарскому классу Западной Европы того времени, призыв, идеально созвучный мироощущению и навязчивым идеям, распространенным среди военного сословия начала XIII века.

К моменту, когда послы Тибо, Людовика и Балдуина прибыли в Венецию, движение в поддержку Четвертого крестового похода, объявленного Иннокентием, уже набирало обороты. Простой люд поговаривал, что в Вавилоне — то есть Каире — родился дьявол и если ничего не предпринять, то очень скоро наступит конец света. Во Франции масла в огонь подобных настроений подливали проповедники вроде Фулька из Нейи, известного в Париже своей необычайной прожорливостью, талантом к публичным выступлениям и совершению чудес, или цистерцианского аббата Мартина Пэрисского, который 3 мая 1200 года произнес в кафедральном соборе Святой Марии в эльзасском Базеле свою знаменитую проповедь, где сетовал на то, что Святая земля «попирается варварскими обычаями языческих племен». Многие знатные люди — в том числе Тибо и Людовик — приняли крест прямо посреди рыцарского турнира, который Тибо устроил 28 ноября 1199 года в окрестностях своего замка Экри. В тот день обеты принесли графы Бриена, Амьена, Сен-Поля и Перша, епископ Суассона, а также десятки баронских сыновей, отважных рыцарей, и сотни людей попроще. Отряды баронов и священнослужителей начали формироваться и в Германской империи, несмотря на то, что германский Крестовый поход 1197–1198 годов, начатый с целью отвоевать Бейрут и Сидон, оказался сплошным недоразумением, а император Священной Римской империи Генрих VI скончался, пытаясь овладеть троном Сицилии (на который он претендовал по праву женитьбы на Констанции — дочери старого короля Рожера II), погрузив тем самым Германию и соседние государства в кризис престолонаследия, на разрешение которого уйдут десятилетия.

Но притом что по Европе распространялась горячка крестового похода, бароны-крестоносцы столкнулись с серьезными логистическими вызовами. Ни один западный монарх не соизволил возглавить движение: Филипп Август и думать не желал о повторении злосчастных авантюр предыдущего десятилетия; Иоанн, младший брат и преемник Ричарда Львиное Сердце на троне Англии, был слишком занят обороной своих континентальных владений от вторжений Филиппа, чтобы озаботиться печалями жителей Иерусалима; немцы же, лишившиеся в крестовых походах двух предыдущих монархов, никак не могли решить, кто должен ими править. Баронам, не располагавшим ресурсами, доступными венценосному патрону, требовалось привлечь на свою сторону богатого и влиятельного партнера — лучше всего кого-то с опытом крестовых походов и возможностью переправить войско через Средиземное море. Им нужны были корабли и военные советники, вот почему они пришли на поклон к Дандоло. Как сказал Виллардуэн, «в Венеции они смогут найти гораздо большее количество судов, чем в каком-либо другом порту».

Явление послов заставило дожа призадуматься. Предложение было заманчивым, но рискованным. И Венецианская республика, и семья Дандоло могли неплохо погреть руки на крестовом походе, обещавшем прибыльные грабежи и новые торговые привилегии, не говоря уже о возможности прославиться в качестве благочестивых христиан. Но когда дож приступил к переговорам, послы заговорили о цифрах, поражающих воображение. Виллардуэн и его товарищи рассчитывали собрать войско из более чем тридцати тысяч человек. Это значило, что им потребуются сотни кораблей — пятьдесят галер и в три раза больше транспортных судов, большую часть из которых придется построить на верфях венецианского Арсенала. Чтобы укомплектовать все эти корабли командами, потребовалось бы задействовать половину трудоспособных мужчин республики. Контракт мог бы стать крупнейшим в истории Венеции, и Дандоло сказал послам, что на такое предложение он не может согласиться, не обдумав все как следует. При этом дож был достаточно заинтригован, чтобы передать запрос Большому совету, и на его обсуждение знатные мужи Венеции потратили целых восемь дней. Наконец они пришли к согласию. Они сделают все, что от них хотят, — при условии, что народ Венеции согласится.

В конце месяца десять тысяч венецианцев заполнили собор Святого Марка и площадь перед ним и по окончании мессы громкими криками продемонстрировали свою поддержку дожу и Совету. Венеция, решили они, должна построить, оснастить, укомплектовать командами и снабдить припасами гигантскую армаду кораблей, способную перевезти на восток тридцать три с половиной тысячи крестоносцев и четыре с половиной тысячи лошадей. Под это дело они отдадут не только верфи Арсенала, но и почти весь годовой доход города. Население будет тянуть жребий, чтобы выбрать одного мужчину из двух, которому придется нести службу на борту. В обмен крестоносцы обещали выплатить Венеции восемьдесят пять тысяч марок — сумму, эквивалентную двойному годовому доходу целого Французского королевства, — и отдать половину всего и вся, добытого в ходе кампании. Втайне была определена первая цель крестового похода — Александрия в дельте Нила, с тем расчетом, что этот богатый город станет не только легкой добычей (Египет страдал от голода и дороговизны из-за слабых разливов Нила на протяжении пяти лет подряд), но и серьезной стратегической предпосылкой для продвижения на северо-восток в Палестину. Войско крестоносцев должно было прибыть в Венецию к весне 1202 года.

Обе стороны чудовищно рисковали. Французские послы за огромные деньги наняли лучшие военно-морские силы Запада, на святых реликвиях поклявшись собрать армию, способную заполнить зафрахтованные корабли. Дандоло и венецианцы согласились бросить все силы республики на одну-единственную военную кампанию, которая либо станет самой выгодной для Венеции экспедицией со времен завоевания Тира (1124 год), либо обанкротит ее. Стороны прекрасно понимали, насколько высоки ставки. При ратификации договора всех переполняли эмоции. «При этом много было пролито слез жалости, — писал Виддардуэн, — и сразу же одна и другая стороны отправили своих вестников в Рим к [папе] Иннокентию, чтобы он утвердил этот договор; и он сделал это весьма охотно». Венецианцы взялись за работу. Подготовка к Четвертому крестовому походу началась.

Целый год венецианцы лихорадочно пилили, забивали, стругали и конопатили и, наконец, построили «флот, который… был столь прекрасен и хорошо оборудован, что никто в христианском мире никогда не видывал ничего подобного». Состоял он из примерно двухсот галер, военных кораблей и транспортных нефов. На рынках Италии в огромном количестве закупалось вино, мясо, сыр и фураж для лошадей, и транспортные суда под завязку набивались всем необходимым. Однако армия крестоносцев, стекавшаяся в Венецию в начале лета 1202 года и устроившая лагерь на длинной песчаной отмели Лидо, мало напоминала ту, что с такой уверенностью была обещана. Во-первых, графа Тибо Шампанского уже не было в живых: в мае 1201 года он скончался от горячки. Занять его место и взять на себя командование предложили человеку зрелых лет, уроженцу севера Италии Бонифацию, маркизу Монферратскому. Предложение было принято, но лично к походу маркиз не присоединится еще много месяцев. Армия, прибывшая к месту сбора, представляла собой лишь небольшую часть от того огромного воинства, что предполагалось собрать. Северную Францию и в самом деле охватила волна энтузиазма: мужчины и женщины принимали крест, вооружались, собирали пожитки, закладывали свои земли и делали подарки местным монастырям, испрашивая благословения церкви на такое долгое и непредсказуемое путешествие. Но в итоге приблизиться к результату, столь смело обещанному Венеции, не удалось. И дело было не только в том, что не получилось завербовать столько солдат; многие из принявших крест решили, что идти через Альпы к месту сбора в Венецианской лагуне — лишний труд, когда можно отправиться в Марсель, Геную или южную Италию и уже оттуда добраться до Акры регулярным весенним рейсом. Дандоло рассчитывал, что крестоносцы выполнят свою часть сделки. Но они этого не сделали — просто потому что не смогли. В Венецию явилась лишь треть обещанной армии крестоносцев; судовые команды венецианцев превосходили их по численности в отношении два к одному. Что хуже всего, предводители крестоносцев не смогли выплатить все восемьдесят пять тысяч марок, причитавшихся венецианцам за труды, — им удалось наскрести лишь чуть больше пятидесяти тысяч марок.

Это была катастрофа. Венецианцы трудились целый год, понесли огромные траты, а теперь им светило банкротство. Дандоло должен был что-то предпринять. Он остро осознавал необходимость найти выход, который спасет его соотечественников от надвигающегося разорения и в то же время позволит крестоносцам сохранить лицо и хотя бы покинуть порт. И поэтому он предложил смелое решение: первую остановку на своем пути крестоносцы сделают менее чем в 320 километрах от Венеции и ограбят порт Зара.

Дандоло и его сограждане-венецианцы считали, что имеют полное право так поступить. Порт Зара (Задар), расположенный на побережье Далмации, некогда подчинялся республике и платил ей дань, но в 1180 году город взбунтовался, а его правители заявили, что теперь подчиняются христианскому королю Имре Венгерскому. Это злостное предательство, настаивал Дандоло, заслуживает наказания. Но французским рыцарям, таким как Симон де Монфор, подобное отступление от первоначальной цели крестового похода представлялось немыслимым — не в последнюю очередь потому, что Имре был христианским королем, покорным Риму, да к тому же и сам принес обет крестоносца. Иннокентий подозревал, что в какой-то момент Дандоло может попытаться наказать Зару с помощью флота крестоносцев и особо предупредил, чтобы тот даже не пытался сделать это. И вот теперь дож призывал к открытому неповиновению. Летние месяцы, которые предполагалось посвятить доблестному штурму Александрии, а там, бог даст, и Иерусалима, прошли в спорах, дрязгах и повальной скуке в войсках. Наконец в первую неделю октября, буквально в последний момент перед зимними штормами, препятствующими судоходству, лидеры похода признали, что тянуть долее нельзя. Вопрос стоял ребром: либо они идут в Зару, либо отправляются по домам. Они выбрали меньшее из двух зол. Дож принял обет на глазах у многолюдного собрания, его крест не стали нашивать ему на плечо, но прикололи к шляпе. Вскоре под звуки труб и барабанов огромный флот, состоявший из пятидесяти больших транспортных судов, шестидесяти боевых галер, ста транспортов для перевозки лошадей и множества легких суденышек, следовавших в кильватере, вышел из венецианского порта в открытое море. Галера Дандоло, увешанная алыми полотнищами и украшенная серебром, покинула порт последней. Домой дож больше не вернется.

10–11 ноября 1202 года, когда венецианский флот был уже в виду порта Зары, горожане развернули на стенах флаги с крестами, чтобы напомнить венецианцам и французам, что они и сами крестоносцы. Но для Дандоло это ничего не значило. Пропустив мимо ушей вопли протеста своих заказчиков-крестоносцев, он отдал команду приступать к штурму. Венецианские галеры прорвали цепь, натянутую у входа в порт. Войска высадились на берег и принялись бомбардировать город из катапульт, а саперы начали рыть подкоп под городскую стену. Жители Зары запаниковали: уже через три дня они запросили мира и, наконец, распахнули ворота — при условии, что победители избавят город от резни. Крови пролилось немного, но, войдя внутрь, венецианцы и французы стали захватывать все, на что падал взгляд, а затем, разделив город пополам, устроились на зимовку. Дандоло позже оправдывал свои действия в Заре как полностью законные. Хронист Гунтер Пэрисский назвал произошедшее «неприятным делом».

И многие с ним согласились. Когда весть о том, что крестоносцы отклонились от курса, достигла Иннокентия III, папа пришел в ярость. В гневе он наказал преступников так ужасно, как только мог: отлучил от церкви всех причастных. Какая горькая ирония! Участники похода принимали крест, рассчитывая на отпущение грехов, теперь же, если они погибнут, то отправятся прямиком в ад! Предводители похода из кожи вон лезли, чтобы не дать известию об отлучении распространиться, поскольку это могло бы вызвать бунт среди рядовых. Посланники поспешили к папскому двору, умоляя Иннокентия передумать на том основании, что «необходимость была смягчающим обстоятельством». В конце концов Иннокентий нехотя согласился, хоть и отдал строгое распоряжение, чтобы подобные отвратительные поступки впредь не повторялись. Крестоносцы, писал он, более не должны «пытаться вторгнуться или нарушить границы христианских владений». Но Дандоло и венецианцы плевать хотели на распоряжения папы. Весной 1203 года, покидая Зару, они снесли стены города и сожгли дотла все, кроме церквей, а затем отправились на Восток. Однако армада шла не в Акру и даже не в Александрию. Крестоносцы — кто бы мог подумать! — нацелились на Константинополь.

Дела Византии, судьба которой была тесно связана с движением крестоносцев с самого его зарождения, в 1190-х годах приняли опасный оборот. Ричард Львиное Сердце, высадившись в 1191 году на Кипре по пути в Акру, воочию наблюдал хаос, охвативший империю, когда соперничающие ветви семейства Комнинов принялись рвать власть друг у друга из рук. Десятью годами позже проблем у Византии меньше не стало. В 1185 году Исаак II Ангел — мелкий князек, любезный и благонамеренный, но прославившийся прежде всего пристрастием к расточительным строительным проектам, душистым ваннам и дорогим нарядам, — захватил трон Византии. Десять лет он наряжался, «подобно влюбленному в свою красоту павлину… никогда не позволивши себе два раза надеть одно и то же платье», и держался за власть, но в марте 1195 года в результате переворота, устроенного его старшим братом Алексеем III Ангелом, был свергнут, ослеплен и отправлен в заключение, где питался только хлебом и вином.

Вскоре захват власти вышел Алексею боком, поскольку проблемы посыпались на него одна за другой, а его империю атаковали все подряд: сельджуки Анатолии, венгры, болгары и балканский народ валахи. Пока император пытался отбить нападения, юный сын Исаака II, которого также звали Алексеем, задумал отмщение. В 1201 году ему удалось бежать из страны на Запад, где он нашел пристанище при дворе Филиппа, герцога Швабии и короля Германии, женатого на сестре Алексея Ирине Ангелине. Когда Алексей прибился к Филиппу и Ирине, ему было едва ли девятнадцать лет, и почти все знакомые с ним считали его безнадежно незрелым, легкомысленным и склонным к пьянству. Тем не менее он сумел воспользоваться своим положением в Германии, чтобы организовать свержение дяди-императора. В 1201 году при дворе Филиппа Швабского он познакомился с предводителем крестоносцев Бонифацием Монферратским и заронил в его ум поистине ужасную идею.

Зимой 1202–1203 годов в Зару прибыли послы Алексея и от его имени сделали венецианским и французским крестоносцам неслыханное предложение. Если они помогут юноше вернуть отцовский трон, сказали послы, Алексей подчинит Византийскую империю духовной власти папы римского, выплатит крестоносцам двести тысяч серебряных марок, а также либо лично присоединится к крестовому походу, либо отрядит десять тысяч солдат в помощь крестоносцам в их походе на Александрию и, кроме того, обязуется в течение своей жизни содержать пятьсот рыцарей (что было примерно равно численности конных тамплиеров, находившихся в то время в Утремере), защищающих Иерусалимское королевство. Это потрясающее предложение не только в мгновение ока решало все финансовые проблемы крестоносцев — оно давало возможность избавиться от угрозы со стороны Айюбидов на время жизни целого поколения. Юный Алексей подчеркивал, что «столь выгодные условия еще никогда и никому не предлагались».

Как и любое предложение, слишком хорошее, чтобы быть честным, предложение Алексея представляло собой хитросплетение бравады и лжи. В армии крестоносцев вспыхнули горячие споры между теми, кто отчетливо это видел, и теми, кто видеть не желал. Самые трезвые головы — в том числе Симон де Монфор и Рено де Монмирай — в знак протеста покинули войско и отправились в Сирию своим ходом. «Им казалось глупым и неправильным, чтобы небольшой отряд паломников… отказался от предполагаемого паломничества и объявил войну — со всеми ее опасностями — городу, такому укрепленному и густонаселенному, для того чтобы потрафить незнакомцу, — писал Гунтер Пэрисский. — Эту войну невозможно было бы довести до конца без огромного количества жертв с одной стороны, а возможно, и с обеих». Но Бонифаций Монферратский, Балдуин Фландрский, Людовик Блуаский и Гуго де Сен-Поль приняли предложение Алексея — в надежде сыграть на предубеждении против греков, распространенном среди рядовых крестоносцев, которых издавна потчевали байками о византийском вероломстве как о причине неудач крестоносцев прошлого и которые считали восточных христиан изнеженными и развращенными «подлецами из подлецов». Что важнее всего, Дандоло тоже был обеими руками «за», поскольку затруднения его никуда не делись. Он вложил все богатство республики в эту авантюру и увяз в ней, так что иного выбора, кроме как продолжать начатое, у него не было.

25 апреля 1203 года, в день святого Марка, Алексей прибыл в Зару, чтобы присоединиться к походу. В начале лета венецианский флот поднял якоря, разорил Корфу, обогнул Пелопоннес и направился прямиком к Дарданеллам. Приближаясь к Константинополю, крестоносцы встретились с двумя кораблями, на борту которых были «пилигримы, и рыцари, и сержанты», которые ответили на призыв Иннокентия, но вместо Венеции вышли в море из Марселя, исполнили свои обеты, повоевав год в Иерусалимском королевстве, а теперь возвращались домой. «Когда же они увидали наш флот, столь богатый и хорошо снаряженный, то испытали такой стыд, что не осмелились показаться нам на глаза», — писал Виллардуэн. Однако слова его вызывают сомнения.

23 июня перед ними показался Царственный град — прекрасный, как всегда. Пораженный Виллардуэн восхищался его «высокими стенами и мощными башнями… а также богатыми дворцами и величественными храмами». Пусть Константинополь и не процветал под властью братьев Ангелов, но, как и прежде, был самым большим и надежно защищенным городом к западу от Багдада — и священнейшим к востоку от Рима: в его церквях покоились мощи почти пяти сотен христианских святых. Виллардуэн вдруг осознал, какую непосильную задачу взяли на себя крестоносцы. «И не было ни одного человека, отважного и решительного, кто не содрогнулся бы от этого зрелища, — писал он. — И неудивительно, поскольку со времен сотворения мира еще ни один народ не брался за столь грандиозное предприятие».

Добравшись до Константинополя, Дандоло посоветовал крестоносцам подождать с захватом города и пополнить запасы провианта, напав на соседние острова. Они последовали его совету, и следующие две недели прошли как «странная война». А потом наступило 10 июля, и грандиозное предприятие началось: крестоносцы атаковали одновременно с моря, со стороны Босфора, и с суши, нанеся удар по пригороду под названием Галата, где стояла крепость, от которой тянулась громадная цепь, перекрывавшая вход в бухту Золотой Рог. По этой бухте можно было подобраться к восточной части морской стены Константинополя и к оборонительным сооружениям на суше, протянувшимся на юг от Влахернского дворца. Вооруженное сопротивление греческих войск, посланных императором Алексеем III, быстро сошло на нет. Венецианские галеры прорвались через эскадру греческих трирем, большой отряд пеших и конных воинов высадился на сушу и проложил себе путь в Галату, где, опустив цепь, солдаты впустили флот в Золотой Рог. Юный самозванец Алексей продефилировал перед любопытствующими горожанами, рассматривавшими его с высоты константинопольских стен. Встретили его презрением и насмешками.

Всю следующую неделю крестоносцы разгружали корабли, разбивали лагерь и воздвигали осадные орудия. Затем, 17 июля, они вступили в «ужасающую схватку» с защитниками города, в которой «стоны неслись со всех сторон». Французы ломали таранами стены, окружавшие Влахернский дворец, сражаясь с греческими солдатами, пизанскими купцами и Варяжской гвардией, орудовавшей боевыми топорами. Венецианцы атаковали город с воды, и именно тогда произошла одна из самых известных в истории Крестовых походов сцен: когда загудели боевые трубы, старый, слепой Дандоло встал на носу своего увешанного алыми полотнищами корабля, а за его спиной развевался венецианский флаг с крылатым львом святого Марка. Затем галеры причалили, солдаты высыпали на сушу и вступили в бой на берегу.

Тем временем большие транспортные корабли, покрытые бычьими шкурами, что защищало их от греческого огня, подошли вплотную к стене, обращенной в сторону моря. Моряки зацепились за стену абордажными крюками, а затем опустили на нее штурмовые лестницы с корабельных мачт. Солдаты, которые не боялись высоты, могли пробежать по этим шатким «парящим мостам» и попытаться взобраться на городские башни. Венецианцы и французы перебежали на стены, «начали битву с римлянами, защищавшими башни, и легко обратили их в бегство». Овладев частью стены, крестоносцы подожгли прилегавшие к ней дома, устроив пожар, который уничтожил северную часть города от Влахернского дворца до Евергетского монастыря, расположенного почти в трех километрах. К ночи город пылал, а в воздухе разносились крики и гневные протесты горожан, разъяренных неспособностью Алексея III защитить их. Алексей тем временем решил, что с него достаточно. Когда опустилась тьма, он взял из императорской казны золота почти в полтонны весом и столько драгоценностей, сколько смогли унести его слуги, и сбежал. Следующим же утром его слепого брата Исаака выпустили из заточения и усадили на трон, которого он лишился восемь лет назад. Через двенадцать дней, 1 августа, крестоносцы прислали в Константинополь Алексея, сына Исаака, где он тут же был возведен на императорский престол как соправитель отца, взяв себе имя Алексей IV.

Падение Константинополя крестоносцы восприняли как чудо. Вопреки всякой вероятности и несмотря на одолевавшие их войско расколы и неверие в собственные силы, Господь им все-таки улыбнулся. Граф Гуго де Сен-Поль, все еще мысливший в рыцарской парадигме, внушенной ему пятью годами ранее проповедями Иннокентия III, писал домой, похваляясь своими победами: «Ежели кто хочет послужить Господу… и желает носить благородное и светлейшее звание "рыцаря", пусть примет Крест и следует за Спасителем, и придет пусть на турнир Божий, на который призван он самим Господом». Однако вскоре энтузиазм Гуго испарится. Крестовый поход был еще далек от завершения.

Перед венценосными отцом и сыном, а заодно и перед крестоносцами, вернувшими им власть, немедленно встали две острейшие проблемы. Во-первых, жители Константинополя готовы были взбунтоваться. Во-вторых, в императорской сокровищнице не нашлось двухсот тысяч серебряных марок, обещанных юным Алексеем IV. И беда не замедлила случиться. 19 августа 1203 года в Константинополе вспыхнуло восстание против латинских христиан, спровоцированное отчаянными действиями императоров, которые святотатственно разоряли церкви и отправляли драгоценные оклады святых икон и церковную утварь на переплавку в уплату долга крестоносцам. В отместку отряд латинян во главе с венецианцами атаковал мечеть, принадлежавшую константинопольским мусульманам и находившуюся под императорской защитой. Беспорядки мгновенно переросли в уличные бои, и крестоносцы вновь прибегли к огню как к наилучшему средству обороны. В этот раз пламя вспыхнуло еще ярче: огонь пронесся по всему городу «от моря до моря», уничтожив на площади больше полутора квадратных километров древние дворцы, жилые дома и городские памятники, рынки и суды, и чуть было не сжег храм Святой Софии и ипподром. Зрелище, как писал Никита Хониат, было «жуткое».

Не менее жуткими были и обстоятельства, в которых обнаружил себя новоявленный император Алексей IV. Не имея возможности заплатить крестоносцам, но по-прежнему заинтересованный в их военной поддержке (Алексей принялся рассылать войска в прилежащие к Константинополю земли, пытаясь укрепить свою власть во Фракии и в империи в целом), он приказал им не сниматься с лагеря на другом берегу Босфора и оставаться в его распоряжении до апреля 1204 года. Но чем дольше крестоносцы ждали вознаграждения, тем сильнее нервничали. К зиме выплаты французам и венецианцам прекратились, и отношения с ними расстроились окончательно. В декабре 1203 года в городской гавани состоялась встреча Дандоло и Алексея. Разговор принял совсем уж неприятный оборот, когда дож предупредил императора, что его неблагодарность и двуличие доведут их обоих до беды. Алексей попытался отмахнуться от него, и Дандоло в ярости удалился. «Мы тебя из выгребной ямы вытащили, мы тебя туда и бросим!» — прокричал дож. И он не шутил.

С этого момента события развивались стремительно. Попытка сжечь венецианский флот в гавани Золотого Рога, предпринятая византийцами в первый день нового 1204 года, внесла ясность: война вот-вот начнется. Тем временем в самом городе сопротивление императору, который буквально привел варваров к городским воротам, как обычно, переросло в беспорядки. Оппозиционная партия, в которую входили в том числе и представители Варяжской гвардии, сплотилась за спиной знатного Алексея Дуки Мурзуфла, что означает «насупленный» (прозвищем своим он был обязан густым, сросшимся на переносице бровям). В конце января, когда старый император Исаак скончался — скорее всего, от естественных причин, — Мурзуфл воспользовался моментом. Он и его сторонники схватили Алексея IV, заковали в ножные кандалы и бросили в дворцовую темницу. Крестоносцы во главе с Дандоло слали во дворец гневные сообщения, требуя освободить их ненадежного союзника и исполнить его обязательства — лучше всего в виде ста тысяч марок, которые, согласно их подсчетам, он им задолжал. В ответ в ночь с 8 на 9 февраля Мурзуфл задушил Алексея и — согласно слухам, дошедшим до Балдуина Фландрского, — лично выпустил юноше кишки железным крюком. Он захватил корону, назвался Алексеем V Дукой и отправил крестоносцам резкое послание: если они не «уберутся прочь и не очистят его землю» за неделю, он «их всех перебьет».

Понимая, что надвигается война, император Мурзуфл немедленно принялся ремонтировать и укреплять и так уже солидные оборонительные сооружения Константинополя. Обе враждующие стороны посвятили Великий пост перевооружению, и обе убедили себя в неизбежности победы. Выбора у них не было: учитывая, что Алексей был мертв, крестоносцы могли получить обещанные им в Заре деньги только взяв их грубой силой, а Мурзуфл мог сохранить трон, только доказав, что в состоянии защитить столицу империи.

Сражение началось в пятницу 9 апреля 1204 года. Венецианцы сперва попытались повторить трюк со штурмом стен и башен города с помощью парящих мостов, но провернуть его оказалось не так легко, как годом раньше. Башни укрепили, ветер мешал кораблям причалить, а из города летел шквал греческого огня и огромных камней из катапульт. Казалось, что пробиться сквозь него невозможно. Крестоносцы были вынуждены отступить и перегруппироваться. Конец недели они провели в лагере, где проповедники убеждали их в том, что дело их правое. А защитники Византии на верху башен «начали улюлюкать и выкрикивать непристойности», стягивать с себя штаны и оскорбительно трясти ягодицами.

К несчастью для развеселившихся эксгибиционистов, во второй половине дня понедельника 12 апреля ветер переменился. Улюлюканье стихло. Теперь венецианцам удалось подобраться вплотную к городским стенам. Два корабля — «Парадиз» и «Пилигрим» — опустили перекидные мостки с двух своих могучих мачт. Наконец крестоносцы перебрались на стены. Первого венецианца, зарубил топор варяга. Но вслед за ним хлынула такая толпа атакующих, что византийцам было не устоять. В тот момент, когда на башнях взвились французские и венецианские флаги, внизу, в замурованных воротах, пробили дыру. Жребий был брошен. К приходу темноты Константинополь оказался на грани гибели.

И снова византийский император бежал. Под покровом ночи Алексей V сел в рыбацкую лодку и переправился через Босфор, оставив свой город на произвол судьбы. Когда настало утро и страшная правда открылась оставшейся в городе знати и военачальникам, они отправили самых высокопоставленных представителей клира умолять о мирной сдаче города. Все было впустую. Крестоносцы пришли в Константинополь, алкая сокровищ. Они почти год стояли лагерем у стен, рассчитывая на обещанное вознаграждение, и теперь не собирались отказываться от шанса ограбить богатейший город христианского мира.

Воспевая чудовищные разрушения, устроенные в Константинополе венецианцами и французами в дни, последовавшие за сдачей города 13 апреля, Гунтер Пэрисский писал:

На штурм! Скорее, о доблестный воин Христа, на штурм!

Путь проложи в этот город, что отдал Христос на расправу.

Оком духовным представь Князя мира на ослике смирном.

Лик лучезарный его дорогу укажет тебе.

Воин Христа, ты орудие мести Господней.

Воля его упреждает стремительный натиск бойца.

Несомненно, его аудиторию это заводило. Но когда другой хронист, благородный грек Никита Хониат, наблюдал гибель своего города, его потрясла чудовищная банальность грабежа. Никаких божественных предзнаменований не было, писал он: «Ни кровавый дождь не шел с неба, ни солнце не обагрялось кровию, ни огненные камни не падали из воздуха». Город просто захлестнула преступность. «В тот день, когда город был взят, грабители, врываясь в обывательские дома, расхищали все, что находили в них, и затем пытали домовладетелей, не скрыто ли у них чего-нибудь еще, иной раз прибегая к побоям, нередко уговаривая ласкою и вообще всегда действуя угрозами». Изнасилования, грабежи, поджоги и расхищение святынь происходили по всему Константинополю. Сотни реликвий, в том числе Плащаница, в которую было завернуто тело Христа, голова его брата и Риза Богородицы, — все стало добычей грабителей. Среди ценных предметов, увезенных венецианскими мародерами, были статуи четырех прекрасных коней, созданные во II или III веке. Их вывезли с ипподрома и отослали в Венецию, где они до сих пор с гордостью демонстрируются в соборе Святого Марка. Хониат видел своих разоренных соседей «с изменившимся цветом тела, с мертвенными лицами и глазами, обливавшимися кровью, потому что в то время плакали более кровью, чем слезами». А в храме Святой Софии проститутка из лагеря крестоносцев восседала на патриаршем троне и вытанцовывала вокруг алтаря. Столица Византии пала, а с нею пришел конец и великой империи.

Бросив город, Алексей V протянул недолго: осенью 1204 года его поймали, ослепили, привезли обратно в Константинополь и в качестве наказания за предательство скинули с колонны Феодосия в старом римском форуме. К тому времени у Византии уже был новый правитель: Балдуин Фландрский стал Балдуином I, первым латинским императором Константинополя. Этот титул Балдуину предложили, когда от него отказался Энрико Дандоло, — и поначалу граф из скромности тоже отнекивался. Но 16 мая на голову Балдуина все-таки водрузили корону. Вряд ли он рассчитывал на такой успех, четыре года назад принимая крест, но пути Господни неисповедимы.

Дандоло, который отверг императорскую корону, чтобы не лишиться звания дожа, в 1205 году писал Иннокентию III, излагая свою версию событий. Иннокентий, кипя от бессильного гнева, простил крестоносцам их прегрешения, но Дандоло знал, что папе категорически не по нраву пришелся тот факт, что крестовый поход, объявленный им рыцарским турниром против неверных, вылился в преследование братьев-христиан. Иннокентий отказался признавать обеты Дандоло исполненными. В ответ Дандоло сообщил папе, что принял крест, дабы сражаться во имя Христа и Римской церкви, и заявил, что все, что он делал, начиная с постройки флота, перевозившего Четвертый крестовый поход, и заканчивая уничтожением христианской империи, просуществовавшей более восьмисот лет, служило этой цели. Он старательно обходил молчанием тот факт, что венецианцы здорово обогатились, бесчинствуя на христианском Востоке. Зачислив на свои счета трофеи, захваченные в Константинополе, Венеция наконец окупила все затраты.

Раздумывая об ужасах и кровавых расправах, пожарах и убийствах, обрушившихся на Константинополь во время событий 1203–1204 годов, Никита Хониат возлагал бóльшую часть вины на плечи Дандоло. Старик-венецианец, писал он, «отличаясь беспримерным пройдошеством, гордясь умом и сгорая безумною жаждою славы… не хотел умереть — и был как будто недоступен смерти, — до тех пор, пока не отомстит римлянам за все обиды, нанесенные ими его народу». Хониат считал, что вся эта авантюра была затеяна во исполнение тайного плана, задуманного Дандоло и шайкой негодяев из Венецианской лагуны, чтобы отомстить за то, что республика претерпела от Византии в 1170-х и 1180-х годах, когда многие из участников настоящих событий были еще детьми.

Справедливо это или нет, но в конечном счете трудно назвать Четвертый крестовый поход — организованный и проведенный Венецией и ее дожем Дандоло — иначе как трагедией, когда были попраны все до единого принципы крестоносного движения: венецианцы создали новое латинское государство на земле христиан, разрушили один из величайших городов христианского мира, вываляли в грязи репутацию крестоносцев и скорее обогатили, чем наказали Айюбидов. Константинополь сгорел, но Александрия стояла целехонькой, а Дамаск, как сообщал исламский хронист Абу Шама, вовсю украшали мрамором, украденным из константинопольских церквей и купленным мусульманскими купцами на рынках Сирии и Египта. Да, крестоносцы захватили плацдарм, с которого можно было атаковать сирийское побережье. Но сколько крови было пролито и сколько денег потрачено, а крестоносцам не удалось пригрозить даже Египту, не говоря уже об Иерусалиме.

С падения Константинополя прошел целый год, но Энрико Дандоло все еще оставался в новой Латинской империи, которую — довольно предсказуемо — атаковали со всех сторон. Верный себе, он был занят многими делами: приобретал права на завоевание острова Крит, выкупал просроченные долги у Бонифация Монферратского и выторговывал для Венеции солидный куш от расчленения Византии, которое началось по окончании Четвертого крестового похода. По итогам раздела Венеции достались богатые земельные владения вдоль побережья от Дураццо до Пелопоннеса, а также острова Корфу и Кефалиния. Сам Дандоло удостоился странного, но довольно точного титула «владыка трех восьмых Римской империи».

Последние годы жизни он посвятил обороне этих трех восьмых, а кроме того, помогал Балдуину, пытавшемуся военной силой склонить к подчинению озлобленных и лишившихся родины греков. Скончался Дандоло в возрасте девяносто восьми лет. Смерть его была мучительной: тяготы кампании наградили дожа грыжей, защемившей часть кишечника, что стало причиной заражения. Его похоронили в Константинополе, в Святой Софии — он был единственным, кто удостоился такой чести. Старый дож вписал свое имя и свой город как в историю Крестовых походов, так и в историю величайшей христианской империи Востока. Он храбро сопротивлялся своему телесному изъяну и старческой немощи, а его прагматический стиль управления и невероятная личная доблесть не подлежат сомнению. Но в конце жизни Дандоло поставил свои таланты на службу недостойному делу и сыграл главную роль в ужасных событиях, которые даже по меркам жестокой эпохи крестоносцев полностью заслуживают эпитета, употребленного Хониатом: «вопиющие».