Глава 14

Мечи отцов

С громкими криками люди со всех сторон стали требовать крестов…

Поздней весной в Европу прибыли эмиссары из Святой земли с плохими новостями. Они приехали из Иерусалима и Антиохии, но грустная история, поведанная ими, касалась графства Эдесского. Первое из государств крестоносцев и поставщик первых двух латинских королей Востока, Эдесса, годами вынуждена была противостоять турецким эмирам и атабекам всей Сельджукской империи. Под началом умелых правителей и под защитой святых реликвий, главными из которых были мощи учеников Христа, святых Фаддея и Фомы, графство сопротивлялось неприятелям почти полстолетия. Легенда гласила, что в городе Эдесса «не может жить ни еретик, ни еврей, ни язычник, и ни один тиран не может причинить ему вреда», поскольку, как только неверные нападут, вмешается святой Фома, и «враг либо уберется восвояси, либо заключит мир». Но теперь, похоже, святой Фома почивал крепким сном.

Осенью 1144 года Эдессу атаковал Имад ад-Дин Занги, суровый владыка Мосула и Алеппо. В конце ноября, когда граф Жослен II Эдесский пребывал в замке Турбессель на другом берегу реки Евфрат, Занги осадил столицу графства. Четыре недели он обстреливал город камнями из баллист. Четыре недели его саперы рыли туннели, чтобы ослабить башни и укрепления Эдессы. В канун Рождества город пал: обрушилась заминированная стена меж двух башен. Послы рассказывали леденящие душу истории о жестокой расправе над христианами-франками. Как позже писал Гийом Тирский, «войско бросилось со всех сторон в город и положило всех без различия возраста, состояния и пола». Женщины и дети в поисках спасения побежали в цитадель, но многие погибли в давке. Погиб и архиепископ Эдессы Гуго, командовавший обороной города.

Занги приказал прекратить кровопролитие и не стал стирать Эдессу с лица земли. «Когда он увидел город, то пришел в восхищение и подумал, что разрушать такое место было бы неразумно», — писал иракский хронист Ибн аль-Асир, однако взятие ее нанесло франкам серьезный удар. По словам послов, весь иерусалимский народ до самой глубины души потрясен ужасной болью и тоской потери. Они прибыли в старые королевства Запада умолять государей принять ответные меры.

Посланника, который привез папе весть о падении Эдессы, тоже звали Гуго, и был он епископом Джаблы. В пути его задержала зима — морское сообщение остановилось, и Гуго прибыл на Запад только в мае 1145 года. Папский двор пребывал в полном расстройстве. Уличная революция в Риме ненадолго вызвала к жизни республику со своим собственным популистским правительством, вдохновленным радикальными проповедями каноника из Ломбардии по имени Арнольд Брешианский, который осуждал богатство церкви и в принципе владение собственностью. Папский двор обосновался в 100 километрах к северу от Рима, в Витербо. Понтифика, в ту пору восседавшего на временном престоле Святого Петра, избрали только в феврале. В миру его звали Бернардо Паганелли, до избрания на папство он был епископом Пизы и цистерцианским монахом, а после взял себе имя Евгений III. Неприятностей у него было выше головы.

Своим возникновением Римская республика была во многом обязана тому, что чуть ли не на всем протяжении 1130-х годов Римская церковь пребывала в расколе: антипапа-аристократ Анаклет II находился в оппозиции к пользовавшемуся большей поддержкой Иннокентию II. Сторону антипапы держала небольшая, но воинственная партия, к которой принадлежал и Рожер II Сицилийский. Его поддержки Анаклет добился в обмен на официальное признание права Рожера именовать себя королем. Бóльшую часть схизматиков вернули в лоно церкви в 1139 году на Втором Латеранском соборе (на нем же Рожера отлучили от церкви за дерзость). Но и в середине 1140-х годов проблемы римской церкви не закончились. Непосредственный предшественник Евгения, Луций III, умер от ран, полученных в уличных боях с республиканцами-схизматиками в Риме. Бытовало мнение, что после его смерти Евгения избрали папой только лишь потому, что не нашлось никого другого, достаточно смелого или наивного, чтобы претендовать в такие темные времена на папскую тиару. Взойдя на престол, Евгений возложил на себя задачу отыскать великий проект (такой, как новый крестовый поход), способный сплотить западное христианство.

Но помимо единства Западной церкви и нахождения в Риме буйных республиканцев папу мучили и другие проблемы. Из Франции приходили вести о том, что проходимцы-проповедники вкладывают в головы добрых христиан опасные ереси. Самым известным и строптивым среди них был длиннобородый красноречивый демагог Генрих Лозаннский, беглый монах, который вот уже больше тридцати лет бродил босиком по Франции, убеждая людей отказаться от таких столпов христианской веры, как брак, крещение младенцев и причастие. Генрих был единомышленником печально известного Петра Брюи, который в 1130-х годах прославился тем, что рубил распятия и складывал из них огромные костры у церковных врат. За это он получил по заслугам: его самого сожгла разъяренная толпа. Но заблуждения Петра усилиями Генриха остались жить, и на долю Евгения как папы выпала задача искоренить их окончательно.

Волнения на Западе, однако, не заставили Евгения смотреть сквозь пальцы на беды Востока. Еще и до того, как весной 1145 года из Антиохии прибыл епископ Джаблы Гуго, Евгений принимал меры к защите латинского христианства и рассматривал союзы, которые могли бы усилить позиции франков как в Утремере, так и в Испании, где продолжались войны с Альморавидами. В апреле новоиспеченный папа выпустил одну из своих первых булл под названием Militia dei («Воинство Божие»), которой подтверждал поддержку тамплиерам и расширял ее, гарантируя военному ордену привилегии и налоговые льготы. Затем Евгений переключился на борьбу с Альморавидами в Испании и принялся рассылать письма с призывами к завоеванию Таррагоны, предлагая снять епитимью со всех христианских воинов, которые внесут свой вклад, сделав пожертвования военным орденам. Одновременно он рассматривал инициативы Армянской церкви, стремившейся упрочить связи с Западом.

Во всех его начинаниях Евгения поддерживал тесный круг одаренных, образованных церковных деятелей, к которому принадлежали аббат Клюни Петр Достопочтенный — критически настроенный, но полный энтузиазма исследователь мусульманских текстов и обрядов, руководивший первым переводом Корана на латынь и непосредственно наблюдавший за ходом войн в Испании, а также Оттон, епископ Фрейзинга, бывший цистерцианский монах, имевший политические связи в верхах — его сводный брат Конрад III был королем Германии. И все-таки ни один из них не повлиял на понтификат Евгения так сильно, как его наставник и советник Бернард Клервоский.

Впервые Евгений встретил великого аббата Бернарда около 1135 года в Пизе, и тщедушный харизматичный подвижник из Клерво произвел на него такое впечатление, что Евгений тут же вступил в орден цистерцианцев. Начав монашеское служение в монастыре Бернарда, позже он возглавил аббатство Святых Винченцо и Анастасия, известное как Тре Фонтане — «Аббатство трех источников», стоявшее на задворках Рима посреди малярийных болот. Восхождение Евгения на папский престол было для Бернарда и цистерцианцев и сюрпризом, и триумфом. Он стал первым членом ордена, удостоенным столь высокого сана, и первым папой-монахом после преемника Урбана II, клюнийца Пасхалия II. В письме с поздравлениями новому папе Бернард писал: «Когда я услышал об этом, то воспарил духом и простерся ниц, вознося благодарность Господу».

Оттого-то отклик Евгения на весть о падении Эдессы нес на себе отпечаток учения цистерцианцев в целом и личности святого Бернарда в частности. 1 декабря 1146 года папа издал буллу Quantum praedecessores («Cколь много предшественники»), которая явилась официальной реакцией на неурядицы на Востоке. Quantum praedecessores — это страстное воззвание к членам церкви еще раз взяться за оружие и, присоединившись к армиям нового крестового похода, выручить из беды своих многострадальных братьев, обосновавшихся в Святой земле. Евгений вовсю играл на ностальгии по временам первых крестоносцев, «особенно ревностных и мужественных воителей из королевства франков, а также из Италии, воспламененных жаром благодати», которые, собрав громадное войско, «не без пролития собственной крови, но воспомоществуемые божескою силою… очистили от языческой мерзости тот город, в котором Спаситель наш благоволил пострадать за нас». Упомянув Иерусалим, Евгений сообщает о падении Эдессы и о том, что архиепископ был убит, а «святые мощи преданы на поругание неверным и разбросаны». Папа требует, чтобы франки нового поколения

…препоясались мечом и выступили навстречу толпищам неверных, торжествующих в это время победу над нами… да возвеличится вами имя Христово и да сохранится неприкосновенной и незапятнанною ваша доблесть, превозносимая во вселенной.

Это была виртуозная риторика: папа обращался сразу и к благочестию, и к тщеславию рыцарского сословия, да к тому же бросал ему вызов, требуя доказать, что оно не стало слабее. Отказаться, как писал Евгений, значило признать, что «храбрость отцов оскудеет в их сынах». По всей Европе рыцари слушали истории о первых крестоносцах и воочию видели трофеи, которые те добыли на Востоке. По всему континенту церкви были полны реликвий и изящных вещиц, привезенных на Запад ветеранами. Типичный пример — реликварий из церкви в Ардре, в котором хранились волосы из бороды Христа, фрагменты Истинного креста и обломок Святого копия, обнаруженного в Антиохии, а также мощи святого Георгия. Едва ли отыскался бы в Европе человек, ни разу не видавший подобных реликвий, и Евгению это было хорошо известно. К тому же он понимал, что идею крестовых походов лучше всего подавать как уже семейную традицию — подвиг, прославляющий род и дающий возможность соблюсти пятую заповедь: почитай отца твоего и мать.

При этом булла Quantum praedecessores не просто играла на струнах сердца и обращалась к памяти предков. Евгений — так же как папа Урбан II в 1095 году — предложил откликнувшимся на призыв христианам щедрый пакет духовных благ: покровительство святой церкви «женам и детям, владениям и имуществу», иммунитет от судебного преследования и освобождение от уплаты процентов по долгам. Но дороже всего было следующее обещание папы: «Всякий, кто благочестиво предпринимает и совершит святое странствование или во время его умрет, получит разрешение от всех грехов, в которых покается с сокрушенным и уничиженным сердцем». Как образцовый цистерцианец Евгений уточнил, от каких именно грехов может потребоваться прощение. Повторяя близко к тексту формулировки, к которым прибегал Бернард Клервоский, составляя устав ордена тамплиеров, Евгений сделал акцент на бытовой невоздержанности светских рыцарей, которые не должны были «облачать себя в дорогие одежды или оснащаться чем-либо для собственной роскоши, брать гончих, или соколов, или что-либо еще, предвещающее блуд», и также не должны были «обращать внимания на разноцветную одежду или мех горностая, или золоченое, или посеребренное оружие». Поднимайтесь, призывал он их, и «вкусите плод вечного воздаяния». Буллу обнародовали 1 декабря 1145 года, а на весну был запланирован проповеднический тур. К тому времени, однако, первые, самые знатные крестоносцы уже выразили свою приверженность делу.

Говорят, что Алиенора, герцогиня Аквитанская, как-то раз назвала своего супруга, французского короля Людовика VII, «монахом, а не монархом». Сама она была неуступчивой, сногсшибательно красивой и политически проницательной наследницей жизнелюбивого и разгульного южного герцогства, протянувшегося от Бискайского залива через Пиренеи вглубь материка. В супруги ей достался привлекательный юноша с длинными волосами и приятными манерами. Однако служение церкви манило его больше королевской власти, и еще мальчиком Людовика отдали в Париже в школу, чтобы готовить к принятию сана. И только когда погиб его старший брат Филипп — лошадь принца споткнулась о свинью на дороге, сбросила всадника, и он расшибся насмерть, — Людовика забрали из школы и назначили наследником трона Капетингов, на который он и взошел, когда летом 1137 года скончался его отец Людовик VI. Но корона, увенчавшая его голову, никогда не шла ему так, как могла бы пойти митра или тонзура. При этом, говорят, он страстно любил Алиенору и ревновал ее, как дитя. Их брак был с самого начала обречен на трудности, и ничем хорошим это кончиться не могло.

Но в декабре 1145 года Алиенора все еще была королевой, а Людовик — королем Франции, и венценосная чета присутствовала на большом и роскошном Рождественском собрании в Бурже. То, что там произошло, в красках описал Одон Дейльский, один из капелланов Людовика, который составил подробную хронику деяний короля в конце 1140-х годов. Согласно Одону, Людовик, «созвав более обыкновенного епископов и баронов королевства, открыл им тайну своего сердца». Когда Людовик и Алиенора восседали на праздничных торжествах, король обронил несколько прозрачных намеков, демонстрировавших его интерес к делам на Востоке. Что последует дальше, стало понятно, когда бывший цистерцианский приор, а ныне епископ Лангра Жоффруа де ла Рош прочел напыщенную проповедь, в которой осудил захват Эдессы и «гордыню язычников» и призвал всех присутствовавших доказать свою верность королю, приготовившись сражаться за него и ради блага всех христиан. Речь его встретили с большим сочувствием, записал Одон. Назревало нечто грандиозное.

Неясно, дошла ли к Рождеству 1145 года булла папы Евгения до французского двора, или же, обратив взор на Восток, Людовик исполнял клятву, данную почившему брату Филиппу. Что бы ни было причиной, и папе, и королю Франции необходимость ответить на захват Эдессы казалась очевидной. К весне этот ответ был уже надлежащим образом согласован. 1 марта 1146 года буллу Quantum praedecessores огласили повторно, и в этот раз она была адресована лично Людовику и его подданным. Пока булла распространялась по французскому королевству, вовсю шла подготовка собрания, которое будет сильно напоминать Клермонский собор 1095 года. За две недели до Пасхального воскресенья великое множество людей съехалось в Везле, что в северной Бургундии. В поле недалеко от города установили деревянный помост. 31 марта Людовик VII взошел на него, украшенный крестом крестоносца. Рядом с ним маячила изможденная, но безошибочно узнаваемая фигура Бернарда Клервоского, готовившегося произнести главную проповедь в своей жизни.

В Везле не было места ни чудесам, ни случайности. Точно так же как в Клермоне пятьдесят один год назад, все произошедшее было тщательно спланированным представлением: Бернард выступил с воодушевляющей речью, освещающей темы, с которыми широкую публику уже познакомила папская булла, и народ реагировал с энтузиазмом. Толпа собралась готовая к духоподъемной речи — и даже жаждущая ее, — и Бернард публику не разочаровал: он устроил представление, которого народ желал, вселил в собравшихся праведный гнев, а затем наделил крестами всех, кто решил присоединиться к походу короля Людовика. Потом об этой бурной вспышке спланированной спонтанности по всему королевству рассказывали вербовщики и проповедники. «Когда этот божественный оратор [то есть Бернард], по своему обычаю, распространил росу небесного слова, со всех сторон и все подняли крики, требуя: "Крестов, крестов!"» — писал Одон. Затем аббат, «не столько раздавая, сколько осыпая крестами, заранее изготовленными, должен был, наконец, разорвать свою одежду и, сделав новые кресты, продолжал наделять ими по-прежнему». Это действительно была картина, способная вдохновить на новую авантюру: известный аббат — «скрывавший отважный дух в теле слабом и наполовину умершем» — буквально, подобно святому Иакову, разрывал на себе одежду. С этого момента началась активная подготовка к крестовому походу, возглавят который уже не князья, но короли и королевы. Дух времени отражает народная песенка на старофранцузском языке. «Кто с королем в поход пойдет, тому не страшен ад! Ангел Господень заберет их сразу в райский сад», — гласил припев, а в куплете утверждалось, что «желает Бог, чтоб на турнире сошлись друг с другом Рай и Ад».

Раззадорив французов в Везле, святой Бернард отправился во Фландрию и Рейнские земли, чтобы оповестить народ о новом крестовом походе и сотворить парочку чудес: он, например, побеседовал со статуей Девы Марии и исцелил несколько сотен слепых, глухих и калек; вылечил маленькую девочку с иссохшей рукой, а одного человека так и вовсе воскресил из мертвых. В пути Бернард не переставал строчить письма, что помогало ему убеждать людей даже там, куда он не мог добраться со своими проповедями. Послание народу Англии выглядело чем-то средним между лестью и отповедью. «Как вы поступите, отважные мужи?» — вопрошал он, предупреждая англичан о нависшей над Иерусалимом угрозе:

Отдадите ли псам святыню и бисер свиньям? Сколько грешников снискали там слезным покаянием отпущение грехов, после того как языческая мерзость была вычищена мечом ваших отцов!.. Что же, однако, подумать, братия? Уже не умалилась ли десница божия или сделалась бессильною, если она для сохранения и восстановления своего наследия обращается к столь презренным червям?

В другом письме он уговаривал князя Владислава и народ Чехии поверить, что крестовый поход — это «возможность, которая не повторится. Я прошу и советую поставить дело Христово прежде всего остального». Крестовый поход, как объяснял он, должен начаться на Пасху 1147 года — и времени терять нельзя.

Однако уже тогда было ясно, что некоторые ретивые крестоносцы просто не в состоянии дожидаться наступления Пасхи 1147 года. В месяцы, предшествовавшие Первому крестовому походу, самочинная проповедь среди простого народа и воинствующий фанатизм слились воедино, сумев растравить толпу черни, которая пошла крушить всех иноверцев, что попадали ей под руку. Жесточайшее насилие обрушилось тогда на Рейнские земли, и теперь, полвека спустя, все повторилось. Кроме Бернарда по долине Рейна разъезжал еще один французский проповедник-цистерцианец по имени Рауль, демагог, распалявший в массах пыл к крестовым походам, подавая его под соусом вековой неприязни к евреям. Бернард испытывал к Раулю едва сдерживаемое презрение и в раздражении писал архиепископу Майнца, жалуясь на Рауля, — это, мол, «человек, лишенный разума и всякой скромности! Человек, чья глупость всему миру за версту видна!» Но в середине лета 1146 года мощная харизма и прискорбно популистский посыл Рауля заглушили жалобы аббата. И опять, в который уже раз, евреи Рейна ощутили на себе неприкрытую ярость орд крестоносцев.

Иудейский автор Эфраим Боннский вел записи о зверствах, совершенных по наущению Рауля. В числе прочего он вспоминает, как неистовый проповедник призывал христиан: «Отомсти за Распятого врагам, что пред тобою, а затем иди воевать с магометанами». В результате в Майнце, Кельне, Шпайере, Вормсе и в других городах в дома евреев вламывались, их самих убивали, калечили, избивали, ослепляли и грабили. Саймону из Трира размозжили голову давильным прессом. Мине из Шпайера отрезали уши и большие пальцы. Бернард Клервоский в ярости скрежетал зубами, наблюдая, как Рауль собирает вокруг себя всякое отребье. «Три вещи я нахожу самыми предосудительными в нем, — писал он, — неразрешенное проповедование, неуважение к власти епископов и побуждение к убийствам». Иудеев необходимо обращать в истинную веру, а не убивать, считал Бернард. Вряд ли это могло утешить жертв, особенно тех несчастных, которые предпочли самоубийство насильственному крещению от разнузданных банд крестоносцев — как поступила девушка по имени Гутальда из Эшенбурга, которая утопилась, лишь бы не отступить от своей веры. Но в конце осени Бернарду удалось поймать Рауля в Майнце. Аббат крайне строго выбранил проповедника и «наседал на него до тех пор, пока тот не обещал подчиниться и вернуться в монастырь». Лишившись зачинщика, сторонники Рауля пришли в негодование, и от бунта их удержало лишь вынужденное уважение к праведности Бернарда. Но Бернарду, как минимум, удалось остановить оргию антисемитского насилия, которая грозила стать совершенно чудовищной, и доказать свое умение внушать уважение не только светским вельможам, которых папа поручил привлечь к делу, но и массам рядовых крестоносцев.

Величайший из вышеупомянутых вельмож поддался чарам Бернарда на Рождество 1146 года в Шпайере. Конрада III избрали королем германцев (или, иначе, королем римлян) в 1138 году. Несмотря на то что он никогда не короновался как император Священной Римской империи, Конрад был самым могущественным монархом Западной Европы, и под его влиянием и управлением находились земли от Дании на севере до Ломбардии на юге и от границы с Францией на западе до Венгрии на востоке. Если бы он поддержал новый крестовый поход, это могло бы серьезно помочь делу. Как обычно, Бернарду Клервоскому задача оказалась по плечу. Как писал сводный брат Конрада, Оттон Фрейзингенский, Бернард произвел сильнейшее впечатление на Рождественское собрание и «склонил к принятию креста короля вместе с Фридрихом, сыном его брата, другими князьями и именитыми людьми, делая притом явно и скрыто многие чудеса».

Это было потрясающее достижение, которое говорило не только о таланте Бернарда лично вдохновлять великих и славных, но также и о его навыках дипломата высочайшего уровня. Германия была политически раздробленна, и чтобы Конрад смог покинуть королевство, отправившись в долгое и опасное путешествие, из которого рисковал не вернуться, Бернарду пришлось убедить других правителей, что они должны либо присоединиться к королю, либо не вмешиваться и позволить ему удалиться с миром. Важнее всего было уговорить Вельфа VI Баварского — самого опасного политического соперника Конрада — отправиться в крестовый поход на Восток вместе с королем. Но Бернарду удалось не только это, сообщает Оттон Фрейзингенский: аббат к тому же умудрился привлечь на свою сторону группу раскаявшихся преступников, ранее вообще ни в чем хорошем не замеченных. «Удивительно сказать, но даже большое число воров и разбойников явилось туда же с обетом, так что всякий здравомыслящий человек не мог не признать в такой внезапной и необыкновенной их перемене действия перста божия», — написал он.

Наконец все было готово. К весне 1147 года, когда Бернард сворачивал свой проповеднический тур, он успел установить мир в Германии, убедить отправиться на Восток двоих самых могущественных монархов Европы — они станут первыми крестоносцами королевской крови после Сигурда Норвежского, — завладеть умами рыцарей и обычных паломников, ищущих спасения, совершить без преувеличения сотни чудес, написать столько же писем и заработать такую известность, что порой ему доводилось подвергаться нешуточной физической опасности со стороны толп обожателей, сбегавшихся на него посмотреть. Единственное, чего он не сделал, так это не поехал в Утремер лично. Бернард всегда считал, что его Иерусалим — в Клерво, да и вряд ли аббат, который настойчиво смирял плоть, пережил бы путешествие на Восток. Он отдал много сил и посвятил значительную часть жизни проповеди крестового похода, но сам лично неверных с близкого расстояния так и не увидел.

Зато их увидят другие. На Пасху 1147 году армии, подобных которым не было вот уже больше пятидесяти лет, помолились на дорожку, попрощались с родными, вручили свое имущество попечению церкви, а свои души Господу Всемогущему и на кораблях, лошадях и на своих двоих отправились спасать Иерусалимское королевство. Не все из них до него доберутся, а многие из добравшихся пойдут кружными путями, сталкиваясь с массой опасностей, новых и старых. К тому же Восток окажется не совсем таким, каким они его себе представляли. Так или иначе, спустя полвека Второй крестовый поход двинулся по стопам Первого. С падения Эдессы прошло два с половиной года. И одному только Богу было известно, что за подвиги и страдания ждали этих крестоносцев впереди.