Глава 15

Крещены или истреблены

Это удобный случай для вас спасти свою душу и, если вы того желаете, завладеть лучшей землею…

В середине июня 1146 года, когда на севере Европы только начал готовиться новый крестовый поход, Георгий Антиохийский, сицилийский адмирал, привел свой флот к берегам мусульманской Ифрикии и приготовился атаковать город Триполи (Тарабулус). Об этом человеке нам известно, что на тот момент ему было почти шестьдесят, у него были длинные седые волосы и густая, прямая, аккуратно подстриженная борода. При дворе короля Рожера II Георгий прослужил почти полжизни, проявив выдающиеся способности. Он был хорошим финансистом и опытным чиновником, но нигде его таланты не раскрылись так ярко, как в командовании военным флотом. Почетный титул, который носил Георгий — ammiratus ammiratorum, — с латыни можно перевести как «эмир эмиров», или «адмирал адмиралов». Летом 1146 года Георгий стоял под стенами Триполи и обдумывал, как побыстрее склонить его жителей к капитуляции.

Он и прежде не раз бывал в этих водах. Родился Георгий в Сирии, в христианской семье, учился управлять государственными финансами сперва в Антиохии, еще до прихода туда крестоносцев, а затем при дворе Зиридов в Махдие, крупнейшем порту Ифрикии, расположенном в 600 километрах от Триполи. Где-то после 1108 года он от Зиридов сбежал, поступил на службу к королю Сицилии, служил в Мессине и Палермо и время от времени выполнял дипломатические поручения при дворе Фатимидов в Каире. Начиная с 1120-х годов Георгий совершал нападения на прибрежные города, принадлежавшие его бывшим работодателям. В 1142 году он прибыл в Махдию, вошел прямиком в гавань и конфисковал стоявшие на якоре корабли — в качестве наказания за то, что Зириды не выплатили королю Рожеру долг за поставки сицилийского зерна. С тех пор он возвращался ежегодно, грабил и захватывал крепости, в том числе Джиджелли (Джиджель), Браск (Сиди-Браим) и Керкенну.

Эта волна агрессии со стороны сицилийцев была вызвана ослаблением Ифрикии Зиридов — страна голодала. Урожаи в Северной Африке снижались, и волнения охватили как прибрежные города, так и внутренние районы. «Из-за голода кочевники потянулись в города, а горожане закрыли перед ними ворота, — писал Ибн аль-Асир. — За сим последовала чума и великий мор. Земля опустела, люди умирали целыми семьями». События вскоре затронули и Сицилию. В портах Ифрикии расцвело пиратство, и движение караванов с золотом, следовавших из Судана к побережью, было нарушено. Беженцы в поисках пропитания и безопасности пересекали море и прибывали на остров. Их отчаянное положение убедило короля и его адмирала, что теперь-то завоевание Ифрикии — предприятие, на которое отец Рожера взирал скептически и с опаской, — вполне осуществимо.

Триполи был крепким орешком: стены окружали город и с суши, и с моря. Но если верить Ибн аль-Асиру, горожане облегчили Георгию задачу. 15 июня, когда прибыли сицилийские корабли, Триполи переживал серьезный кризис власти: губернатора, представителя арабского клана Бану Матрух, свергли в пользу высокого гостя из династии Альморавидов, закрывавших свои лица фанатиков, захвативших Марокко и маврскую Испанию. Остановившись в Триполи на пути в Мекку, этот Альморавид внезапно обнаружил, что вынужден оборонять город от сицилийского флота с моря, одновременно пытаясь подавить уличные бунты. Узнав о беспорядках и почуяв легкую победу, Георгий Антиохийский отправил солдат с лестницами на штурм укреплений. «После жарких боев франки взяли город мечом», — писал Ибн аль-Асир. За битвой последовали «кровавая резня и похищение женщин и имущества».

С этого момента завоевание Ифрикии пошло семимильными шагами. Губернаторы городов отрекались от Зиридов из Махдии и присягали франкам, пришедшим из-за моря. Сопротивлявшихся принуждал к покорности Георгий Антиохийский. Очень скоро Габес, Сус и Сфакс стали сицилийскими протекторатами. В 1148 году, когда падет Махдия, дворцы Зиридов разграбят, а все их сокровища вывезут в Палермо.

Во времена, когда зазвучали призывы ко Второму крестовому походу и проповедники по всей Западной Европе убеждали христиан выступить с оружием в руках против последователей ислама, завоевательная кампания христианского короля, облагавшего соседей-мусульман данью, не могла не привлечь к себе внимания, даже если велась за сотни миль от Святой земли. Когда Ибн аль-Асир спустя много лет писал о нападениях сицилийцев на Ифрикию, он помещал их в широкий контекст реакции франков на падение Эдессы. Такой вывод напрашивался сам собой. Мысль, что действия Рожера и Георгия Антиохийского как минимум внешне выглядели как часть кампании христианской экспансии, подтверждается и тем фактом, что в 1148 году папа Евгений официально назначил в Африку латинского архиепископа. Неудивительно, что многие мусульмане Ифрикии испытывали горькое унижение из-за необходимости подчиняться неверным: когда губернатор Габеса отправил к Рожеру посла с целью обсудить мирную сдачу города, переодетые враги похитили губернатора и замучили насмерть, засунув ему в глотку его же отрезанный пенис. (Губернаторского посланника тем временем обрядили в остроконечную шляпу, увешанную колокольчиками, провели по Махдие, привязав к верблюду, а затем толпа забила его камнями.)

И все-таки нападения Рожера Сицилийского на Ифрикию не полностью укладываются в риторику и теорию крестовых походов в интерпретации Бернарда Клервоского и папы Евгения. Во-первых, сам Рожер не делал каких-либо серьезных попыток поместить свои африканские амбиции в контекст крестовых походов и сам лично креста не принимал. Он не позабыл, как на пике раскола Римской церкви в 1130-х годах папа Иннокентий II объявил Сицилии и другим сторонникам антипапы Анаклета священную войну, пообещав всем ее участникам привилегии, которыми обычно пользовались крестоносцы. Да и флот Георгия Антиохийского, отправляясь пожинать кровавую жатву, не украшал паруса крестами. Сицилийцы действовали, исходя прежде всего из собственных интересов: их прагматичная политика имела целью увеличение прибылей и расширение сицилийского королевства далеко за пределы самого острова.

Нигде это не проявилось с такой очевидностью, как при захвате Триполи. Когда город пал, его, как обычно, разграбили. Но довольно скоро Георгий Антиохийский объявил амнистию, пообещал защищать имущество граждан и призвал вернуться в город всех тех, кто в страхе за свою жизнь бежал. В Тарабулусе расквартировали сицилийский гарнизон, стены укрепили, а вокруг них вырыли ров. И при этом город не был ни оккупирован, ни насильственно крещен. Полгода спустя Бану Матрух признали верховенство Рожера и вернули себе власть на том условии, что мусульмане Тарабулуса будут платить королю Сицилии те же подати, что и мусульмане острова: джизью и земельный налог. Араб-губернатор (вали) станет носить мантию, полученную непосредственно из Палермо, а баланс власти, отражающий этнический состав населения, установят, назначив городским головой (кади) бербера. Власть поощряла переселение в Ифрикию сицилийцев и других подданных Рожера. Несмотря на то что взятие Триполи христианским флотом не обошлось без кровопролития, город почти сразу же был отдан под управление мусульман, а экономика переживала бум, и он «быстро вернулся к процветанию и благоденствию», как писал Ибн аль-Асир.

Таким образом, христианскую экспансию в Африке трудно отнести к определенной категории даже на фоне настойчивой проповеди Второго крестового похода. Скорее, она отражала сложное культурное наследие Рожера и нормандской Сицилии в целом. На Рожера — без сомнения, христианина, кровного родственника множества легендарных крестоносцев — глубоко повлияла арабская и греческая культура. Его королевская мантия, сделанная в лучшей мастерской Палермо в ознаменование коронации, придавала этому его пестрому наследию потрясающе осязаемую форму. Великолепное одеяние из красного шелка, усыпанное гранатами, жемчугами, рубинами и сапфирами, украшала золотая вышивка, изображавшая львов, охотящихся на верблюдов, — метафора, которая символизировала победу нормандцев над арабским миром. Но кроме того, на этой элегантной мантии красовалась куфическая арабская вязь с указанием даты пошива по исламскому календарю (528 год, а не 1133/34). Подписывая указы на латыни (вообще он предпочитал греческий или арабский), Рожер называл себя королем «милостию Божией». Но монеты, которые чеканились в годы его правления, объявляли его «владыкой по милости Аллаха». На мозаике в церкви Санта-Мария-дель-Аммиральо в Палермо (созданной при жизни Рожера и заказанной не кем иным, как Георгием Антиохийским), Рожер изображен принимающим корону из рук Христа и одет как христианский император. Однако в жизни он предпочитал подражать египетским халифам: носил арабское платье, выходил к людям только в праздничные дни, выезжал в кортеже, запряженном лошадьми в золотой и серебряной сбруе, а над головой короля слуги держали зонтик — отличительный признак верховной власти Фатимидов.

Рожер был наделен особым даром — сплавлять в единое сицилийское целое составные части всех культур, сосуществовавших под его властью, и Георгий Антиохийский поощрял и поддерживал его в этом стремлении. Ибн аль-Асир, живший позже описываемых событий, не видел в Рожере жадного бесчестного «франка», заслуживающего проклятий наряду с ему подобными; но и Рожер был совсем не похож на типичного ревностного крестоносца. О многом говорит и тот факт, что Рожер и Георгий Антиохийский, в 1140-х годах нападая на мусульманские земли, ограничились североафриканскими торговыми факториями, которые могли бы послужить экономике Сицилии. Когда в середине 1147 года армии Второго крестового похода пришли в движение, Рожер думал не столько о том, как помочь их миссии в Святой земле, сколько о том, чтобы воспользоваться ситуацией и, пока Людовик и Конрад направляются в Константинополь, разграбить принадлежавшие Византии острова Адриатики.

В то время как Рожер расширял сицилийские владения в Северной Африке, настоящие крестоносцы с другой стороны Альп готовились идти на Восток. На встрече, состоявшейся в Шалон-сюр-Марн в начале февраля 1147 года, французские и немецкие предводители похода решили, что через Сицилию они не пойдут. (Конрад в особенности не желал связываться с Рожером II, которого считал своим смертельным врагом.) Папа Евгений призывал верующих повторять подвиги отцов, поэтому стопами отцов они и отправятся: вдоль Дуная по территории Венгрии, потом через Балканы в Константинополь, а затем при помощи византийского императора Мануила I Комнина пересекут Малую Азию и, наконец, прибудут в Антиохию. Недели, оставшиеся до Пасхи — символической даты, в которую две армии планировали выступить в поход, — были посвящены организации снабжения этого крайне непростого путешествия, а также дипломатическим приготовлениям к регентскому правлению во Французском и Германском королевствах.

Но пока немцы и французы прокладывали свой путь по карте, движение крестоносцев приросло новой ветвью. В Саксонии организовалась группа крестоносцев, объединенная мотивом не менее эгоистичным, чем тот, что двигал Рожером Сицилийским. Они тоже увидали новые возможности буквально у себя под носом: не на Иудейских холмах или на плато Алеппо, но в долинах рек, впадающих в Балтийское море. Здесь, на территориях нынешних северной Польши и северо-восточной Германии, жили славянские племена, которых называли собирательным, хоть и неточным именем венды. Венды были язычниками. Их боги жили не на небесах, но на лоне природы — населяли дубовые рощи, ручьи и валуны. Венды возносили богам молитвы в деревянных святилищах, а не в каменных церквях. Они приносили в жертву скот, чтили не похожих на человека идолов, таких как четырехглавый Свентовит (Святовит), и не собирались безропотно подчиняться насильственному крещению. По мнению небольшого, но значимого числа подданных Конрада венды были полностью законной добычей.

Как и в Ифрикии, столкновения между христианами и нехристианами в балтийских регионах начались задолго до появления крестоносцев. Со времен Каролингов в IX веке армии под командованием богобоязненных баронов вели захватнические войны на землях язычников и насаждали свою культуру, назначая епископов и возводя церкви. (Наиболее успешно эта деятельность шла в Дании, принявшей христианство в 960-х годах.) В XI веке восточная граница христианских владений примерно совпадала с руслом Эльбы. После этого некоторое время границу вендских земель чаще пересекали миссионеры, чем воины. Но к началу XII века желание колонизировать и насильно крестить Балтику возродилось.

Около 1108 года один фламандский священнослужитель на службе Адельгота, архиепископа Магдебурга, составил документ, известный как «Магдебургское письмо». Письмо взывало о помощи в войне с вендами, которые, как утверждалось, совершали многочисленные зверства в отношении добропорядочных христиан. «В течение очень долгого времени мы были отягощены многими удручениями и бедствиями, которые мы понесли от рук язычников», — говорилось там.

Они оскверняют церкви Христовы идолопоклонством… они очень часто вторгаются в наши земли и, не щадя никого, разоряют, убивают, сокрушают и мучают изощренными пытками. Некоторых они обезглавливают и приносят головы в жертву своим демонам… некоторых они вздергивают на виселицы и длят их жизнь, которая даже более мучительна, чем смерть… посредством постепенного расчленения… Они сдирают кожу с еще живых и, снявши с них скальпы, надевают на себя и нападают на земли христианские.

Далее следовали натуралистичные описания церемоний питья крови, а затем автор призывал своих «дражайших братьев со всей Саксонии, Франции, Лотарингии и Фландрии… приготовиться к священной войне… Это удобный случай для вас спасти свою душу и, если вы того желаете, завладеть лучшей землею для жизни». Земля эта, сообщает он — и в его словах звучит слабое, но отчетливое эхо известного библейского описания Земли обетованной (Исход 3:8), — изобилует мясом, медом, зерном и птицей, и если ее правильно возделывают, то никакая другая не сравнится с ней в плодородии. В 1108 году все это ничем не закончилось, потому что папа Пасхалий II не благословил крестовый поход против вендов. Но с тех пор прошло почти четыре десятилетия, и обстоятельства изменились.

В начале 1140-х годов около дюжины благородных христианских семейств из Саксонии по собственному почину принялись продвигаться в страну вендов, захватывая территории. Они вторгались в пограничные земли, известные как Саксонский рубеж, вытесняя вагров и полабских славян и строя крепости, отмечавшие пределы их приобретений. Следом за ними шли поселенцы-христиане: земледельцы и миссионеры. Крестьян-вендов выгоняли с исконных земель. Вождей вендов вынуждали подчиниться власти христианских баронов вроде Альбрехта Медведя, маркграфа Бранденбургской марки. Это само по себе было плохой новостью для вендов. Но в 1146–1147 годах, с новой вспышкой крестоносного энтузиазма, все стало намного хуже.

В марте 1147 года Бернард Клервоский посетил собрание князей во Франкфурте, созванное для обсуждения организационных вопросов, которые Конрад III должен был утрясти, прежде чем идти в Святую землю. Однако саксонская знать не желала присоединяться к своему королю и настаивала, что им лучше остаться дома и воевать с вендами. «Они имели своими соседями народы, преданные мерзости идолопоклонства, — пишет Оттон Фрейзингенский, — и приняли крест с намерением нанести войну тем народам». Вполне отдавая себе отчет в том, что папа Евгений, узнав о падении Эдессы, иначе представлял себе миссию крестоносцев, саксонцы стали носить крест в другой манере: «они… не нашивали крестов просто на платье, но носили его сверху на плаще».

Это было совершенно против правил, но не тот был человек Бернард Клервоский, чтобы отказываться от радикальных идей. Увиденное ему понравилось, и он тут же окунул перо в чернильницу, чтобы поддержать саксонцев в их праве вести священную войну не с мусульманами, но с вендами. В письме, напичканном библейскими аллюзиями и апокалиптическим пафосом, он объявил, что прибалтийские язычники одним уже тем, что живут на землях, приглянувшихся саксонцам, идеально соответствуют критериям врагов Христа, «которых, если позволите, христианский мир терпел слишком долго». Никакого мира или договора с этими людьми быть не должно, метал аббат громы и молнии. С ними нужно сражаться до тех пор, пока они не будут «крещены или истреблены». 13 апреля папа Евгений официально принял сторону Бернарда. Он издал буллу Divina dispensatione, предусматривающую такое же отпущение грехов и те же духовные привилегии участникам войн в Балтийском регионе, что были обещаны людям, вступавшим в войско Конрада и Людовика. И вот в июле 1147 года армии датчан и саксонцев вторглись на земли вендов и несколько месяцев жгли святилища и силком крестили пленных. Успеха они добились лишь частичного: плененные славяне равнодушно принимали крещение, благополучно выкидывали его из головы и снова возвращались к соблюдению языческих ритуалов. Через какое-то время вождь вендов, князь Никлот, согласился платить захватчикам дань в обмен на мир, заключив как раз такого рода сделку, к каким питал отвращение Бернард Клервоский. Как бы то ни было, в 1147 году крестоносцы открыли новый фронт. В следующие сорок лет вендов будут настойчиво крестить или истреблять, а их земли жадно делить между христианскими государствами, поучаствовавшими в уничтожении славянских племен. К 1180-м годам с вендами по большому счету было покончено. Но аппетит христиан к экспансии в Балтику под видом крестовых походов утолен не был. Христианские войны с языческими племенами и королевствами Балтики растянутся на целых триста лет.

Первая цель Второго крестового похода лежала далеко от страны вендов или Зиридов и еще дальше от Эдессы с Иерусалимом. На самом деле она находилась далеко на западе, на задворках материковой Европы — там, где континет сползает в пучины Атлантического океана. Это было королевство Португалия. Здесь в очередной раз активизировалась затянувшаяся война христиан-завоевателей с неверными. Важнейшим ее событием стал штурм Лиссабона, стоивший чудовищных усилий армиям крестоносцев, прибывших к стенам этого злосчастного города в июле 1147 года.

С начала XII века, когда в Галисии побывал Сигурд Норвежский, крестоносцы с севера и северо-запада христианского мира регулярно показывались на окраинах Пиренейского полуострова. В силу простого географического факта и необходимости пополнить запасы воды, прежде чем пускаться в путь вдоль берегов враждебной Андалусии, где правили Альморавиды, в Галисии останавливались все, кто путешествовал морем из северо-западной Европы в восточное Средиземноморье. В 1112 году флот английских пиратов-паломников, направлявшийся в Иерусалим, по пути сделал остановку в Галисии и был втянут в гражданскую войну между Урракой, дочерью почившего короля Кастилии и Леона Альфонсо VI, и ее мужем, Альфонсо I Воителем, королем Арагона.

В 1140-х годах, однако, святое воинство из холодных регионов римско-католического мира попадало на юг уже не волей случая, а во исполнение военных планов. Поощрял их в этом главным образом Афонсу Энрикиш, деятельный правитель Португальского графства, присовокуплявший к своему титулу эпитеты «Великий», «Основатель» и «Завоеватель». Афонсу приходился внуком легендарному Альфонсо VI по линии Терезы, одной из внебрачных дочерей старого рубаки. Графство Португалия, которым он в 1129 году, в возрасте около двадцати лет, стал править единолично, включало обширные земли вокруг прибрежного города Порту (Опорту). Это была нестабильная пограничная территория, зажатая между христианской Галисией сверху и королевством Альморавидов снизу. Цели перед собой Афонсу ставил амбициозные: расширить и укрепить свое графство и повысить его статус до королевства. Обе эти цели требовали помощи извне.

Благодаря твердой решимости и постоянным войнам против соседей — как мусульман, так и христиан, к 1143 году Афонсу удалось добиться признания права на корону. 25 июля 1139 года, когда он разгромил армию Альморавидов, солдаты приветствовали его как короля. Подписав 5 октября 1143 года Саморский договор, кузен Афонсу, король Леона Альфонсо VII, и представитель папы римского лишь подтвердили политическую реальность. Но превратить Португалию из растерзанной монархии в стабильное королевство было задачей посложнее, и успех дела во многом зависел от того, удастся ли привести к повиновению мусульманские города и крепости к югу от Порту.

Лиссабон, процветающий портовый город в устье реки Тежу (Тахо), расположенный в 300 километрах к югу от Порту и в 13 километрах от атлантического побережья, был самой крупной, прибыльной и стратегически важной целью этой кампании. Морские торговые пути связывали хорошо защищенный порт Лиссабона с Западной Африкой, а сухопутные, пролегающие по долине реки, — с материковой Европой. Восторженный английский клирик нормандского происхождения по имени Рауль оставил подробное описание битвы за Лиссабон, не преминув напомнить о предании, гласящем, что город в античные времена был основан самим Одиссеем. Рауль отметил, что в его дни город славился изобилием натуральных продуктов: рыбы и моллюсков, разнообразной птицы, цитрусовых и оливок, соли и меда, винограда и гранатов, а фиг там было больше, чем могли съесть шестьдесят тысяч семей местных жителей. Ранней весной река Тежу выносила на берег золотые самородки, и круглый год купцы привозили драгоценный металл из Африки. Лиссабон, признает Рауль, был «богатейшим торговым [городом] из африканских и большей части европейских».

Когда в 1146 году зазвучали призывы к крестовому походу, стало ясно, что он затронет Испанию, а не только Эдессу и Иерусалим. Впервые со времен Урбана папа римский обещал духовные привилегии крестоносцам, отправляющимся на войну на Пиренейский полуостров. Первый Латеранский собор, созванный в 1123 году Каликстом II, прямо постановил, что Крестовые походы в Испании и на Востоке — деяния равного масштаба. Папа Евгений был последователен: в апреле 1147 года он одобрил план короля Кастилии и Леона Альфонсо VII, который при поддержке генуэзцев собирался атаковать Альмерию, город на юго-востоке полуострова, с энтузиазмом поддержав стремление воевать с неверными повсеместно. Наступление началось летом того же года. Для многих крестоносцев как в самой Португалии, так и далеко за ее пределами завоевание Лиссабона казалось абсолютно адекватным откликом на призыв папы и своего рода закуской перед основным блюдом — восстановлением христианского владычества в Эдессе. В 1142 году Афонсу Энрикиш попытался и не смог взять Лиссабон, несмотря на помощь семидесяти кораблей «из Галлии», которые направлялись в Иерусалим. В 1147 году, однако, обстоятельства ему благоприятствовали. Из Марокко доходили вести, что государство Альморавидов переживает трудные времена, а их армии гибнут под натиском войск другой берберской секты — Альмохадов. Одновременно Европу охватывала лихорадка крестовых походов. И Афонсу рассудил, что пришло время нанести удар.

Зная об этом, тысячи будущих солдат-пилигримов в Англии, Шотландии, Рейнских землях, Фландрии и Нормандии собирались на войну, предполагая добираться до Святой земли не по суше, как Конрад и Людовик, но другим маршрутом — таким, который сулил им добычу побогаче. Они пойдут дорогой Сигурда Норвежского: отправятся в Святую землю на кораблях через западное Средиземноморье, по дороге промышляя грабежами. Многие из этих новых крестоносцев, особенно англичане, не принадлежали к аристократии, это были представители среднего класса, желавшие покинуть страну, раздираемую гражданской войной, которая длилась уже больше десяти лет. (Этот период вошел в историю как «Анархия».) Только некоторые из предводителей англичан, вроде Саэра из Арчела и Генри де Гланвиля, были благородного происхождения; другие командиры, такие как Симон из Дувра и братья Виэль из Саутгемптона, происходили из простых семейств. Этим людям нечего было отдавать в заклад местным монастырям, чтобы собрать деньги для похода на войну: грабеж по пути был для них гораздо более привлекательной — а на самом деле единственной — возможностью.

И вот 23 мая 1147 года десять тысяч солдат паломнической армии с Британских островов и из Нижних земель отчалили из Дартмура, что на южном побережье Англии, на ста шестидесяти четырех кораблях. Еще до отплытия они договорились соблюдать правила, призванные поддерживать дисциплину в войске, говорящем на множестве языков и набранном из разных королевств. «Они ввели очень строгие законы, такие, например, как жизнь за жизнь и зуб за зуб, — сообщал Рауль. — Они запретили выставлять напоказ дорогие одежды… Они постановили, чтобы женщины не показывались на людях… чтобы на каждом корабле был свой священник… чтобы каждую неделю по воскресеньям все исповедовались и причащались». 16 июня, совершив полное опасностей путешествие, во время которого неопытным морякам казалось, будто они слышат зов сирен, предвещающих им гибель, они прибыли в Порту. Там их встретил епископ города, потому что Афонсу уже двинулся на Лиссабон с армией, в которую, кроме всех прочих, входил и отряд португальских тамплиеров. Епископ прочел крестоносцам духоподъемную проповедь. Он разглагольствовал на темы, затронутые в булле Quantum praedecessores, и превозносил солдат за то, что они оставили «любовную ласку жен и нежные поцелуи младенцев, сосущих грудь», чтобы взять с собой лишь «мучительную память о своей родной земле». Их миссия, сказал он, стоит всей боли и страданий, потому что они «возвысят поверженную и распростертую церковь Испании; облекут ее запятнанное и изуродованное тело в одежды радости и утешения».

После нескольких недель в море это было именно то духовное окормление, что и требовалось крестоносцам. Освежившись и пополнив запасы, они подняли паруса и направились на юг, чтобы присоединиться к Афонсу у Лиссабона. У места назначения их приветствовало необыкновенное явление природы: казалось, в небе над ними сражаются черные и белые облака. С кораблей раздались громкие крики: «Узрите, Господь с нами! Наши враги будут повержены!»

Осада Лиссабона началась в самом конце июня с продолжительных боев между мусульманами, обороняющими пригороды, и крестоносцами, высаживающимися с кораблей в устье Тежу. Продлилась она три с половиной месяца, в течение которых христианское войско столкнулось с трудностями, знакомыми каждому поколению крестоносцев до них. В преддверии важной военной операции их предводители заключили с Афонсу договор, дающий им право, прежде чем передать город королю, вынести оттуда все ценное и захватить заложников ради выкупа. Затем они взялись за дело. 1 июля пехота, вооруженная пращами и луками, ворвалась в пригороды Лиссабона. Дома запылали. Мирные жители бросились бежать. Инженеры из лагеря крестоносцев — включая одного мастера, приглашенного из Пизы, — принялись строить осадные башни, осадные орудия — кошки и свиньи — и огромные петрарии, которые были способны бомбардировать стены со скоростью пять сотен камней в час. Саперы, вгрызаясь в землю, рыли тоннели, чтобы обрушить стены города. Всерьез обдумывалось строительство плавучей крепости из башен, установленных на соединенных друг с другом кораблях, дабы атаковать укрепления со стороны реки. У ворот выставили ночную стражу, чтобы круглосуточно блокировать входы и выходы из города. Гонцов, которым удавалось выбраться наружу, ловили, донесения изымали, а деморализованных горожан, выходивших из города, умоляя о пощаде и крещении в христианскую веру, посылали обратно, отрубив им руки.

Обстановка в осажденном Лиссабоне была чудовищной. Из-за краха государства Альморавидов и усиления марокканских Альмохадов спасательной экспедиции ожидать не приходилось, к тому же король Афонсу обеспечил нейтралитет всех близлежащих городов, либо послав туда войска, чтобы пригрозить им, либо заключив с ними соглашения. Защитники города неустанно устраивали вылазки из трех главных ворот Лиссабона, надеясь прорвать блокаду, но каждый раз с тяжелыми потерями отступали. Сжигание осадных машин всегда было надежным способом обороны, но инженеры позаботились об огнеупорности своих башен — они покрывали их сырыми бычьими шкурами и другими устойчивыми к огню материалами. Единственным эффективным оружием в арсенале горожан оставалась площадная брань. Они, писал Рауль, со стен «насмехались над нами и осыпали нас оскорблениями, объявляя нас достойными тысячи смертей». Крестоносцев подначивали сальными издевками: «Они дразнили нас многочисленными детьми, которые родятся дома в наше отсутствие, и говорили, что жены наши не будут горевать о нашей смерти, поскольку у них будет достаточно внебрачных детей». Они оскорбляли Деву Марию, а божественную природу Христа сделали предметом язвительных теологических спекуляций. «Кроме того, они глумились над крестом у нас на глазах, — писал Рауль. — И плевали на него, и вытирали им мерзость со своих задов, и, наконец, помочившись на него, как на что-то нечистое, они бросили его в нас».

К несчастью для жителей Лиссабона, осадные орудия и камни оказались куда действеннее слов. Решающим, однако, стал тот факт, что еще в начале осады крестоносцы захватили главные склады, где хранились продовольственные запасы города. Осаждающие питались «хлебом, вином и фруктами вдосталь», а все, на что могли рассчитывать горожане, — «объедки, выброшенные с кораблей [крестоносцев] и вынесенные волнами к их стенам». Когда пришла осень, голод и безнадежность сломили дух защитников Лиссабона. Во второй половине октября крестоносцы нанесли решающий удар, подорвав участок стены длиной в 60 метров. Потом с осадной башни опустили мост на уцелевшую часть защитных сооружений, и все было кончено. 23 октября осажденные запросили мира. Англичане, фламандцы и португальцы чуть было не передрались из-за прав на грабеж, но довольно скоро конфликт удалось уладить. Армия с воодушевлением предалась разбою, в процессе которого не обошлось без убийств. Одной из жертв стал мозарабский епископ Лиссабона, которому перерезали глотку. Затем Афонсу Энрикиш поднял над крепостью свой флаг, центральную мечеть освятили и превратили в церковь, и через два дня поток беженцев поспешил прочь из города в поисках утешения и новой жизни где-нибудь еще в маврской Испании. «Город был взят, сарацины убиты, проданы в рабство или изгнаны, и весь город от них очищен, поставлен [латинский] епископ, построены церкви и рукоположено духовенство», — писал позже хронист. Что ж, это было впечатляющее начало крестового похода, чья главная цель отстояла от места событий на 4000 километров.

С приходом зимы путешествия стали невозможны, и английские и фламандские крестоносцы устроились на зимовку в Лиссабоне в ожидании приветливого весеннего моря и свежего ветра, который перенесет их в Святую землю. Казалось, обстоятельства им благоприятствовали. Осажденная Альмерия, расположенная с другой стороны Пиренейского полуострова, почти одновременно с Лиссабоном сдалась королю Кастилии и Леона Альфонсо VII и его генуэзским союзникам. Новоявленные германские крестоносцы наносили первые, полные праведного гнева удары по прибалтийскому народу вендов. Сицилийский флот покорял мусульманские страны Северной Африки. Рауль, автор истории взятия Лиссабона, размышлял над незавидной судьбой, выпавшей на долю врагов Христа. «Когда мы видим город в руинах и взятую крепость… и когда мы видим их скорбь и плач, мы склонны сочувствовать их бедам… и сожалеть, что бич божественной справедливости еще не опущен», — писал он. Но голос Рауля был гласом вопиющего в пустыне, и сочувствия его было недостаточно. Воины Второго крестового похода продвигались по направлению к Эдессе, и на уме у них было одно лишь божественное возмездие.