Глава 18

По грехам нашим

Теперь же все соседние нам страны… соединились в руках одного…

Аль-Адид, последний из фатимидских халифов, за десять дней умер дважды. В первый раз — 3 сентября 1171 года во время пятничной молитвы в Каирской мечети. Каждую пятницу, по сложившейся в исламе традиции, имам поднимался на минбар и читал проповедь под названием хутба, в которой возносил хвалу Аллаху и благословение Пророку, обращался к пастве с духовным посланием и молился за действующего халифа. Но 3 сентября в Каире этот ритуал был грубо нарушен. Не дав имаму начать, персидский гость по имени Мухаммад ибн Муваффак — больше известный как «ученый эмир» — взошел по ступеням минбара и вознес свою собственную молитву, благословляя имя человека, которого считал законным халифом. Это должен был быть аль-Адид. Но вместо его имени ученый эмир произнес имя аль-Мустади, багдадского халифа из рода Аббасидов.

Впервые за почти двести лет вместо имени халифа шиита-исмаилита с минбара прозвучало имя халифа-суннита, и случившееся должно было потрясти Египет до основания, потому что право быть названным на пятничной молитве (как и право чеканить монеты) считалось исключительной привилегией халифа как главы государства. Назвать другое имя было больше, чем святотатством, — это была измена. Но когда 3 сентября вместо имени Фатимида прозвучало имя Аббасида, собравшиеся правоверные и слова не сказали. «Никто не выразил неодобрения», — записал Ибн аль-Асир. Поэтому в следующую пятницу, 10 сентября, визирь Египта Саладин приказал провозгласить хутбу за аль-Мустади во всех мечетях Каира. И снова, написал Ибн аль-Асир, «две козы не сшиблись из-за этого рогами». Еще неделей позже имя аль-Адида исчезло из хутб во всех мечетях Египта. Повсюду имамы благославляли имя Аббасида, жившего в Багдаде, в 1300 километрах от Каира. По идее аль-Адид должен был быть вне себя от ярости и негодования. Но к тому времени ему уже было все равно. 13 сентября в результате короткой, тяжелой — и, как шептались, очень своевременной — болезни аль-Адид умер, не дожив десяти дней до своего двадцать первого дня рождения. Таким образом, физическая смерть халифа совпала с его же правовой кончиной, а вместе с ним подошла к концу и власть Фатимидов в Египте.

После смерти аль-Адида Саладин и один из его командиров, эмир по имени Каракуш, собрали семью аль-Адида во дворце халифа. Старшему сыну аль-Адида Дауду они сказали, что из-за того, что отец его умер, не назначив его официально преемником, он не может унаследовать трон. Дауда и всех его родственников мужского пола поместили под пожизненный домашний арест, полностью изолировав от женщин во избежание появления на свет сыновей. Личных слуг и рабов семьи уволили или перепродали. Саладин осмотрел сокровищницу халифа, подивившись сосудам, полным гигантских жемчужин и рубинов, великолепным эфесам, усыпанным изумрудами, археологическим диковинкам вроде огромного ребра, принадлежавшего какому-то давно вымершему морскому исполину, и лечебному барабану, отворявшему запертые ветры, — будто бы он заставлял любого, кто его слышал, эти ветры испускать. Визирь провел курдских и сирийских солдат маршем по улицам Каира, стремясь погасить народное недовольство, которое могли бы спровоцировать похороны аль-Адида. Сам он скорбел публично и демонстративно. А затем продолжил работу, которая велась уже два года: принялся вычищать сторонников Фатимидов из египетской армии и чиновничества и превращать Египет в плацдарм для дерзкой кампании по завоеванию Святой земли и всего, что ее окружало.

Салах ад-Дин ибн Айюб родился то ли в 1137, то ли в 1138 году в крепости Тикрит, что расположена в 180 километрах от Багдада вверх по течению Тигра. Его отец-курд, брат Ширкуха Айюб, происходил из древнего армянского города Двин. Ибн аль-Каланиси описывал его как «человека рассудительного, разумного и знающего». Айюб поставил свои таланты на службу сельджукскому султану, а позже — Занги и Нур ад-Дину. Сыновей — Шахин-шаха, Туран-шаха, Саладина, аль-Адиля (Сайф ад-Дина, или Сафадина), Бури и Тугтегина — он растил в Мосуле и Баальбеке, где был наместником. Со временем Айюб занял высокое положение в военной иерархии Зангидов, став таким уважаемым человеком, что, как рассказывали, ему одному разрешалось сидеть в присутствии Нур ад-Дина. Он позаботился, чтобы Саладин и его братья росли готовыми к такой же судьбе: уже в юности Саладин был опытным всадником, умелым управителем, обходительным царедворцем и благочестивым мусульманином, который усердно молился и с удовольствием слушал ежедневные чтения Корана и хадисов. В возрасте двадцати с небольшим лет Саладин проявил свои военные таланты, сражаясь в Египте бок о бок с Ширкухом и другими членами будущего клана Айюбидов, в том числе с отцом Айюбом и братом Сафадином. О его растущей славе говорит тот факт, что в 1167 году ему доверили оборону Александрии от Амори Иерусалимского.

Выдающимся достижениям Саладина и его природному таланту к саморекламе мы обязаны массой ярких, в высшей степени однобоких литературных портретов, сделанных при его жизни. Самый льстивый из них принадлежит перу правоведа и историка из Мосула Бахауддина ибн Шаддада, который в конце 1180-х годов поступил на службу к Саладину войсковым судьей (кади) и написал головокружительно героическую биографию своего господина, когда тот был уже на вершине власти. Книга Ибн Шаддада, озаглавленная «Необычайная и славная история Саладина», предназначалась для услаждения слуха главного героя. Саладин в ней превозносился как моджахед: бич, избранный Аллахом, чтобы наказать гнусных франков. В длинном хвалебном гимне, с которого начинается его труд, Ибн Шаддад воспевает личные достоинства Саладина, который якобы был безукоризненно благочестив, щедр и строго соблюдал пост в Рамадан; еще он был нечеловечески трудолюбивым, добрым к детям, «справедливым, милостивым, сострадательным и готовым прийти на помощь слабым против сильных», а также абсолютно бесстрашным. «Султан был храбрейшим из храбрых; его отличали сила духа, мужественный характер и бесстрашие, — писал Ибн Шаддад. — Я ни разу не слышал, чтобы он выражал тревогу по поводу численности или силы врага». Но прежде всего Саладин был воплощением праведного воина Аллаха:

Совершать подвиг во имя Аллаха стало для него настоящей страстью; все сердце его было подчинено этому делу, которому он отдавался и душой, и телом. Он не говорил ни о чем ином; все его мысли были поглощены тем, как проявить усердие на пути Аллаха; все помыслы были связаны с его воинами. Он выказывал всяческое почтение к тем, кто говорил об усердии на пути Аллаха и вдохновлял народ на это.

Отделить факты биографии Саладина от слащавых панегириков, составленных Ибн Шаддадом и ему подобными (прочими проайюбидскими авторами, в том числе персидским ученым Имадуддином аль-Исфахани, секретарем канцелярии Саладина, и жившим позже автором из Дамаска по имени Абу Шама), нелегко. Безусловно, в 1180-х годах, когда писал Ибн Шаддад, Саладин действительно наносил по крестоносцам удары невиданной силы, как никто другой до него. В то время даже христианам, свидетелям событий, он казался воплощением божественного гнева, призванным «в неистовстве истребить упрямый народ» Утремера. Однако трезвомыслящим исследователям его биографии несложно разглядеть противоречивую реальность. Саладин воевал с другими мусульманами-суннитами уж точно не реже, чем с христианами. Он проигрывал битвы и побеждал в них примерно с одинаковой частотой, а построенная им империя распалась, не прошло и двух десятилетий с его смерти. Человек никогда не бывает похож на легенду о нем. И, конечно, в 1170-х годах, когда Саладин и Айюбиды обдумывали планы разгрома фатимидского Египта и свой путь к вершинам власти, картина происходящего — а также репутация Саладина как непревзойденного борца с крестоносцами — была не настолько однозначной.

Поначалу Нур ад-Дин позволял Саладину творить в Египте почти все, что вздумается. Он не протестовал, когда летом 1169 года визирь вступил в борьбу с каирскими группировками, угрожавшими его власти: организовал убийство управляющего дворца Мутамина аль-Килафа, а затем жестоко подавил бунт пятидесятитысячного суданского корпуса, устроив чудовищную двухдневную бойню, после которой здания стояли черные от греческого огня, а вороны пировали над трупами. Осенью 1169 года, когда Айюбиды обороняли Дамьетту от объединенной атаки франкской армии и византийского военного флота, Нур ад-Дин отправил своих солдат в помощь Саладину. В 1171 году, когда новости о смерти аль-Адида достигли Багдада, народ, ликуя, танцевал на улицах. Халиф, обрадованный кончиной соперника-еретика, послал Нур ад-Дину и Саладину черные знамена Аббасидов, которые должны были украсить праздник, и письма с преувеличенными благодарностями. Аль-Мустади, вне всякого сомнения, был бы счастлив узнать, что с тех пор, как два с половиной года назад Саладин стал визирем, он удвоил свою приверженность религиозным нормам, отказался от вина и стал более аскетичен в одежде.

В тот момент Нур ад-Дин, считавший себя единоличным гарантом власти Саладина, высокомерно хвастал, что «турецкие стрелы — единственная защита от франкских копий». Но по мере того, как в начале 1170-х годов Саладин укреплял свое положение в Каире — избавившись от халифа Фатимида, отправляя наместников вроде Каракуша на Верхний Нил, в Йемен, Ифрикию и Магриб, чтобы взять под контроль транссахарскую работорговлю и маршруты караванов с золотом, соблазняя народ Каира снижением налогов и покупая лояльность реформированной египетской армии щедрыми земельными подарками (икта), которые он раздавал и эмирам, и солдатам, — выскочка-курд все сильнее тревожил Нур ад-Дина. Саладин тоже не знал покоя: чем больше власти он забирал, тем больше боялся ее лишиться.

Недоверие, которое Нур ад-Дин и Саладин питали друг к другу, вышло на поверхность через несколько месяцев после смерти фатимидского халифа аль-Адида, когда Саладин сорвал объединенное нападение сирийских и айюбидских сил на позиции франков в южной Палестине. Он вдруг понял, что завоевания в Иерусалимском королевстве в конечном итоге приблизят его к сухопутной границе с сирийскими территориями Нур ад-Дина. Ему выгоднее, решил Саладин, сохранять франкскую буферную зону между Египом и Сирией до тех пор, пока он не будет полностью уверен, что сам может решать, повиноваться ли ему приказам Нур ад-Дина или игнорировать их. Преданный воин Аллаха и закоренелый враг христиан вряд ли стал бы так поступать. Не похоже это, если уж на то пошло, и на действия человека, который ставит служение идее единства ислама выше собственных политических амбиций.

15 мая 1174 года в Дамаске скончался Нур ад-Дин: после напряженной игры в поло атабек слег с лихорадкой и наотрез отказался от кровопускания, на котором настаивали его доктора. В стихах на смерть Нур ад-Дина, сочиненных Имадуддином, его кончина называется катастрофой для ислама: «Вера погрузилась во тьму, ибо светоч его погас… Да оплачет ислам заступника народа, а Сирия — хранителя государства и его границ». Саладин же уподобил уход Нур ад-Дина «толчку землетрясения»: особенно проникновенное сравнение, поскольку всего четырьмя годами ранее большая часть Сирии серьезно пострадала от одного из крупнейших сейсмических событий в истории региона. Перед нами, конечно, типичный надгробный панегирик, но в нем есть и большая доля истины. Нур ад-Дин действительно был безупречно благочестив. Ему почти в одиночку удалось превратить войну с франками в джихад. Он правил двадцать восемь лет и сделал больше, чем кто-либо другой, для укрепления единства и военной славы мусульман Святой земли. Даже Гийому Тирскому не удалось обесценить достижения или очернить характер Нур ад-Дина. Превзойти его было непросто. Но при всех его добродетелях ничто человеческое Нур ад-Дину не было чуждо. А когда он отошел в мир иной, наследовал ему одиннадцатилетний сын ас-Салих, что поставило под вопрос будущее империи.

Ситуация дополнительно осложнилась, когда менее чем через два месяца после смерти Нур ад-Дина от острого приступа дизентерии скончался Амори Иерусалимский. Он тоже оставил после себя несовершеннолетнего наследника: тринадцатилетнего мальчика, коронованного под именем Балдуин IV. Соболезнования, которые Саладин отправил в королевство франков, были прохладнее, чем те, что он послал ас-Салиху, а за закрытыми дверьми он злорадствовал по поводу смерти Амори: «Пусть Аллах проклянет его, и оставит его, и горько накажет его». Причины радоваться у него действительно были. Балдуин — сын Амори от первой жены Агнес де Куртене — был юношей умным, энергичным и «приятного нрава», а походкой и манерой разговора до боли напоминал отца. И только одно серьезно отличало его от родителя: когда юный король подрос, выяснилось, что он страдает от неизлечимой и чудовищно обезображивающей проказы — такой серьезной, что Гийом Тирский ошибочно принял ее за слоновую болезнь. Юный возраст Балдуина, его заболевание и недостойное поведение окружавших его взрослых, потерявших всякие приличия в погоне за властью, в конце концов поставят королевство крестоносцев на колени.

Итак, в 1174 году Саладин стоял перед выбором. И империя Зангидов, и королевство латинян на Ближнем Востоке внезапно ослабели, а в Египте он чувствовал себя все увереннее. Если он хотел стать новым праведным защитником ислама, ему нужно было выбирать: атаковать ли непосредственно неверных, окопавшихся в Палестине, или же сфокусировать свою энергию на цели, которая не далась Нур ад-Дину, и объединить Сирию и Египет под своей единоличной властью. Саладин выбрал второе. В следующие десять лет он сосредоточит свои усилия не на завоевании государств крестоносцев, а на утверждении своей власти в эмиратах у их границ: в Дамаске, Алеппо, Джазире (верхняя Месопотамия) и Мосуле. Однако военными действиями против христиан он тоже не пренебрегал: летом 1174 года Саладин одержал громкую победу в дельте Нила над флотом нового короля Сицилии Вильгельма II, напавшего на Александрию, а в 1177 году, напротив, потерпел серьезное поражение, вторгшись в Иерусалимское королевство и столкнувшись с небольшим, но организованным и решительным отрядом крестоносцев, среди которых было немало тамплиеров. В 1179 году он воспрепятствовал строительству крепости тамплиеров у брода Иакова, на Приморском пути между Акрой и Дамаском, оставив окровавленные и искалеченные тела строительных рабочих валяться у тачек. В 1183 году предпринял безуспешную попытку вызвать войско Иерусалимского королевства на генеральное сражение. Все эти стычки были довольно крупными, но, в общем и целом, в начале своего правления Саладин предпочитал заключать с государствами крестоносцев перемирия, которые развязывали ему руки для нападений на единоверцев в Сирии. Главной целью Саладина был отнюдь не джихад, а, очевидно, не такая безупречная с точки зрения морали задача очистить Сирию от родственников и потомков Зангида Нур ад-Дина.

Мало-помалу Саладин начал сколачивать империю. В 1174 он стал атабеком Дамаска, где поначалу правил от имени ас-Салиха. В следующие два года он дважды разбил объединенные армии Алеппо (куда после смерти отца забрали ас-Салиха) и Мосула (которым правил один из племянников Нур ад-Дина). В 1175 году Саладин взял Хомс. В 1176 году губернатор Алеппо согласился признать его своим верховным господином, а уже в 1183 году, через два года после смерти ас-Салиха, скончавшегося в возрасте всего восемнадцати лет, Саладин официально стал правителем города. Мосул держался до 1186 года, но после длительной осады его наместник тоже подчинился воле Саладина. К тому времени багдадский халиф Аббасид разрешил ему называть себя султаном Египта и Сирии — и это был не просто титул.

Султанат стал наградой Саладину не столько за победы над врагами Аллаха, сколько за победы над врагами Саладина. За те двенадцать лет, что прошли между смертью Нур ад-Дина и покорением Мосула, визирь — а затем султан — провел в общей сложности около тринадцати месяцев в стычках с франками и почти тридцать три месяца в войнах с другими мусульманами. Самой серьезной угрозой, способной помешать его восхождению к вершинам власти, оказались ассасины-низариты (которые дважды чуть было его не прикончили), а также тяжелейшая болезнь — возможно, малярия, — свалившая его во время кампании по завоеванию Мосула в 1185 году и заставившая врачей опасаться за жизнь султана. Саладин еле-еле превозмог боль и лихорадку, а после болезни был очень слаб и истощен. Как бы то ни было, он выжил, а его слава опытнейшего на Ближнем Востоке полководца, лидера исламского мира, достигла пика. Более того, выздоровление наполнило Саладина желанием обратиться к задаче, которую он так долго откладывал: к уничтожению государств неверных в Иерусалиме, Триполи и Антиохии.

В 1180 году Гийом Тирский, признавая особую опасность, которую представляли для Иерусалимского королевства завоевания Саладина в Сирии, писал: «Прежде каждый [мусульманский] город имел особенного владетеля, и все они… не стояли один под другим и редко преследовали одинаковые цели, а гораздо чаще противоположные… Теперь же все соседние нам страны, по божьему попущению, соединились в руках одного». Султан окружил латинские государства кольцом исламских территорий, выбраться из которого можно было лишь по морю.

Что еще хуже, государства крестоносцев были не только окружены — они были расколоты и охвачены тревожным чувством, что после разгрома Второго крестового похода Запад потерял интерес к полномасштабным экспедициям ко Гробу Господню. Конечно, каждый год по весне в Утремер прибывали корабли с паломниками и солдатами. Военные ордены пользовались небывалой популярностью и благосклонностью сильных мира сего, поскольку все чаще брали на себя обязанности по защите границ и крепостей Святой земли. Правители тоже время от времени отправлялись в личные крестовые походы, подобные походу Филиппа Эльзасского, графа Фландрии, который в 1177 году отправился на Восток, дабы искупить грех убийства любовника своей неверной жены Елизаветы, которого он забил до смерти булавой и утопил в выгребной яме. Этого, однако, было недостаточно, чтобы обеспечить что-либо, кроме элементарного выживания при постепенном ослаблении.

Хотя с 1153 года, когда в мир иной ушли папа Евгений III и святой Бернард Клервоский, папский престол не раз призывал к крестовым походам, энергия крестоносного движения, казалось, дрейфовала в другом направлении. В 1153, 1157 и 1175 годах крестоносцы воевали в Испании. К тому же периоду относится появление по меньшей мере шести военных орденов, получивших от папы разрешение на деятельность на Пиренейском полуострове, среди которых были орден Калатравы (1158 г.), орден Сантьяго (1170 г.) и орден Алькантара (около 1175 г.). В 1171–1172 годах папа Александр III санкционировал очередной крестовый поход против язычников северо-восточной Европы, выпустив буллу под названием Non Parum animus noster, в которой открытым текстом заявил, что война с язычниками в Европе будет считаться столь же достойным занятием, что и война с мусульманами в Палестине и Сирии.

Когда Амори был жив, он неоднократно обращался к стареющему Людовику VII, королю Франции, с призывами вернуться с еще одним крестовым походом, дабы отвоевать земли, захваченные Нур ад-Дином. «Очевидно, что ваше королевство достаточно сильно, чтобы вырвать эти земли из рук неверных и истребовать их у Господа», — писал он. Еще через полгода он уже почти умолял французского короля: «Подобно фестонам на Вашем головном уборе, мы склоняемся перед Вашим величеством… не мешкайте прийти сейчас, когда нужда христианства велика, а печали его многочисленны». Челобитные на Запад писал не он один: в 1180-х годах патриарх Иерусалима Ираклий обращался ко всем архиепископам, епископам, аббатам, приорам, королям, герцогам, графам «и всем сынам Святой Церкви, которые читают это письмо», предупреждая о «бедах и несчастьях, которые, несомненно, заставят нас бежать и оставить Иерусалим». Но, несмотря на все эти настойчивые предупреждения, возрождение духа крестоносного движения 1140-х — и тем более 1090-х годов — никогда не казалось менее вероятным. Как показал Второй крестовый поход, сподвигнуть западные державы на расходы, лишения и неопределенный исход крупной совместной экспедиции в Святую землю могла лишь из ряда вон выходящая катастрофа.

Символом тающего интереса к проблемам Востока стал тот факт, что Ираклию, съездившему в Европу в 1184–1185 годах, повсюду дали от ворот поворот, несмотря на то, что в надежде уговорить какого-нибудь правителя по примеру Фулька Анжуйского прибыть в Иерусалим в качестве избранного преемника Балдуина IV он привез с собой ключи от Гроба Господня, города Иерусалима и Башни Давида. 29 января патриарх положил ключи к ногам Генриха II Плантагенета, короля Англии, герцога Нормандии, графа Анжуйского, внука короля Фулька, племянника Балдуина III и Амори и мужа (хоть и отлученного от тела) королевы-крестоносца Алиеноры Аквитанской. Генрих согласился рассмотреть предложение Ираклия надеть корону, которую некогда носил его дед, но, посоветовавшись со своими баронами и епископами, решил, что в собственном королевстве проку от него будет больше, чем в дальних странах на «защите народа Востока». Он пообещал выделить Иерусалиму деньги и солдат, но не более того. Ираклий вынужден был удалиться, ворча, что Иерусалим предпочел бы водительство короля его деньгам.

Отказ Генриха от короны Иерусалима лишил королевство крестоносцев как политического руководства, так и военных ресурсов. Латинские государства на Востоке не испытывали недостатка в средствах — Акра, как и другие торговые порты, процветала, а в 1183 году населению пришлось скрепя сердце заплатить налог на оборону королевства. Чего Иерусалиму не хватало, так это людских ресурсов в объеме, обеспечить который мог лишь полномасштабный крестовый поход, — а еще того сильнее стране не хватало прочной власти. После смерти Амори Иерусалим раздирали на части соперничающие ветви королевской семьи, каждая со своими группами поддержки при дворе. Амбициозные бароны объединились вокруг первой жены Амори, Агнес де Куртене (с которой он развелся после коронации на основании кровного родства), ее детей Балдуина IV и Сибиллы, а также нового мужа Агнес, умного, образованного и отталкивающе уродливого Рено де Гранье, сеньора Сидона. Другие встали на сторону второй жены Амори, королевы и византийской принцессы Марии Комнины, которая родила королю дочь Изабеллу, а после смерти Амори вышла замуж за могущественного барона Балиана Ибелина. Вдоль этих линий раскола плела интриги группа высокопоставленных дворян: Раймунд III, граф Триполи; Жослен III де Куртене (брат Агнес и номинальный наследник потерянного графства Эдесского); Рено де Шатильон, просидевший шестнадцать лет в тюрьме в Алеппо, вследствие чего питал патологическую неприязнь к исламу и горел желанием свести счеты; невзрачный и незадачливый муж принцессы Сибиллы Ги де Лузиньян, а также властный и ревностный до фанатизма магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор. Ненависть, которую питали друг к другу эти люди, была настолько сильна, что в 1186 году граф Триполи Раймунд предпочел заключить антииерусалимский договор о ненападении с Саладином, лишь бы не искать точки соприкосновения со своими соперниками среди франков. В запутанной сети амбиций, семейных союзов, предубеждений, личных качеств и кровной вражды, связывавшей этих людей, для средневекового франкского государства не было ничего необычного. Но, как в какой-то момент случалось почти в каждом королевстве XII века, скрепленном монархией и военной силой, периоды слабого правления в конечном итоге приводили к тому, что государство начинало пожирать самое себя.

Годы, последовавшие за коронацией Балдуина IV, можно назвать хрестоматийным примером слабой монархии. Балдуин правил чуть менее одиннадцати лет, пока 16 марта 1185 года не скончался наконец от проказы. Перед смертью король представлял собой печальное зрелище: слепой, до неузнаваемости изуродованный, мучимый постоянной болью и вынужденный передвигаться по своему королевству на носилках. Не менее печальным было и правление вступившего после него на престол Балдуина V, восьмилетнего сына его сестры Сибиллы. Этот Балдуин протянул всего год, а потом тоже умер. Наследовала ему мать — королева Сибилла и ее супруг Ги, которых короновали в конце 1186 года, по завершении скандального выборного процесса. В общем, после смерти Амори корона Иерусалима перешла сперва к прокаженному, потом к ребенку, а затем к женщине, вышедшей замуж за презираемого всеми болвана. Политический раскол, усугубившийся после коронации Сибиллы и Ги, поставил Утремер на грань гражданской войны гораздо более серьезной, чем та, что разразилась между Мелисендой и Балдуином III в начале 1150-х годов. Единственное, что помешало этой войне вспыхнуть, тот факт, что над Иерусалимом нависла другая, гораздо более серьезная опасность — Саладин.

Последнее перемирие Саладина с Иерусалимским королевством истекло 5 апреля 1187 года. В то время, как писал галантный испанский путешественник-мусульманин Ибн Джубайр, султан был полон «упорства в ведении священной войны против врагов Аллаха». Желания заключать очередной мирный договор у Саладина не было, как не было и недостатка в поводах к войне, конечная цель которой заключалась в овладении всеми до единого франкскими крепостями и городами. Самый удобный повод предоставил ему Рено де Шатильон, бывший князь Антиохии, который после освобождения из тюрьмы Нур ад-Дина в 1176 году получил во владение Керак, расположенный на противоположном от Иерусалима берегу реки Иордан, в области, которую называли Трансиорданией или Заиорданьем. Именно из Керака в конце 1186 года Рено совершил в высшей степени опрометчивую вылазку, ограбив богатый купеческий караван, проходивший мимо города на пути из Египта в Дамаск. Саладин точил зуб на Рено еще с 1182–1183 годов, когда тот отправил небольшой флот из пяти галер разбойничать у побережий Красного моря: там они захватывали и топили корабли мусульманских торговцев и паломников и собирались, по слухам, напасть на Медину и выкрасть тело пророка Мухаммеда. Теперь же возмутительное поведение Рено явилось хорошим предлогом для отмщения.

Первое крупное столкновение войска Саладина с армиями Иерусалимского королевства произошло менее чем через месяц после истечения срока перемирия — в оазисе у Крессонского источника близ Назарета. 1 мая 1187 года группа из примерно ста сорока христианских рыцарей, в основном тамплиеров и госпитальеров, вступила в бой с семью тысячами мусульманских воинов под командованием сына Саладина аль-Афдала. Завязался жестокий бой, из которого с христианской стороны не удалось уйти живым никому, кроме Жерара де Ридфора и горстки его товарищей. «Магистру госпитальеров отрезали голову, как и всем рыцарям Храма», — сообщает один хронист. И это было лишь начало.

В июле, в местности, что называется Рога Хаттина — это две вершины потухшего вулкана в Галилее, примерно в шести километрах от Тверии, — произошла катастрофа, которая до основания потрясла христианский мир. В беспощадную жару на пике лета Саладин втянул в бой христианскую армию, в которую входили почти все солдаты трех государств крестоносцев, а также то, что осталось от госпитальеров и тамплиеров после Крессона. Эта армия была спешно собрана особым королевским указом arrière-ban, согласно которому каждый способный держать оружие воин обязан был явиться из своего города или замка для защиты королевства от вторжения. Достаточно ли окажется этой армии из двадцати тысяч человек (с учетом сирийских наемников — туркополов), было непонятно. Войско Саладина — как сказано в письме, отправленном непосредственно после битвы, — «не поддавалось подсчету». Саладин набирал солдат в Египте и на Верхнем Ниле, в Дамаске и Алеппо, в Мосуле, Ираке и Джазире. Султан «жаждал победы ислама». Крестоносцы же с трудом объединились под командованием короля Ги, которому едва удалось убедить второго по влиятельности христианского правителя региона, Раймунда Триполийского, нарушить мирный договор с Саладином и сражаться во имя Креста. Чтобы укрепить дух этой ненадежной армии, тамплиеры привезли из Иерусалима Святой Крест, который обычно находился в Храме Гроба Господня и который выносили оттуда под усиленной охраной, чтобы продемонстрировать каждому большому войску крестоносцев. Крест был символом всего того, за что предки нынешних христианских воинов сражались девяносто лет назад. Исход этого дня должна была решить неисповедимая воля Божья.

Саладин воспользовался разногласиями среди франкских командиров и горячностью короля Ги, которой он отреагировал на упреки в том, что в прошлом вел себя недостаточно решительно, когда надо было ответить на угрозу со стороны Айюбидов. В пятницу 3 июля Саладин заманил армию крестоносцев в погоню за его войском из Сефории в пустыню, к засушливым вершинам Хаттина. Как только крестоносцы тронулись с места, султан послал войско наперерез их арьергарду и отрезал их от воды. Армия Ги провела на изнуряющей жаре день и ночь, сходя с ума от жажды. Затем, чтобы удвоить их муки, люди Саладина подожгли высохшую траву и заросли кустарника, и воздух наполнился удушающим и ослепляющим дымом, который должен был не только досадить неверным, но и дать им попробовать на вкус ад, который их ожидал. Ибн Шаддад так описывал ловушку, в которую попала армия крестоносцев: «Франки поняли, что им суждено потерпеть поражение, и шли в бой, как на верную смерть: их ждали катастрофа и погибель, и они были убеждены, что на следующий день они войдут в число посетителей гробниц».

Утром в субботу 4 июля началось генеральное сражение, и, несмотря на героические усилия крестоносцев, превосходящие силы Саладина окружили и методично разгромили измученную жаждой армию. Все, кто позже писал об этой битве, сходились на том, что битва была крайне ожесточенной и длилась около восьми часов: с рассвета до трех часов пополудни. Армия Айюбидов, воспользовавшись численным преимуществом, постепенно окружила отряды Лузиньяна, обрушивая на них град стрел сквозь дым пылающего кустарника и сопротивляясь попыткам франкской конницы прорваться через кольцо. Постепенно, по мере развертывания битвы, франков оттеснили назад, разделили и почти всех перебили: в живых оставалась лишь горстка рыцарей, сгрудившихся на склоне вулкана вокруг ярко-красного шатра Ги, где над Истинным Крестом развевалось королевское знамя. Изможденные франкские рыцари стояли насмерть, снова и снова в отчаянии бросаясь в атаку в надежде проложить себе путь к свободе.

Несколько лет спустя сын Саладина аль-Афдал вспоминал, как наблюдал за последними минутами битвы при Хаттине об руку с отцом, который нервно дергал себя за бороду при каждой атаке франков и подбадривал своих людей криками: «Отправьте неверных к дьяволу!» Султан в раздражении сорвался на аль-Афдале, когда тот, забегая вперед, предсказал мусульманам победу. Но вскоре отец и сын увидали, как красный шатер короля Ги падает, а король капитулирует. Истинный Крест мусульмане забрали себе. Саладин спешился и упал на землю, вознося хвалу Аллаху и рыдая от счастья. Позже он напишет халифу Аббасиду в Багдад, чтобы поведать ему, что — уже не в первый раз — он сокрушил врагов Сирии и Всемогущего. Франки были разгромлены подчистую. «Под звуки труб и ржание коней, — гласит письмо, отправленное в Германию с сообщением об исходе битвы, — Господь предал свой народ мечу».

После поражения при Хаттине государства крестоносцев оказались совершенно беззащитны перед нашествием Саладина: крепости опустели, а на защиту городов могли встать разве что женщины и служители церкви. Уцелевших рядовых армии крестоносцев увели прочь закованными в цепи, а потом продали в пожизненное рабство. Короля Ги, его брата Амори, Жерара де Ридфора и многих баронов, в том числе Вильгельма, маркиза Монферратского, Онфруа де Торона, Гуго из Джаблы и Гуго из Библа взяли в плен и удерживали в ожидании выкупа. Рено де Шатильона схватили и привели к Саладину, который приговорил его к казни и сам нанес ятаганом первый удар. Двести рыцарей тамплиеров и госпитальеров были ритуально обезглавлены сопровождавшими Саладина суфиями. «Увы, невозможно… назвать все бесчисленные огромные бедствия, что гнев Господень обрушил на нас по грехам нашим», — писал Террик, один из нескольких офицеров ордена тамплиеров, которым удалось унести ноги с поля боя — вопреки уставу ордена, который повелевал братьям сражаться до последнего вздоха.

Дальше Террик пишет, как после Хаттина армии Саладина, «подобно полчищам муравьев, заполонили все лицо земли от Тира до Иерусалима, и даже до самой Газы». В короткий срок с июля по сентябрь Саладин взял Библ, Бейрут, Сидон, Акру, Тверию, Назарет, Наблус, Хайфу, Кесарию, Арсуф, Яффу, Аскалон, Лидду, Ибелин, Торон, Вифлеем и Хеврон. 20 сентября он подошел к стенам Иерусалима.

Оборону города возглавил Балиан Ибелин, супруг вдовы короля Амори Марии Комнины. Он был напористым и могущественным бароном, а что касается внешности, отличался удивительной густотой волосяного покрова, напоминавшего скорее медвежью шерсть. Балиан командовал гарнизоном Иерусалима, насчитывавшим на тот момент не больше нескольких десятков опытных солдат, а у стен города стояла армия численностью в десятки тысяч человек. 25 сентября враги пошли на приступ Святого города с применением лестниц, осадных машин, камнеметательных баллист. Атаковали они с западной стороны во второй половине дня, чтобы свет заходящего солнца слепил защитников стен, а затем переключились на уязвимую северную сторону, которая в 1099 году не устояла перед натиском первых крестоносцев.

В это время в Иерусалиме женщины-христианки остригали детям волосы, а босые монахи устраивали покаянные крестные ходы, умоляя Господа о спасении. Никакого толку от этого не было, писал один латинский хронист, ибо «зловоние прелюбодеяния, безобразной невоздержанности и противоестественного греха не позволило их молитвам достичь Господа». Осада длилась восемь дней, когда Балиан Ибелин наконец понял, что ситуацию не спасти, и попросил Саладина о перемирии, по условиям которого христианам отводилось немногим более месяца на то, чтобы выкупить себя из плена и покинуть город. В пятницу 2 октября — в годовщину «ночного путешествия» Пророка в Иерусалим в 621 году — Саладину вручили ключи от города, а беженцы потянулись прочь. Под крики «Аллах акбар» султан вошел в Иерусалим. Большой крест, воздвигнутый над Куполом Скалы, скинули вниз, и мусульмане немедленно приступили к освящению мечетей, оскверненных христианскими обрядами. Неделю спустя, 9 октября, Саладин уже возносил пятничную молитву в Куполе Скалы. Ученый имам из Дамаска Мухйи ад-Дин ибн аз-Заки прочел хутбу, в которой превозносил Саладина как восстановителя мира и веры и молился за Аббасидского халифа.