Глава 17

Борьба за Египет

О слепая алчность людей, худшее из преступлений!

Двенадцатого халифа египетской династии Фатимидов аз-Зафира убил его же любовник. Сделал он это в своем доме, расположенном неподалеку от рынка оружейников в Каире. Халифу было двадцать пять лет. Любовником его был сколь красивый, столь и бесчестный молодой человек, его ровесник по имени Насир ад-Дин Наср ибн Аббас. Эти двое обожали разгуливать по улицам ночного Каира переодетыми — чтобы никто не узнал аз-Зафира, высшего духовного лидера шиитов-исмаилитов. По слухам, они были так близки, что и на час расстаться не могли, и аз-Зафир осыпал Насра щедрыми подарками: тысячами серебряных динаров, роскошными нарядами и целыми стадами верблюдов и мулов. К несчастью для халифа, наградой ему стала черная неблагодарность и лютая жестокость: 15 апреля 1154 года Наср выманил халифа из дворца якобы ради ночных развлечений, но в доме любовника аз-Зафира изрезали на куски, а останки бросили в колодец вместе с телом его темнокожего африканского слуги.

На следующее утро после убийства аз-Зафира Наср как ни в чем не бывало явился во дворец в сопровождении своего отца, визиря Фатимидов Аббаса, и эти двое совершили кровавый переворот. При поддержке вооруженной челяди они обвинили в убийстве братьев аз-Зафира и возвели на трон пятилетнего сына халифа аль-Фаиза в расчете на то, что правитель-марионетка по малолетству не будет представлять угрозы власти Аббаса. Поднялась смута. «Во дворце было до тысячи обнаженных мечей», — вспоминал писатель и полководец Усама ибн Мункыз, очевидец трагических событий. Немало в тот день было отрублено голов, взрезано животов и выпущено наружу кишок. Братьев халифа прикончили на месте. Убили и многих других из числа дворцовой обслуги и охраны, состоявшей из евнухов и чернокожих стражников, и пока кровь их лилась на дорогие ковры, мраморные полы и пышные портьеры дворца, Аббас триумфально вышагивал вокруг золотого трона с маленьким аль-Фаизом на руках. Затем он, Наср и их приспешники вынесли из дворца «деньги, драгоценности и дорогие вещи», не взяв «лишь то, что не имело ценности». На недолгое время империя оказалась в их безраздельной власти. Но совершенные ими преступления ускорили ее крах.

К 1150-м годам Фатимидский халифат клонился к закату уже несколько десятилетий. В конце Х века — во времена расцвета империи — земли Фатимидов простирались от атлантического побережья Северной Африки до Багдада. Фатимидские халифы владели Меккой, Мединой и Иерусалимом, их флот доминировал и в Красном море, и в Восточном Средиземноморье, а в их мастерских производились ткани, хрусталь, драгоценности и керамика, расходившиеся по всему западному миру. Столица империи Каир (Миср-эль-Кахир) могла похвастаться величественной мечетью (по совместительству университетом) Аль-Азхар, поражающими воображение дворцами, крупнейшими библиотеками мира и оживленными рынками, где обменивались товарами купцы, прибывавшие на кораблях по Средиземному и Красному морям, приходившие с караванами через Сахару и из Верхнего Египта, с плодородных земель поймы Нила. Автор, посетивший Египет в эпоху расцвета империи Фатимидов, называл этой край одним из «крыльев мира», а Каир — «славой ислама… рынком для всего человечества… сокровищницей Запада, кладовой Востока». Но кроме величия, в изобилии здесь было и опасностей. Тот же автор предупреждал, что «бедствия то и дело поражают этот народ».

К 1150-м годам империя заметно сократилась в размерах. В Северо-Западной Африке власть перешла к Альмохадам; Ифрикия, родина династии Фатимидов, покорилась сначала Зиридам, затем сицилийцам, а в 1160 году она достанется все тем же Альмохадам. Сельджукские султаны и эмиры, действовавшие от имени аббасидского халифа-суннита, вытеснили Фатимидов из внутренних районов Сирии. Крестоносцы выгнали их из Иерусалима и прибрежных городов Палестины и Ливана. В 1153 году Фатимиды лишились последней своей морской крепости на побережье Палестины, когда Балдуин III повел франков на штурм Аскалона. Осада, в которой участвовали армия Иерусалимского королевства, ордены тамплиеров и госпитальеров, а также несколько сотен крестоносцев, прибывших в Утремер весной, с открытием морской навигации, завершилась успехом. Взяв Аскалон, крестоносцы исполнили свою давнюю мечту закрыть порты для египетских кораблей и обзавестись удобным плацдармом для наступления на северо-восток Египта и дельту Нила. Для Фатимидов это было еще одно поражение среди многих, случившихся за последнюю сотню лет, потеря, которую весь мусульманский мир встретил «с печалью и сожалением».

Но утрата территорий была не единственной бедой, постигшей Фатимидов, ибо халифат уже долгое время пребывал в состоянии духовного упадка, раскалываясь на фракции, погрязшие в политических распрях по вопросам преемственности и в теологических дебатах о том, кому именно шииты-исмаилиты должны хранить верность. С 1130-х годов империю Фатимидов раздирали на части три враждующие группировки: египетские хафизиты (названные так по имени отца аз-Зафира аль-Хафиза), персидские «ассасины»-низариты и тайибиты, хозяйничавшие в Йемене. Ширящийся раскол неотвратимо сводил на нет влияние и власть халифов: еще до убийства аз-Зафира они были низведены до статуса номинальных владык, которых ублажали и баловали в тронном зале, пока визири правили страной и командовали армией. То, что эти самые визири в 1154 году решили, что могут убивать халифов по собственной прихоти, потрясало — но не удивляло.

Не было ничего необычного и в том, что в 1154 году переворот следовал за переворотом, а Аббаса и Насра выдворили из Каира через шесть с небольшим недель после того, как они захватили власть. Почти сразу после убийства аз-Зафира его сестры вступили в союз с группой дворцовых евнухов, разозленных смертью господина. Женщины отрезали по локону своих волос и вложили их в письма, призывающие в Каир высокопоставленного офицера фатимидской армии, старого шиита армянского происхождения Талая бен Руззика, который в то время находился в Верхнем Египте. Бен Руззик собрал свои войска и двинулся вниз по реке к столице, где среди рядовых солдат Каира вспыхнуло крупное восстание, нарушившее общественный порядок. Сторонники Аббаса и Насра не могли носа из дома высунуть без того, чтобы негодующие женщины не забросали их камнями из окон. К концу мая Аббас решил, что оставаться в городе небезопасно и вместе с сыном бежал в Сирию. По дороге они наткнулись на отряд франков: Аббаса убили, а Насра взяли в плен тамплиеры, — и в конце концов его за выкуп вернули в Каир, где женщины дворца казнили его за предательство, забив насмерть туфлями, а тело его вывесили над городскими воротами. Тем временем бен Руззик вошел в Каир. Он и его войско явились с ног до головы одетые в черное, а над их рядами реяли черные знамена. Это было сделано якобы в знак скорби по убитому халифу, однако все знали, что черный — это цвет Аббасидов, соперничающей династии багдадских халифов. Фатимидский халифат — некогда одна из самых могущественных держав Средиземноморья — погружался в гибельный водоворот. Через шестнадцать лет после того, как аз-Зафира сбросили в колодец, умрет последний представитель его рода, а Египет окажется в руках чужаков. Единственное, что было пока неясно, — в чьих именно руках.

В 1163 году на трон Иерусалима взошел Амори, граф Яффы и Аскалона, второй сын Фулька Анжуйского и королевы Мелисенды. Его старший брат Балдуин III умер 10 февраля. Согласно Гийому Тирскому, который хорошо знал Амори, новый король был грубоватым, серьезным человеком с живым умом и хорошей памятью. Был он не слишком образован, но «любил слушать исторические рассказы, предпочитая их всякому другому роду чтения». Волосы имел светлые, откидывал их назад. Был весьма тучен, несмотря на то, что ел и пил умеренно. Кроме того, Амори был лишен дара приветливого разговора, а небольшой дефект речи мешал ему стать хорошим оратором. Но сила его политических инстинктов, интерес к миру естественному и божественному, а также смех — в тех случаях, когда что-то казалось ему забавным, такой сильный, что все его тело ходило ходуном, — делали его до странности притягательным персонажем. Единственными грехами, в которых упрекал его Гийом Тирский, были соблазнение замужних женщин и чрезмерное сребролюбие.

Амори короновался в возрасте двадцати семи лет и почти сразу обратил свой взор на Египет. Страна готова была упасть завоевателю в руки, будто созревший плод. Как писал один автор, она, словно «прекрасная невеста, ускользнувшая от нянек», прямо-таки ждала, когда ее похитят. Через семь лет после того дня, когда бен Руззик вошел в Каир, непрочность власти Фатимидов проявилась со всей очевидностью. Став визирем, бен Руззик совладал с острым кризисом 1154 года и потратил немало сил, организуя нападения на торговые пути близ франкских городов, в том числе Тира и Бейрута. Но в конце концов и он уступил той же грубой силе, что привела его во дворец. В 1160 году, когда юный аль-Фаиз заболел и умер, бен Руззик возвел на престол еще одного халифа-ребенка, девятилетнего аль-Адида, за которого выдал замуж свою дочь. Эта хорошо знакомая всем попытка устроить политические дела ради личной выгоды визиря спровоцировала столь же хорошо знакомый ответ: в сентябре 1161 года на бен Руззика прямо во дворце напали чернокожие воины суданского корпуса фатимидской армии, которых наняла для этого одна из тетушек халифа. Бен Руззик получил смертельную рану, и, пока слуги уносили его в безопасное место, между его личной стражей и суданцами вспыхнул бой не на жизнь, а на смерть. В этой схватке погибло пятьдесят человек, а принцессу, злоумышлявшую против бен Руззика, задушили ее же собственным шарфом. Аль-Адид сохранил за собой трон, но в следующие два года пост визиря переходил из рук в руки еще трижды: сначала визирем стал сын бен Руззика, затем офицер-курд Шавар ибн Муджир ас-Сади (или просто Шавар) и, наконец, царедворец по имени Дирхам. С каждым поворотом руля человек, занимавший пост визиря, начинал безжалостно избавляться от предполагаемых недоброжелателей в рядах фатимидской армии, «чтобы расчистить место для себя». И с каждой такой чисткой правящий класс становился слабее. Государство пребывало в кризисе.

Амори Иерусалимский не понаслышке знал, какие беды могут навлечь на государство резкие политические перемены. Десятью годами ранее он наблюдал, как его мать и брат ввергли Иерусалимское королевство в гражданскую войну, когда достигший зрелости Балдуин захотел править единолично, а Мелисенда — во всем блеске былых регалий — отказалась отдавать сыну бразды правления. Конфликт, в ходе которого Балдуин даже осаждал мать в цитадели Иерусалима, разрешился лишь после изнурительной гражданской войны и временного разделения королевства. Мелисенда, как и ее старший сын, к описываемым временам была уже мертва. Но Амори усвоил урок, преподанный их раздорами, и вовремя заприметил удобную возможность напасть на расколотый и раздробленный Египетский халифат. В первый год царствования Амори визирь Дирхам отказался платить Иерусалиму дань, к чему его обязывал мирный договор, подписанный после падения Аскалона. Король приготовился к полномасштабному вторжению.

Амори был не единственным правителем, обратившим свой жадный взор на Египет. В Сирии Нур ад-Дин посвятил 1150-е годы укреплению и расширению владений, оставленных ему его отцом Занги, — задача, за которую атабек взялся с великим рвением. К 1151 году ему удалось окончательно загасить тлеющий очаг сопротивления крестоносцев в Эдессе — последний ее граф Жослен II умер в 1159 году в тюрьме Алеппо, ослепленный и беспомощный. Князь Антиохии Раймунд де Пуатье сложил голову в битве с Нур ад-Дином при Инабе еще в 1149 году, и атабек завладел примерно половиной северных и восточных земель княжества. Теперь от него оставалась лишь узкая полоса земли между рекой Оронт и морским побережьем. (После битвы при Инабе Нур ад-Дин в подтверждение своей победы выехал на берег и искупался в Средиземном море.) В границах самой Сельджукской империи Нур ад-Дин объединил Алеппо — наследство, полученное им от Занги, с Мосулом — эмиратом, принадлежавшим его брату, на который он стал претендовать в 1150-х годах, а в 1170 году стал его правителем. Но самым ценным приобретением Нур ад-Дина был Дамаск. Атабек заполучил его 1154 году, сместив слабого правителя Муджир аль-Дина. Этому предшествовала экономическая блокада и недолгая осада, и 25 апреля, в воскресенье, атабек въехал в город, а жители Дамаска радостно приветствовали новую власть. Ибн аль-Каланиси, уставший страдать «от голода, высоких цен на продовольствие и опасений попасть в осаду неверных франков», с приязнью отозвался о Нур ад-Дине, отдав должное «справедливости и положительной репутации» нового правителя и с одобрением отметив его решение отменить налоги на дыни и овощи.

Но этим успехи Нур ад-Дина не исчерпывались. В конце 1150-х по условиям которого византийский император не мог прийти на выручку крестоносцам, защищавшим границы Антиохии, а в 1160 году захватил наследника Раймунда де Пуатье, легендарного авантюриста и задиру Рено де Шатильона. (Он проведет в плену у Нур ад-Дина долгие шестнадцать лет.) К 1660 году во владении у Нур ад-Дина было больше сирийских земель, чем у любого другого правителя на памяти живущих, и момент для своих завоеваний он выбрал идеальный: в 1157 году долго правивший султан Ахмад Санджар — последний из рода Великих Сельджуков — умер, а его империя распалась. Теперь Нур ад-Дин самолично правил ее западной частью и никакому султану не подчинялся. Он уничтожил графство крестоносцев Эдессу и грозился проделать то же самое с Антиохией. Владея Дамаском, Нур ад-Дин находился на расстоянии удара как от Иерусалима, так и от графства Триполи, а его слава искусного стратега и благочестивого воителя не имела себе равных. По-видимому, чудесное выздоровление от двух приступов тяжелой болезни в 1150-х годах укрепило его приверженность джихаду: атабек уверовал, что Аллах возложил на него задачу во имя ислама отобрать у крестоносцев все завоеванные ими земли. Всю жизнь Нур ад-Дин будет продвигать идею всеобщего исламского джихада против неверных, оправдывая ею свое стремление захватить как можно больше территорий и власти в Сирии и за ее пределами — а также используя как отвлекающий фактор, когда ради этой своей цели ему приходилось воевать с такими же мусульманами-суннитами, как он сам. Согласно надписи, сделанной в 1160-х годах на сооруженном по его приказанию минбаре — кафедре в мечети, — он был «воином джихада на Его [Аллаха] пути, тем, кто защищает от врагов Его веры, справедливым царем… опорой ислама и мусульман, творящим правосудие для тех, кто угнетен, перед лицом угнетателей». Нур ад-Дин верно рассчитал, что, если ему удастся распространить свою власть еще дальше, в Египет, он полностью окружит земли франков и сможет, наконец, исполнить свою мечту и раз и навсегда изгнать неверных из Сирии и Палестины. В общем, слабеющий Фатимидский халифат интересовал не только Амори, но и Нур ад-Дина. Следующее десятилетие будет полностью посвящено борьбе за Каир, в которой ни одна сторона не могла позволить себе проиграть.

Поначалу силы в этой борьбе были почти равны. Нур ад-Дина поддерживали амбициозные курдские эмиры, которые буквально рвались в Каир и долину Нила, где рассчитывали разжиться прибыльными фьефами. Дополнительно Нур ад-Дин укреплял свой личный авторитет на мусульманском Ближнем Востоке в целом: в 1161 году он утвердился в качестве высшего религиозного авторитета в регионе, совершив хадж в Мекку, расположенную на противоположном от Египта берегу Красного моря, в той части Аравийского полуострова, которую называют Хиджаз. Теоретически Мекка находилась в ведении Фатимидского халифата, но, как часто бывает, реальная власть оказывается не у того, кто имеет на нее больше прав, а у того, кто готов к решительным действиям. Посетив Аравию, Нур ад-Дин приказал восстановить стены Медины, тем самым убедительно заявив о росте своего могущества.

Амори, со своей стороны, едва ли мог претендовать на религиозный авторитет среди мусульман Египта. Фатимидский халифат интересовал его прежде всего как источник обогащения, а добродетельность или «крестовые походы» волновали его разве что в самом общем смысле. Однако, имея в своем распоряжении Аскалон, король Иерусалима контролировал Приморский путь (Via Maris) — главную дорогу, ведущую из Большой Сирии в Египет, — и, безусловно, представлял собой непосредственную и самую очевидную угрозу Каиру. В сентябре 1163 года, когда спал изнурительный летний зной, Амори выступил в поход, призванный это продемонстрировать. Он «нагрянул в Египет с большим войском», встретил Дирхама и его армию в пустыне и заставил визиря отступить в Бильбейс, город-крепость в 60 километрах к северо-востоку от Каира, укрепленный бен Руззиком именно из опасений, что король крестоносцев пойдет на столицу. Египтяне запаниковали, испугавшись, что Амори «может повести свои армии против более отдаленных частей королевства», писал Гийом Тирский. Они прибегли к последнему и самому простому средству обороны: открыли ирригационные каналы, питающиеся от Нила. Местность затопило, и громадное естественное болото отрезало крестоносцев от Каира. Амори вынужден был увести свою армию. Но он еще вернется.

Тем временем Нур ад-Дин готовил свой поход на Египет. Летом 1163 года Шавар — визирь, которого Дирхам сместил непосредственно перед вторжением Амори, — спасая свою жизнь, бежал в Сирию, явился в Дамаск и принялся умолять Нур ад-Дина помочь ему вернуть власть. Гийом Тирский называет Шавара «мудрым и способным… чрезвычайно дальновидным» деятелем. Чего у него точно было не отнять, так это умения раздавать щедрые обещания всем, кто мог быть ему полезен, особо не задумываясь, как он будет их исполнять. В 1163 году он обещал Нур ад-Дину, если тот его поддержит, треть доходов Египта и свободу диктовать политику халифу. Нур ад-Дин, не питая иллюзий насчет того, что за человек перед ним, колебался. Но довольно скоро решил, что барыши, которые обещает Египет, перевешивают почти полную уверенность в том, что Шавар попытается увильнуть от соблюдения договоренностей. Он отправил визиря обратно в Египет в сопровождении самого способного и беспощадного из своих полководцев эмира-курда Асада ад-Дин Ширкуха. Отношения между Ширкухом и Шаваром определят судьбу государства Фатимидов.

Немолодой, толстый и невысокий, с глазом, подернутым пленкой катаракты, Ширкух мало напоминал льва, на которого намекало его имя (Асад). Но, по словам Ибн аль-Асира, он был «величайший и храбрейший эмир в стране… наделенный такою отвагой и решительностью, что никакие страхи его не беспокоили». Ширкух тоже зарился на египетские богатства, и в дальнейшем он постоянно будет давить на Нур ад-Дина, чтобы тот позволил ему лично руководить борьбой за Египет, в подкрепление своих требований утверждая, будто египтяне «привыкли к роскошной жизни, а в военной науке несведущи» и станут легкой добычей для его меча. В апреле 1164 года Ширкух вывел свое войско из Сирии, обогнул земли франков и вторгся в Египет, направляясь прямиком в Каир. Дирхам повел армию ему навстречу, но был убит, пораженный стрелой, выпущенной из рядов его же собственного войска. Тело его два дня пролежало там, где упало. 24 мая Ширкух преподнес Шавару мантию визиря. В ответ Шавар сделал именно то, чего опасался Нур ад-Дин: он не сдержал слова. Вместо того чтобы отдать государство Фатимидов под управление Ширкуха и его сирийского господина, Шавар вежливо, но твердо попросил их всех убраться восвояси. Ширкух уходить отказался, повел войско в Бильбейс, где и встал лагерем, и тогда бессовестный визирь отправил послов к Амори Иерусалимскому, запрашивая военной поддержки в обмен на крупное денежное вознаграждение.

Такая готовность без малейших угрызений совести менять лагеря стала визитной карточкой Шавара: он знал, насколько важен Египет и для крестоносцев, и для сирийцев, и в соответствии с этим знанием разыгрывал карты. Получив призыв о помощи, Амори — как и рассчитывал Шавар — отправил на юг большое войско, чтобы осадить курдского полководца в Бильбейсе. Ширкух даже среди крестоносцев славился своей «превеликой выносливостью к лишениям», а также способностью терпеть «голод и жажду с бесстрастием, довольно необычным для его возраста». Он выдержал трехмесячную блокаду, прежде чем наконец согласился заключить мир. Амори, чье внимание требовалось дома, отступил, и Ширкух организованно увел свою армию обратно в Сирию. Сам толстый курд ехал в арьергарде, демонстративно сжимая в руке железный топор. Когда его спросили, не боится ли он, что франки могут подстеречь его во время отступления, Ширкух ответил: «Хотел бы я, чтобы они это сделали, тогда бы вы увидели, что сделал бы я. Клянусь Аллахом, я бы обнажил меч, и никто из наших людей не был бы убит, пока не убил бы нескольких [врагов]… Мы захватили бы их земли, и никто из них не уцелел бы».

Какое-то время ему, однако, пришлось подождать, поскольку приоритет отдавался другим фронтам. У Нур ад-Дина было полно забот и помимо Египта — как и у Амори. Пока король крестоносцев осаждал Бильбейс, Нур ад-Дин нанес ему жестокий удар на севере, уничтожив плохо организованную коалицию франкских, византийских и армянских армий. В битве при Хариме (недалеко от Артаха, между Антиохией и Алеппо) это войско было «сокрушено и разбито мечами врага». Всех командующих — князя Антиохии Боэмунда III, графа Триполи Раймунда III, сына последнего графа Эдессы Жослена, армянского князя Тороса II и Константина Коломана, византийского правителя Киликии, — увели в Алеппо «в цепях, как последних рабов», и заточили в темнице, где они стали «игрушкой басурман». Вскоре после этого Нур ад-Дин штурмом взял Банияс, стратегически важный город на границе между Дамаском и принадлежавшими крестоносцам Акрой и Тиром. «Эти большие перемены и ужасные бедствия так сильно повлияли на состояние христиан, что они были доведены до последней почти крайности, — писал Гийом Тирский. — Ни одного луча надежды не осталось».

Прибытие в Иерусалим опытного крестоносца Тьерри, графа Фландрии (это была уже четвертая его экспедиция на Восток, впервые он побывал там в 1139 году), и военная помощь Антиохии и Триполи отвлекли Амори от египетской кампании. Нур ад-Дин тоже был занят делами на севере, и Ширкуху пришлось выжидать своего часа, прежде чем просить сил и средств, необходимых ему, чтобы снова двинуться на юг. И все-таки в конце 1166 года он убедил Нур ад-Дина позволить ему продолжить покорение Египта. С благословения господина Ширкух собрал войско из двух тысяч всадников и огромного числа пеших воинов и в январе 1167 года в очередной раз вторгся на территорию Фатимидов, разбив лагерь у стен Каира — в тени Сфинкса и великих пирамид Гизы. На этот раз он взял с собой восходящую звезду своей курдской свиты: двадцатидевятилетнего племянника из Дамаска Юсуфа ибн Айюба.

Учуяв опасность, Шавар опять кинулся за помощью к врагу своего врага. Как всегда, помощь крестоносцев имела свою цену — как минимум номинальную. Шавар пообещал Амори за поддержку невероятную сумму в четыреста тысяч золотых динаров (общим весом 1776 килограммов золота). Чтобы придать этому фантастическому предложению хоть какую-то убедительность, Шавар пригласил двух франкских послов — Гуго Кесарийского и известного тамплиера Жоффруа Фуше — в Каир, чтобы они могли лично встретиться с аль-Адидом. Юный халиф — восемнадцатилетний, с совершенно детским лицом и едва пробивающимся пушком на подбородке — ждал их во дворце, полном экзотических животных и птиц, в окружении толпы евнухов и слуг. Аль-Адид сидел на золотом троне, скрытый от взглядов занавесом, расшитым жемчугом и золотыми нитями. Эффектно предъявленный по команде Шавара, халиф дал слово, что франки получат свою награду, если только смогут спасти его от суннитской угрозы. И ранней весной армия франков во главе с Амори вторглась в Египет вслед за курдами, не побоявшись сокрушительных бурь и ураганов, которые порою заставляли их спешиваться и зарываться в песок, чтобы уцелеть. Яростные сражения гремели по всему Египту, бои велись и далеко к югу от Каира, при аль-Бабейне, и в дельте Нила, при изнурительной осаде Александрии, оборону которой возглавлял Юсуф ибн Айюб.

Военные действия 1167 года окончились вничью, однако в августе, когда обеим сторонам пришлось отзывать войска, именно у Амори была веская причина для радости: в Каире он оставил военных советников и гарнизон франкских войск, а кроме того, добился получения первых выплат из казны аль-Адида. Но дело было еще не кончено.

В 1161 году, умирая от ран, нанесенных ему наемными убийцами, старый визирь бен Руззик жалел, что не воспользовался Бильбейсом как плацдармом для наступления на франков. В октябре 1168-го его опасения оправдались: Амори, к тому времени одержимый завоеванием Египта, двинулся на город-крепость с огромной армией, собранной со всего королевства крестоносцев. Этот шаг ознаменовал серьезное изменение стратегии Иерусалима: теперь это был уже не просто назойливый сосед, а грозный враг. Годом ранее Амори заключил брак с Марией Комниной, дочерью Мануила I Комнина, и, располагая теперь теоретической возможностью призвать себе на помощь военный флот Византии, он готов был переступить через обязательства перед своим союзником Шаваром и окончательно превратить фатимидский Египет в протекторат королевства крестоносцев. Не все в Иерусалиме были с этим согласны — в частности, тамплиеры говорили, что было бы глупо без причины отказываться от договорных обязательств. Однако их сопротивления оказалось недостаточно, и 4 ноября войско Амори прибыло к Бильбейсу, гарнизоном которого командовал Тайи, сын Шавара. «Ты что, думаешь, Бильбейс — сыр, который ты можешь сожрать?» — саркастически спросил он Амори. «Да, — ответил король Иерусалима. — А Каир — масло». Его войско сокрушило оборону египтян и безжалостно разграбило город. «Большинство жителей предали мечу без разбора возраста и пола, — писал Гийом Тирский. — Если же кто-то вдруг избежал смерти, то лишился свободы и попал в жалкое иго рабства». Потом крестоносцы двинулись на Каир.

Шавар, отступая и пытаясь затормозить мародерствующие войска Амори, предпринимал отчаянные действия. Он поджег аль-Фустат — старую часть Каира, расположенную за главной городской стеной. Согласно Ибн аль-Асиру, пламя бушевало на протяжении пятидесяти четырех дней. Но этот поступок не смог остановить Амори. Король Иерусалима незамедлительно осадил Каир и отплатил Шавару его же монетой: заявил, что снимет осаду только за миллион золотых динаров (что эквивалентно 4400 килограммам золота). Шавар, у которого не было иного выхода, согласился. Однако намерения держать слово у него так же, как и всегда, не было — не в последнюю очередь потому, что многие из налогоплательщиков, с которых он мог бы надеяться собрать требуемую сумму, только что лишились своих домов, сгоревших дотла. Тем не менее ослепленный обещанием огромного богатства, каким бы невыполнимым оно ни было, Амори отошел от Каира и разбил лагерь, где и расположился в ожидании денег.

Промедление оказалось смертельным. Шавар, двуличный до мозга костей, разыграл свою последнюю карту. Он написал Нур ад-Дину письмо, в котором умолял того прислать Ширкуха, чтобы отогнать неверных от врат города. Каким бы дерзким ни был этот жест, дважды просить ему не пришлось. Нур ад-Дин понимал, что дело идет к концу. Он снабдил Ширкуха двумя тысячами всадников из своей регулярной армии, колоссальным количеством пехоты и двумястами тысячами динаров для вербовки наемников. Юсуф ибн Айюб снова сопровождал дядю в походе на юг, хотя в этот раз отнюдь не по собственному желанию, поскольку к тому времени он уже занимал высокий пост в Алеппо и частенько составлял Нур ад-Дину компанию при игре в поло.

В декабре 1168 года огромная армия под командованием Ширкуха и Юсуфа ибн Айюба вторглась в египетские земли, обошла Амори с фланга и подступила к Каиру. Поначалу король крестоносцев хотел встретиться с Ширкухом и Ибн Айюбом в бою. Но прямо на Рождество разведка доложила ему о чудовищных размерах сирийской армии. Амори пришел как завоеватель, но вместо того, чтобы настоять на своем и нанести по противнику решительный удар, позволил обмануть себя пустыми обещаниями. Надеяться на помощь Шавара он более не мог, а народ Каира если и взбунтовался бы, то уж точно не в поддержку армии неверных, а скорее в пользу армии, состоящей преимущественно из мусульман, неважно, сунниты они или нет. Король внезапно понял, что миллиона динаров ему не видать и что «турки близко, и нам пора уходить». 2 января его армия уже маршировала домой в Иерусалим.

Ширкух, забравшись глубоко в Египет, причем уже не в первый раз, вел дело к развязке. После ухода франков он разбил лагерь у Каира и первые две недели января посвятил дружеским встречам с Шаваром, обсуждая с ним планы по стабилизации ситуации в государстве. Тон их бесед был неизменно любезным и задушевным: Ширкух сохранял невозмутимость, пока Шавар лавировал, пытаясь уклониться от обещания отдать Нур ад-Дину треть государственных доходов Египта. Но 18 января, когда Шавар явился в лагерь Ширкуха, чтобы продолжить переговоры, его встретили верхом на конях Юсуф ибн Айюб и эмир по имени Изз ад-Дин Журдик. Они предложили ему прокатиться, а потом стянули с седла и связали. Удача Шавара, которую он столько лет испытывал на прочность, наконец, изменила ему. Голову ему отрубили в тот же день и по приказу Ширкуха доставили в роскошный дворец халифа, где преподнесли лично юному аль-Адиду, сидевшему за все теми же жемчужно-золотыми занавесями. В благодарность халиф послал Ширкуху комплект визирских мантий. Тем временем за стенами дворца чернь по кирпичику разносила дом Шавара. Королю Иерусалима Амори оставалось лишь подсчитывать цену своих ошибок. «О слепая алчность людей, худшее из преступлений! — причитал Гийом Тирский. — О злостное сумасшествие неутолимого и жадного сердца!» В борьбе за Египет была поставлена жирная точка: игра по-крупному завершилась в пользу Нур ад-Дина и его курдских протеже. Самим своим возникновением и процветанием государства крестоносцев были обязаны религиозному и политическому расколу исламского Ближнего Востока между суннитами и шиитами, Сирией и Египтом. Теперь же ничто не препятствовало появлению единого лидера, способного объединить Сирию и Египет под властью суннитов и под знаменами джихада: идеологии священной войны, столь же мощной и, вероятно, даже более устойчивой, чем христианская идеология Крестовых походов.

Плодами своей победы Ширкух наслаждался недолго. На посту визиря фатимидского Египта он пробыл меньше любого из своих предшественников — бен Руззика, Шавара и Дирхама. 22 марта 1169 года, всего через два месяца и пять дней после взятия Каира, на Ширкуха напал один из свойственных ему приступов обжорства, и он принялся набивать брюхо жирным мясом. Чаще всего после таких приступов Ширкух страдал хроническим несварением, но в этот раз он повредил нарыв в глотке — инфицированный паратонзиллярный абсцесс, — последствия чего его и прикончили. Похоже, Аллах не жаловал обжор и чревоугодников. «А когда же они обрадовались дарованному, мы внезапно подвергли их наказанию», — писал Ибн аль-Асир, цитируя Коран. Ширкух покинул этот мир внезапно, но не сказать, чтобы совершенно уж неожиданно.

Он оставил по себе неоднозначное наследие. Ширкух помог поставить на колени одну из величайших мусульманских империй, нанес сокрушительный удар по безопасности Иерусалимского королевства, попутно прославив имя Нур ад-Дина. Но что самое важное, именно он вывел на сцену человека, чьи подвиги и слава как среди мусульман, так и среди крестоносцев затмят имя Занги, Нур ад-Дина и самого Ширкуха, вместе взятых. Этим человеком был его племянник, курдский эмир Юсуф ибн Айюб, который вскоре станет султаном Египта и Сирии, истребителем Фатимидов, заклятым врагом Зангидов, бичом франков и почти единственной целью многих тысяч личных крестовых походов. Его имя отбросит зловещую тень над столетием и сохранится в памяти многих поколений — и после того, как деяния его померкнут в веках. Юсуф ибн Айюб прославится под прозвищем Салах ад-Дин, что значит «благочестие веры», а в историю и в легенды он войдет как Саладин.