Глава 16

История повторяется

Поднялся крик, пронзивший небеса…

1 декабря 1147 года Анне Комнине исполнилось шестьдесят четыре. Свой день рождения она встретила в обители Богородицы Благодатной в Константинополе, в районе Деутерон. Этот процветающий женский монастырь основала еще мать Анны в качестве роскошного привилегированного дома престарелых, достойного женщин византийской императорской семьи. Анна провела там более двадцати пяти лет. В монастырь ее сослал брат, Иоанн II Комнин, в наказание за интриги, которые сестра плела против него после смерти их отца в 1118 году. Находясь, по сути, под домашним арестом, Анна проводила годы монашества с пользой, окружив себя выдающимися учеными, комментаторами «Священного писания» и трудов античных философов. Она и сама им ни в чем не уступала: блестящий историк, Анна серьезно интересовалась грамматикой и риторикой, метафизикой и медициной, читала Платона и Аристотеля и цитировала на память большие отрывки из Библии и Гомера.

Именно в этом монастыре в середине 1140-х годов она принялась за труд всей своей жизни, «Алексиаду» — летопись, которая возвышенным стилем, напоминающем стиль греческих историков прошлого, увековечивала подвиги ее отца. Работая над книгой, Анна опиралась на собственные детские и подростковые воспоминания о годах правления Алексея, на беседы с участниками войн и на документы из императорского архива. Она писала об Алексее и своей матери Ирине, о Роберте Гвискаре и Боэмунде Тарентском, о печенегах с севера, турках с Востока и о крестоносцах — разбойниках и варварах с Запада. Под ее пером оживали призраки мира, одной из немногих живых реликвий которого была она сама.

Трудно себе представить лучшее время для составления такой летописи, чем конец 1140-х годов. Вот как писал другой греческий автор:

Теперь двинулись и кельты, и германцы, и народ галльский, и все другие народы, подвластные Древнему Риму, бритты и британцы — просто весь Запад. Предлогом движения этих народов из Европы в Азию было сразиться с персами, какие встретятся на пути, взять в Палестине храм и посетить святые места; на самом же деле у них была мысль разорить до основания римскую землю и попрать все, что попадется под ноги.

Казалось, будто события 1090-х годов повторяются.

Племянник Анны, двадцатидевятилетний византийский император Мануил I Комнин тщательно подготовился к прибытию новых крестоносцев. Несмотря на то что армии Конрада и Людовика шли теми же дорогами, что и их предки, намереваясь для начала нагрянуть в Константинополь, а затем двинуться по Малой Азии к Антиохии, существовал один принципиальный момент, отличавший их путешествие от Первого крестового похода, который они так хотели повторить. Первые армии «кельтов» — как называла их Анна — пошли на Восток прежде всего потому, что их туда позвал Алексей. В 1147 году Мануил Комнин никого к себе не приглашал. Крестоносцы явились по собственному почину, и опыт как прошлого, так и настоящего предполагал, что доверять им не стоит. За доказательствами не требовалось далеко ходить, достаточно было взглянуть на западные окраины империи, где осенью 1147 года сицилийский флот Георгия Антиохийского неустанно терроризировал греческие острова: сицилийцы захватили Корфу, похищали с Пелопоннеса женщин-аристократок, чтобы продавать их в рабство, и нагружали свои корабли сокровищами и крадеными реликвиями.

Неудивительно, что Мануил настороженно отреагировал на планы Конрада и Людовика. Император серьезно обновил древние городские фортификации: двойное кольцо стен, построенное еще в V веке при Феодосии II, укрепили, а рвы углубили. На зубчатых стенах развевались флаги, возвещавшие о военной мощи и непревзойденном величии империи. К границам отрядили посланников, которые должны были дождаться прибытия крестоносцев, а затем сопроводить их по Балканам так, чтобы свести возможные беспорядки к минимуму. Мануил писал Людовику: «Когда я узнал, что вы направляетесь в мои земли, я вознес благодарность и рад был об этом услышать». Он льстил королю, но готовился к худшему.

Первой явилась армия Конрада. Германский король выдвинулся в путь раньше Людовика, спустился вниз по течению Дуная и пересек границу Византии в конце лета 1147 года. Он привел с собой огромное войско: что-то около пятидесяти тысяч солдат и тьму невооруженных паломников; возглавлял армию цвет немецкой знати, в том числе племянник короля Фридрих, герцог Швабии — будущий Фридрих Барбаросса. Византийский поэт Феодор Продром, демонстрируя привычное сочетание презрения и отвращения, которое люди Востока приберегали для жителей Запада, сравнивал немцев с «гадаринскими свиньями»: нечистыми, демоническими, дикими и одержимыми манией разрушения.

Увы, сравнение с утонувшими свиньями страны Гадаринской оказалось вполне уместным. К 7 сентября 1147 года посланники Мануила довели германских крестоносцев почти до самой столицы, и в дороге обошлось без особых беспорядков. Добравшись до места, откуда до Константинополя оставалось два дня пути, крестоносцы разбили лагерь в Хировакхийской долине, которая изобиловала подножным кормом для лошадей и вьючных животных. Через долину протекали две реки. Здесь-то крестоносцев и настигло несчастье. Ночью разразилась жестокая буря, реки вышли из берегов, и поток воды унес с собой множество людей, их скота и имущества. Сводный брат Конрада Оттон, епископ Фрейзинга, так описывал панику, охватившую лагерь: «Можно было видеть, как одни плывут, другие цепляются за лошадей, третьих постыдным образом тащили веревками, дабы вызволить из беды… Огромное множество… было смыто потоком воды, побито о камни и поглощено водоворотами». Греческий летописец Иоанн Киннам, настроенный менее сочувственно, пришел к такому выводу: «Справедливо можно заключить, что сам Бог наказывал их».

Мануил Комнин не собирался спокойно смотреть, как крестовый поход Конрада бесславно окончится у него на пороге. С германским королем его связывали семейные узы: жена Конрада, Гертруда Зульцбахская, была старшей сестрой императрицы Ирины. Не особенно ему хотелось наблюдать и за тем, как орава западных крестоносцев стоит лагерем у ворот Константинополя. Поэтому, когда армия Конрада обсохла, он постарался как можно скорее переправить ее через Босфор в Малую Азию. Конрад, строивший амбициозные планы скорым маршем попасть в Антиохию уже следующей весной, ничего не имел против. Германский король разбил войско на две части: армию паломников, что пошли по вьющейся вдоль побережья дороге через Эфес, возглавил его брат по матери епископ Оттон, а король последовал прямо на юго-восток путем первых крестоносцев: по древней римской дороге, которая, минуя Никею, вела к Дорилею, где крестоносцы в 1097 году обратили в бегство армию Кылыч-Арслана. Отсюда он собирался бросить вызов столице султаната Икониуму, а затем, перевалив через горы, попасть в северную Сирию. В путь они вышли приблизительно 15 октября.

За время, прошедшее с Первого крестового похода, Малая Азия гостеприимнее не стала, да и турки не полюбили вдруг искателей приключений с Запада. Султаном Рума в то время был сын Кылыч-Арслана Масуд I. В ходе своего долгого правления (начавшегося в 1116 году) Масуд значительно укрепил власть султана в районах, где раньше господствовали племенные вожди. Излюбленная тактика турок — молниеносные набеги и притворные отступления верховых лучников, призванные измотать тяжелую конницу, прежде чем обрушиться на противника с мечами, — была действенна так же, как всегда. И пока германская армия все с большим трудом — верхом и пешком — продвигалась по направлению к Дорилею, Масуд сполна отомстил за поражение, которое его отец потерпел полвека назад. Нападения начались еще до того, как крестоносцы ступили на турецкую территорию, а через десять дней германская армия уже успела понести потери, которые ставили под сомнение саму возможность продолжать поход. К тому же у крестоносцев кончались съестные припасы. «Смерть и убийства сопровождали франков, пока большое их число не погибло», — писал Ибн аль-Каланиси. Сам Конрад сообщал о турках, которые «без передышки атаковали и убивали рядовых пехотинцев». Во время одного из набегов король был тяжело ранен. К концу месяца бароны убедили Конрада, что у него нет иного выбора, кроме как развернуться и пойти назад в Византию, где он сможет вверить себя милости Мануила Комнина и соединить остатки своей армии с войском Людовика Французского. Рождество германский король встретил уже в Константинополе.

Людовик, его королева Алиенора Аквитанская и полчища французских крестоносцев покинули Европу через несколько недель после Конрада: начало похода откладывали, дожидаясь, пока король проведет ряд церемоний, долженствующих ознаменовать его отбытие из королевства. В пасхальные дни 1147 года Людовик в сопровождении папы Евгения и Бернарда Клервоского присутствовал на нескольких публичных торжествах, а в Светлое воскресенье, когда король и папа вместе молились в аббатстве Сен-Дени, Евгений освятил новый роскошный, инкрустированный драгоценными камнями золотой крест, над которым ювелиры трудились несколько лет. 11 июня король посетил приют для прокаженных за воротами Парижа, совершив традиционный обряд омовения ног страждущих. Позже в тот же день, вернувшись в Сен-Дени, он по всей форме затребовал священную орифламму — алый военный штандарт, символ французской монархии, ведущий свою историю от самого Карла Великого. Это политико-религиозное представление так затянулось, что Алиенора чуть не потеряла сознание на летней жаре. Зато король был доволен. Он «удалился, напутствуемый… слезами и молитвами». Королевство оставалось в надежных руках самого доверенного его советника — Сугерия, аббата Сен-Дени. Прихватив Алиенору, Людовик отправился на Восток.

Когда король Франции растворился на европейских просторах, некоторые его подданные наверняка с облегчением выдохнули — на снаряжение королевской экспедиции они уже потратили целое состояние. Франция страдала от длительного неурожая, разорявшего население, а людей короля заботило лишь, как собрать побольше денег для Иерусалима. От богатейших подданных требовали непомерных взносов — особенно от тех, кто занимал высокое положение в церкви; суммы поборов исчислялись в сотнях и даже тысячах серебряных марок. Те благочестивые граждане и семьи, которые желали присоединиться к крестовому походу, в попытках собрать достаточно денег для путешествия вынуждены были продавать фамильные драгоценности, закладывать дома, хозяйства и поместья евреям-ростовщикам или христианским монастырям. Мало того, едва добравшись до Венгрии, Людовик уже писал домой аббату Сугерию и просил прислать еще денег. Становилось понятно, что крестоносцы плохо подготовились к путешествию, трудностей которого недооценили.

Царственный град впервые открылся их взорам 4 октября. Успешные дипломатические усилия, включавшие переписку между Алиенорой и императрицей Ириной, обеспечили Людовику особое расположение императора. Для простых солдат Людовика ворота Константинополя были закрыты, но самого короля пригласили во Влахернский дворец. Одон Дейльский пришел в совершеннейший восторг при виде невероятного количества мрамора и золота в отделке: «Его внешняя красота несравненна, а внутренность превосходит все, что я мог бы сказать… трудно решить, что увеличивает ценность или красоту этого дворца: изумительное ли искусство, употребленное на него, или дорогие материалы, из которых он отстроен». Монархи публично пообщались через переводчиков, в честь Людовика закатили пир, а затем Мануил лично сопроводил его по святым местам Константинополя. Однако за завесой дружелюбия нарастало напряжение. Одон Дейльский считал греков измельчавшим и женоподобным народом, готовым унижаться «для снискания благоволения». «Они обещали нам с легкомысленными клятвами все, что мы, по их мнению, могли бы пожелать; но они не могли ни нам внушить доверия, ни сами сохранить достоинство». За спиной у крестоносцев Мануил заключил десятилетний мир с султаном Масудом — вот он, наглядный пример присущего византийцам коварства. Но культурные разногласия и взаимные подозрения занимали греков и французов недолго. Очень скоро новости из Малой Азии дали понять, что у крестоносцев есть проблемы посерьезнее.

Переправив свои войска через Босфор и убедив баронов присягнуть императору на верность, а также пообещав не захватывать города, принадлежащие Византии, Людовик принялся обдумывать дальнейший маршрут по Малой Азии. Вид потрепанных немцев, отощавшими и окровавленными возвращавшихся из-под Дорилея, разубедил его идти на Антиохию прямой дорогой через Икониум. Когда Конрад прибыл обратно в Константинополь восстанавливаться от ран, он излил Людовику душу, горько сожалея о гордыне, заставившей его думать, будто он сможет беспрепятственно пройти мимо турок. Людовик согласился принять остатки германской армии под свое командование и решил повести оба войска вдоль ветреного морского побережья через Смирну и Эфес. Путь был обманчив: попытав на нем счастья, невооруженные немецкие паломники во главе с Оттоном Фрейзингенским были вынуждены вернуться, потеряв немало людей. Но выбора не было.

Уже после Рождества армия Людовика пустилась в путь по побережью и подверглась нападению сразу же, едва покинула территорию Византии. 28 и 29 декабря легкая турецкая конница атаковала франков в долине реки Меандр. Французские рыцари отбросили неприятеля, вдохновленные появлением в их рядах призрачного «рыцаря в белых одеждах», который «нанес первые удары в бою». В эпоху Крестовых походов «рыцарь в белых одеждах» регулярно будет фигурировать в описаниях побед крестоносцев над иноверцами. Французы, ликуя, отпраздновали победу. То был последний проблеск божественной удачи, выпавшей на их долю.

Известная колкость Алиеноры, назвавшей супруга монахом, а не монархом, наполнилась новым содержанием, когда 3 января 1148 года французское войско миновало Лаодикею. Несколькими неделями ранее здесь попал в засаду брат Конрада Оттон, и засохшая кровь убитых паломников все еще была видна там, где пролилась на придорожные валуны. В Лаодикее заканчивались владения византийского императора, и даже если бы Мануил всей душой желал помочь франкам, далее он делать этого не смог бы. Что еще хуже, местные обитатели, жившие вдоль прибрежной дороги, попрятались, отказываясь продавать франкам провизию. От Сирии крестоносцев по-прежнему отделяли недели пути. Людовик внезапно осознал, что пешком туда не добраться, и решил направиться в прибрежную крепость Адалею. Эту твердыню, принадлежавшую Византии, со всех сторон окружали земли турок, зато там были рынки, а еще там можно было зафрахтовать корабли и переправить часть крестоносцев в Антиохийское княжество по морю.

Марш до Адалеи занял пятнадцать дней, и все это время не прекращались турецкие набеги. Самая серьезная стычка случилась около 6 января, когда армия Людовика попыталась преодолеть высокую гору Кадмус (Хоназ), «крутую и каменистую». В высшей точке гребень ее был «столь высокий, что казалось, будто его вершина касается небес, а ручей в лощине внизу низвергается прямиком в ад». Франки собирались форсировать перевал медленно и осторожно в течение дня — двигаться быстрее значило подвергать людей и лошадей опасности споткнуться и соскользнуть с узкой тропы вниз, навстречу верной смерти. Французам нужно было выстоять под обстрелом турок и держаться вместе.

Но ни того ни другого им не удалось. Во главе войска шел знаменосец Жоффруа де Рансон, сеньор Тайбура и один из самых знатных вассалов королевы Алиеноры. Он возглавлял авангард, который должен был первым перевалить через гору. Королева ехала с обозом в середине колонны, а Людовик скакал в арьергарде. Но держать связь в горах было нелегко, а Жоффруа оказался слишком нетерпелив. Авангард под его командованием ушел далеко вперед, и части армии быстро отдалились друг от друга. Сидевшие в засаде турки воспользовались моментом и напали. Одон Дейльский, шедший в середине колонны паломников, рассказывал о панике, начавшейся, когда противник атаковал, а горные склоны огласились воплями ужаса. «Они кололи и резали, и беззащитная толпа бежала или падала вниз, как стадо овец, — написал он. — Поднялся крик, пронзивший небеса». Крики не стихали весь день, пока турки наконец не отошли и не оставили франков пересчитывать погибших, среди которых оказалось как минимум полдюжины представителей высшей французской знати. Сам Людовик чудом избежал плена, взобравшись на скалу. Дисциплина в армии, какой бы слабой она ни была, совершенно расстроилась, и королю пришлось передать командование группе из примерно ста тридцати рыцарей-тамплиеров, присоединившихся к его войску еще в Париже. Только благодаря их боевому опыту крестоносцы под командованием старшего офицера тамплиеров по имени Жильбер к 20 января добрались до Адалеи. Они представляли собой жалкое зрелище.

Войско Людовика простояло лагерем у стен города два трудных месяца, претерпевая бури, грозы и эпизодические атаки турок. Греки Адалеи сочувствием к ним не прониклись: они выставили королю грабительский счет за провиант и никак не хотели сбросить цену на морские перевозки, хотя кораблями в любом случае невозможно было перебросить в Утремер всю армию целиком. Спустя какое-то время войско просто развалилось на части. В начале марта король и королева перевезли костяк армии в Антиохию морем. Часть оставшихся крестоносцев попыталась дойти туда по суше — и сложила головы. Несколько тысяч человек согласились на обещанный им безопасный проход через турецкие земли в Константинополь. Очень многие погибли от голода и болезней. «Цвет Франции завял, не успев принести плодов», — печалился Одон Дейльский. Наконец 19 марта 1148 года Людовик прибыл в Антиохию. Воины Второго крестового похода добрались до пункта назначения — почти через два с половиной года после падения Эдессы. Было совершенно непонятно, что им делать дальше.

К моменту прибытия крестоносцев Занги был уже мертв. Более того, он был мертв уже давно. Ушлый старый атабек осаждал крепость Джабер недалеко от Ракки, когда 14 сентября 1146 года один из его слуг — которого Ибн аль-Каланиси называет «человеком франкского происхождения по имени Яранкаш» — прокрался в шатер хозяина и заколол его. Что за обиду затаил Яранкаш, неизвестно, но Занги успел нажить массу врагов, и мамлюки — воины-рабы, охранявшие атабека, — предпочли отвернуться, когда его убивали. Занги, любивший спиртное не меньше Иль-Гази, напился в тот день сильнее обычного и сопротивления не оказал. Яранкаш «убил его во сне» и сбежал. Он обезглавил войско Занги и привел в смятение сторонников атабека в Мосуле и Алеппо. Франки Утремера обрадовались смерти Занги. Гийом Тирский записал шутку, ходившую среди латинян, подметивших, что «в крови погиб окровавленным душегубец и злодей, носивший на себе имя крови». Но времени на веселые шутки им было отведено немного, потому что, как только Занги опустили в могилу, у мусульман Ближнего Востока появился новый, еще более опасный лидер.

Второго сына Занги звали Нур ад-Дином. Он «был смугл, высокого роста; борода у него росла только на подбородке. Он имел широкий лоб, приятное выражение лица, а глаза дышали кротостью»; имя его означало «Свет веры». Ибн аль-Асир воспевал его скромность, рассудительность и «великую» храбрость; он же рассказывал, что в битву Нур ад-Дин врывался вооруженный двумя луками и двумя колчанами стрел. Гийом Тирский называл Нур ад-Дина «справедливым принцем, отважным, и мудрым, и, по традициям своего народа, глубоко верующим». Но был он также, мрачно замечает Гийом, «великим гонителем христиан и христианской веры».

Когда сыновья Занги разделили наследство меж собой, Нур ад-Дин получил Алеппо (другому брату, Сайф ад-Дину, достался Мосул, а третий, Кутб ад-Дин Мавдуд, стал эмиром Хомса). В силу географического расположения его владений Нур ад-Дин проявлял пристальный интерес к Эдессе. С самого начала стало ясно, что править он собирается жесткой рукой. После смерти Занги смещенный граф Эдессы Жослен II попытался собрать армию, чтобы вернуть себе город, и принялся подстрекать к бунту армянских христиан, которые там жили. На это Нур ад-Дин ответил мерами, не уступавшими по жестокости делам отца: он привел войско из Алеппо в Эдессу, обратил в бегство Жослена, разгромил город, разрушил его укрепления, убил множество армян, а взятых в плен юных девушек послал своим друзьям и братьям в качестве наложниц. Хронист Михаил Сириец описывал судьбу Эдессы выспренно, но выразительно, оплакивая город, «окутанный черным облаком, опьяненный кровью». Перспектив вернуть Эдессу без помощи с Запада не просматривалось.

У одного северного правителя была в особенности веская причина надеяться, что французские крестоносцы станут ему надежными союзниками. Раймунд де Пуатье правил Антиохией с 1136 года, когда он прибыл на Восток, чтобы положить конец долгой серии регентств в княжестве, женившись на дочери Боэмунда II Констанце. Как и большинство князей Антиохии, Раймунд немедленно оказался втянут в непрекращающийся конфликт с Византийской империей, с которой княжество граничило с запада; к тому же с падением Эдессы резко возросла угроза его восточным границам. Поэтому главной целью князя было защитить этот фронт, остановив продвижение Занги и Нур ад-Дина, а затем завоевать Алеппо и близлежащие города, в том числе Шезар, Хаму и Хомс. Армия крестоносцев, как думал Раймунд, будет очень полезна в достижении этой цели — а французская армия в особенности, потому что так уж вышло, что королева Франции Алиенора Аквитанская приходилась Раймунду племянницей.

Отношения между Алиенорой и Раймундом станут самым скандальным и тщательно исследованным аспектом Второго крестового похода. Стараясь привлечь на свою сторону Людовика, Раймунд «сильно рассчитывал на заинтересованность королевы», как писал Гийом Тирский. Принимая у себя в гостях венценосную чету, князь из кожи вон лез, стараясь умаслить их роскошными приемами, на которых «все было устроено с величайшею пышностью». Алиенора наверняка рада была навестить такого близкого родственника и увидеть его экзотический двор, где можно было изведать все наслаждения восточной столицы — населенной при этом говорящими на окситанском языке уроженцами ее родины, юго-западной Франции. Алиенора и Людовик провели в гостях у Раймунда десять дней; гостеприимство князя составляло разительный контраст с лишениями, которым они подвергались с тех пор, как покинули Константинополь, и Алиенора развлекалась вовсю. Очень быстро, однако, все пошло наперекосяк.

Вскоре после прибытия в Антиохию, не купившись на щедрость Раймунда, Людовик объявил, что у него нет намерения рисковать своим войском ради расширения северного княжества. Несмотря на тяжелое финансовое бремя, возложенное им на французских подданных, путешествие на Восток его фактически обанкротило, и, чтобы держать свой крестовый поход на плаву, король вынужден был занимать крупные суммы денег у тамплиеров. Тем временем с юга пришли известия, что Конрад вот-вот прибудет в Акру морем. В общем, совершенно не заинтересованный в кампании по завоеванию северной Сирии, король сообщил Раймунду, что уезжает в Иерусалим, дабы исполнить свои паломнические обеты. В Святом городе он собирался встретиться с Конрадом, провести совет с королевой Мелисендой и ее сыном Балдуином III и составить план дальнейших действий.

Раймунд пришел в ярость. «Раздосадованный срывом своих амбициозных замыслов, он всей душой возненавидел короля; он открыто сговаривался против него и искал средства причинить ему вред», — писал Гийом Тирский. Тут-то ему и пригодилась тесная дружба с Алиенорой. Как подтвердит вся будущая жизнь королевы, Алиенора в своих суждениях была крайне независима и никогда не позволяла супругу вытирать о себя ноги. Раймунд усердно обрабатывал ее, уговаривая встать на его сторону, — и она согласилась. Когда король уехал в Иерусалим, Алиенора осталась в Антиохии, а ее отношения с дядюшкой быстро стали предметом грязных сплетен. «Предав свою королевскую честь, она нарушила брачные клятвы и была неверна супругу», — писал Гийом Тирский, и к этим его словам с тех пор апеллируют, чтобы доказать, будто Алиенора и Раймунд вступили в кровосмесительную связь. На самом деле Гийом почти наверняка имел в виду под изменой неповиновение мужу, которое такие твердолобые церковники, как он, считали грехом не менее тяжким, чем супружеская неверность. В любом случае игра Раймунда была проиграна, имя Алиеноры запятнано, а для Людовика скандал в Антиохии оказался началом конца — как брака, так и крестового похода.

Основная военная кампания Второго крестового похода оказалась так же слабо продумана и плохо исполнена, как и марш, который ей предшествовал. Незадолго до Пасхи 1148 года Конрад вошел в великолепную гавань Акры с флотом трирем под командованием первоклассных морских офицеров из Византии, которых отрядил ему в помощь щедрый Мануил Комнин. Вскоре стало очевидно, что Конраду война в северной Сирии интересна не больше, чем Людовику. Конрада хорошо принимали в Константинополе: чтобы его развлечь, устраивали спортивные игры на ипподроме, а за его исцелением от ран наблюдали лучшие доктора. Теперь он опасался предпринимать что-либо, что могло бы напрямую затронуть интересы Византии, которые, безусловно, включали в себя и Антиохию. Выбор — помочь Раймунду или настроить против себя Мануила — был для него очевиден. Так что король Германии отправился вовсе не в Антиохию или Эдессу, а в Иерусалим, намереваясь остановиться в бывшей мечети Аль-Акса — теперь штаб-квартире тамплиеров — и осмотреть Храм Гроба Господня. Посоветовавшись с великим магистром ордена тамплиеров Эвраром де Баром, он сочинил Второму крестовому походу новый план, абсолютно не связанный с его первоначальными задачами. Вместо того чтобы попытаться вернуть Эдессу или атаковать Нур ад-Дина, крестоносцы избрали для себя совершенно иную цель. В конце июня в Пальмире собрался высокий совет, призванный ее утвердить. Присутствовали все заинтересованные лица: Балдуин, Людовик, Конрад, патриарх Иерусалима Фульхерий Ангулемский, магистр тамплиеров Эврар и, можно сказать, все более-менее важные бароны и епископы армии крестоносцев и Иерусалимского королевства. «Все согласились, что лучше всего будет осадить Дамаск, город, представляющий для нас большую угрозу», — написал Гийом Тирский. Жребий был брошен.

Осада Дамаска, которая началась 24 июля 1148 года, завершилась полным провалом. С военных кампаний конца 1120-х годов Дамаск чаще бывал союзником латинских государств в их борьбе с Занги, чем противником, и, хотя Нур ад-Дин прощупывал возможность утвердить там свою власть дипломатическими средствами, трудности завоевания такого большого и гордого города все признавали — и принимали во внимание — много лет. Как бы то ни было, в первый же день армии крестоносцев после упорных боев с местными жителями и с войском Дамаска, отправленным им навстречу губернатором Муин ад-дин Унуром, проложили себе путь через фруктовые сады, что росли на западной окраине города. Конрад храбро сражался: по обычаю германцев он бился в пешем строю, а не верхом, и «говорили, что он самым поразительным образом убил турецкого рыцаря, который мужественно и упорно сопротивлялся. Одним ударом меча он отделил от тела врага голову и шею, левое плечо вместе с рукой и часть туловища». К несчастью для крестоносцев, большего им добиться не удалось. Прорвавшись через сады, они принялись атаковать западную стену города с помощью осадных орудий. Но 27 июля — то ли из-за никудышного командования, то ли из-за предательства (потом кивали и на то и на другое) — предводители похода внезапно решили оставить позиции и передвинуться к противоположной стене, где укрепления, по слухам, были слабее. Тем самым удобный момент был упущен. Обороняющимся удалось перегруппироваться, и «позиции, захваченные с большими трудностями и жертвами, были потеряны». Когда крестоносцы оставили сады, опустошенные, чтобы накормить армию, линии их снабжения стали рваться. Губернатор Дамаска Муин ад-дин Унур попросил Нур ад-Дина и Сайф ад-Дина помочь отбросить неверных, а в лагерь крестоносцев отправил сообщение, что опасные братья со своими аскарами вот-вот прибудут. Через пару недель они будут здесь, сообщил он, и, если крестоносцы не уберутся, он навсегда отдаст город братьям.

Безрассудство как целеполагания, так и стратегии крестоносцев стало очевидно. Ибн аль-Каланиси писал, что они были потрясены известием

…о быстром приближении армий ислама, участвующих в священной войне против них… и тогда они уверовали в свое уничтожение и неминуемую катастрофу. Проведя совет, франки обнаружили, что не имеют выхода из той сети, в которой оказались, из той бездны, в которую рухнули.

Единственное, что им оставалось, — беспорядочное отступление. На рассвете 29 июля крестоносцы свернули лагерь и бежали. Война, ради которой эти люди преодолели тысячи миль в невыносимых условиях, вверив свои жизни и души Господу, продлилась всего пять дней. Ее итогом было «такое несчетное количество могил убитых воинов и их павших прекрасных лошадей, что число их трупов превышало число птиц в небе», с удовлетворением писал Ибн аль-Каланиси.

Ни Людовик, ни Конрад не горели желанием испытать свои силы еще раз. Балдуин III и бароны королевского двора Иерусалима выбросили из головы Нур ад-Дина и Сирию и раздумывали, не атаковать ли им Аскалон, последний прибрежный оплот египетских Фатимидов. Если Аскалон падет, рассуждали они, со временем можно будет вторгнуться и в Египет. Но ни Конрад, ни Людовик не собирались принимать участие в этой авантюре. Прежде чем в начале сентября отбыть из Акры в Европу, Конрад ненадолго задержался в Иерусалиме. Он провел в королевстве крестоносцев от силы полгода и не добился буквально ничего — разве что исполнил свои паломнические обеты. Людовик задержался чуть дольше, отдавая должное своим истинным интересам: не осаждать пыльные города — занятие, в котором он ничего не смыслил, — но посещать святые места и возносить славу Христу. На Пасху 1149 года Людовик и Алиенора, достигнув хрупкого перемирия после антиохийского предательства королевы, наконец тоже пустились в обратный путь, хоть и на разных кораблях. После изнурительного перехода, во время которого корабли короля и королевы разделились, а Людовик оказался втянут в битву флотилий Рожера II и Мануила Комнина, они прибыли на Сицилию. В пути Алиенора серьезно заболела, и ее самочувствие вряд ли улучшилось, когда из Антиохии пришло известие, что ее дядя Раймунд попал в плен, сражаясь с Нур ад-Дином в битве при Инабе. Его грандиозный план завоевать Алеппо провалился самым чудовищным образом. Нур ад-Дин приказал отрубить князю голову и отослать ее в серебряном ларце в подарок багдадскому халифу.

С Сицилии Людовик и Алиенора отправились дальше, все еще по отдельности, воссоединившись наконец — телом, если не душою, — только на вилле папы Евгения в Тускуле (Фраскати), что примерно в 20 километрах к юго-востоку от Рима. Евгений предпринял несколько тщетных попыток примирить пару, предложив им разделить супружескую постель, задрапированную драгоценными тканями тончайшей работы. Ничего хорошего из этого не вышло. В ноябре они вернулись во Францию, и всего через полтора года их брак был аннулирован, а Алиенора снова вышла замуж, породнившись с еще одним семейством крестоносцев. Ее вторым мужем стал Генрих, внук Фулька Иерусалимского и будущий король Англии Генрих II. Один из их сыновей станет величайшим крестоносцем всех времен и народов. «Глупая женщина», — в своей обычной женоненавистнической манере прокомментировал Гийом Тирский. Но что бы там ни думал Гийом, правда в том, что мужчины, окружавшие Алиенору, были гораздо глупее. Второй крестовый поход не только не повторил побед Первого, но и продемонстрировал, насколько из ряда вон выходящими и, скорее всего, неповторимыми были события 1096–1099 годов. Крестоносцы 1147–1149 годов не только не помешали укреплению врагов Христовых, но фактически ускорили крах королевства, перед которым якобы благоговели. «Вот до какой наглости дошел этот варвар», — писала о Боэмунде Анна Комнина, закончившая «Алексиаду» незадолго до своей кончины в 1153 году. Анна писала о делах полувековой давности, но ее слова вполне можно было отнести и к последним событиям.