Глава 13

Мелисенда Великолепная

Вы должны браться за великие дела и, хоть вы и женщина, действовать должны, как мужчина…

В середине лета 1131 года Мелисенду, старшую из четырех дочерей Балдуина II, призвали к смертному одру отца. Старый король, слабеющий день ото дня, ждал ее во дворце патриарха на территории храмового комплекса Гроба Господня, одетый в монашескую рясу. Несколькими днями ранее, когда Балдуин понял, что смертельно болен, он отказался от атрибутов королевской власти и попросил слуг подыскать ему удобное помещение как можно ближе к гробнице Христа. Он принес монашеские обеты и надел монашеские одежды в надежде повысить свои шансы на загробную жизнь. «Он очень надеялся, что тот, кто победил смерть… разделит с ним свое воскрешение», — писал Гийом Тирский. Но Балдуин не окончательно выбросил из головы мысли о земном царстве: у него были серьезные планы на будущее его короны и семьи — и двадцатишестилетняя Мелисенда скоро об этом узнает.

У Мелисенды было три сестры — Алиса, Годерна и Иовета, — и все они, каждая по-своему, станут значимыми фигурами в династической политике латинских государств Востока. Незадолго до описываемых событий Алиса вышла замуж за Боэмунда II Антиохийского, но почти сразу овдовела — в возрасте всего двадцати трех лет Боэмунд погиб, сражаясь с турками Данышменда в Анатолии. В бою ему отрубили голову, которую затем отослали в подарок багдадскому халифу. Годерна была еще не замужем, но через несколько лет и она станет одной из заметнейших женщин Утремера. Младшей сестре, Иовете (Иветте), сулили будущее в монастыре, но судьба ее с самого детства не баловала. В пятилетнем возрасте Иовету отдали в заложницы по условиям договора об освобождении ее отца, томившегося в плену у сына Иль-Гази Тимурташа. Несчастного ребенка забрали из семьи и держали в почетном заточении в ожидании выкупа, который должен был заплатить Балдуин. Девочки появились на свет в непростые времена, и обстоятельства закалили их характер. Наполовину латинянки, наполовину — со стороны усопшей матери Морфии — армянки, все они были выдающимися личностями второго поколения франкских поселенцев Святой земли. Их переплетающиеся судьбы позволяют воочию увидеть, как нарастающие трения и усобицы охватили Латинский Восток тогда, когда деяния первых крестоносцев начали уходить из памяти живых в область легенд и преданий.

Мелисенда прибыла к постели отца в сопровождении супруга Фулька и их малолетнего сына. Она послушно вышла за Фулька замуж сразу по приезде его в Святую землю в 1129 году, выполнив свою часть сделки, заключенной с анжуйским графом перед Крестовым походом на Дамаск. Пара, также не медля, произвела на свет наследника, которого ожидаемо назвали Балдуином. В этот момент Мелисенда могла бы исчезнуть с политического небосклона: как средство передачи королевской власти сперва через замужество, а затем через рождение ребенка свой долг перед королевством она исполнила. Но Мелисенда была не из тех, кто уходит не прощаясь. К тому же в начале XII века правление королев не считалось чем-то из ряда вон выходящим: английский король Генрих I, скончавшийся в 1135 году, оставил корону своей дочери (и невестке Фулька) Матильде; король Кастилии и Леона Альфонсо VI передал корону через дочь Урраку; Сицилией по малолетству Рожера II умело правила его мать Аделаида. Царствование особ женского пола еще не вызывало той иррациональной антипатии, как в позднем Средневековье, и Балдуину оно тоже показалось прекрасной идеей. У смертного одра короля Мелисенда, Фульк и их маленький сын узнали, что умирающий монарх собирается перевернуть королевство с ног на голову.

Когда Фулька приглашали в Святую землю, все понимали, что граф Анжуйский приезжает в расчете на корону. Но в последний момент Балдуин уклонился от выполнения обещанного. Вместо того чтобы отдать трон Фульку, он объявил, что Иерусалимом после его смерти будет править вся семья целиком: Фульк, Мелисенда и, когда придет время, маленький принц. Это предложение было далеко не таким заманчивым, как то, что сделали Фульку первоначально, но старый король был вправе поступать, как считал нужным. Итак, в последний момент он передумал и вскорости умер, оставив этот мир 21 августа 1131 года. И уже через три недели, 14 сентября — в день Крестовоздвижения, патриарх Иерусалима Вильгельм Малинский короновал Фулька и Мелисенду в Храме Гроба Господня. Юный Балдуин был еще слишком мал, чтобы принимать участие в церемонии, которая к тому же нарушала традицию короновать монархов в Вифлееме в день Рождества Христова. В этот раз все было иначе: и место, и дата, и порядок. Как именно должна работать эта двуглавая — а в перспективе и трехглавая — монархия латинского королевства и зависимых от него государств, было неясно. Как писал дамасский хронист Ибн аль-Каланиси, «после смерти Балдуина среди франков воцарились смятение и беспорядок».

Фульк взошел на трон Иерусалима, отчетливо представляя себе, как собирается править, и начал он с почти полной зачистки среди приближенных. Описывая происходящее из далекой Нормандии (пусть в сотнях тысяч миль от места событий, зато из местности, жители которой были прекрасно знакомы с методами и средствами правления Фулька), хронист Ордерик Виталий рассказал о крутых переменах, наступивших после восшествия на престол нового короля:

На правах нового владыки он исключил из своих советников старших баронов, которые с самого начала настойчиво бились с турками и помогали Готфриду и двум Балдуинам захватывать города и крепости, и заменил их чужаками из Анжу и другими неопытными новичками…

Вследствие этого распространилось великое недовольство, и бароны с чрезвычайной строптивостью ожесточились против человека, который так беспардонно лишал их должностей. Долгое время… они, которые должны были бы объединиться для обуздания язычников, использовали свой боевой опыт, чтобы терзать друг друга.

Фульк привез в Утремер собственных чиновников, кастелянов и священнослужителей и — что объяснимо, пусть и не дальновидно — создал из анжуйцев тесный круг поддержки трона, куда ветеранов, судя по всему, не допускали. Король совершенно не доверял людям, каким-либо образом связанным с нормандцами, — неважно, приехали ли они непосредственно из Нормандии или принадлежали к клану Готвилей, правивших Апулией, Калабрией и Сицилией, как Боэмунд I, Танкред и другие известные крестоносцы. С первых дней правления Фулька анжуйцев всячески продвигали, а нормандцев и людей, связанных с семьей Монтлери, членом которой был Балдуин, понижали. Вдобавок Фульк попытался обойти последнюю волю тестя и отстранить от власти королеву Мелисенду Иерусалимскую и ее сестру Алису Антиохийскую.

В 1130 году внезапно овдовевшая Алиса навлекла на себя гнев своего отца Балдуина II, узурпировав власть в северном княжестве, которым она собиралась править от имени Констанцы, своей двухлетней дочери от Боэмунда II. В попытках доказать, что может укрепить границы Антиохии — пусть не выступая во главе войска, а дипломатическими средствами, — Алиса делала авансы самым ярким сельджукским правителям региона, прежде всего Имад-ад-Дину Занги, атабеку Мосула и Алеппо, темнолицему, седоволосому воину лет пятидесяти, к которому и враги, и союзники относились с восхищением, смешанным с изрядной долей опаски. Гийом Тирский много лет спустя слыхал, что княгиня преподнесла Занги в подарок белоснежного иноходца вместе с серебряной уздечкой и шелковым чепраком. Может, Занги и пришелся по нраву великолепный боевой конь, но отца Алисы этот подарок привел в ярость. Взяв с собою Фулька, король пошел войной на Антиохию. Граждане города распахнули ворота и вынудили Алису припасть к ногам отца, умоляя его о пощаде. Недовольный Балдуин выслал дочь из столицы, оставив ей лишь Лаодикею и Джаблу — два портовых города княжества, и взял власть в Антиохии в свои руки.

Однако после смерти Балдуина и коронации Фулька Алиса решила попытать счастья еще раз. «Крайне зловредная и изворотливая женщина», — осуждающе говорил о ней Гийом Тирский; но и он признавал силу общественного мнения, которое внезапно склонилось на сторону Алисы, а также и обеспокоенность, которую знать с самого начала испытывала относительно Фулька. «Княгиню Антиохии», как она сама себя называла, в ее притязаниях на власть поддержали Понс Триполийский и новый граф Эдессы Жослен II — оба они лихорадочно пытались сохранить определенную степень независимости в делах своих графств. Чтобы привести всех троих к повиновению, Фульку пришлось применить военную силу и дать Понсу бой, заставив графа Триполи покориться. Кроме того, Фульк установил в Антиохии прямое королевское правление, назначив констеблем Райнальда Мазуара. Подобное отсутствие единства было крайне необычным для латинян. Хронист из Дамаска Ибн аль-Каланиси с удивлением заметил, что «среди них [франков] поднялся спор, хотя это и было не в их привычке, и произошла схватка, в которой легло множество из них». Но этим проблемы Фулька не исчерпывались. Не успел он привести в чувство Антиохию и Триполи, как, вернувшись в Иерусалим, обнаружил, что в королевстве зреет новый заговор — на этот раз в пользу его собственной жены Мелисенды.

Размышляя о событиях 1130-х годов, трудно не прийти к выводу, что бóльшую часть своих бед король навлек на себя сам. В уверенности, что теперь, когда тело достопочтенного старого короля покоится в усыпальнице у подножия Голгофы, никто не сможет заставить его выполнить последнюю волю Балдуина, он наплевал на приличия и с первых дней царствования пытался отстранить Мелисенду от власти. Но и Мелисенда была не проста, да и недостатка в сторонниках не имела. За свою беспардонность Фульк был вознагражден бунтом, возглавили который два знатнейших аристократа латинского королевства: высокородный Гуго Ле Пюизе, граф Яффы, и Ромен Ле Пюи, бывший сеньор Трансиордании (или Заиорданья), территории к востоку от Иерусалима на противоположном берегу реки Иордан.

Если верить скандальной истории, которую несколько десятилетий спустя поведал миру Гийом Тирский, все началось с того, что Гуго Ле Пюизе — молодой высокий красавец, мастерски владевший мечом, — по слухам, завел интрижку со своей троюродной сестрой Мелисендой. «Поговаривали… что граф… был в слишком близких отношениях с королевой, и тому, похоже, было много доказательств, — пишет Гийом, не уточняя, что это за доказательства такие. — И вот, охваченный супружеской ревностью, король, как говорят, затаил страшную злобу на этого человека». Эта романтическая байка — не более чем пустые пересуды. В основе недовольства Гуго лежало вовсе не сексуальное влечение к кузине, но серьезная озабоченность действиями нового короля, старавшегося оттеснить королеву от трона и пренебрегавшего интересами рода, к которому принадлежали и Мелисенда, и Гуго.

Развязка наступила в 1134 году, на собрании haute cour (высокого суда, где заседали самые влиятельные бароны Иерусалимского королевства), когда верный королю Вальтер Гранье, сеньор Кесарии, прилюдно обвинил Гуго в том, что тот замыслил покушение на жизнь Фулька. Желая отстоять свою честь, Гуго вызвал Вальтера на поединок, но в назначенное время на него не явился — скорее всего, под давлением жены Эммы (Вальтер приходился ей сыном от первого брака). Гуго был признан виновным заочно, на что отреагировал глупейшим из возможных способов: отплыл в принадлежавший Фатимидам Аскалон и подписал с мусульманами договор, согласно которому те должны были выступить на стороне Гуго в войне с королем Иерусалима. Почти сразу после этого ударные отряды Фатимидов «вторглись в наши земли с необычной дерзостью и бесцеремонностью», как писал Гийом Тирский.

Подобно княгине Алисе, которая перестаралась, заискивая перед Занги, Гуго Ле Пюизе попался в ловушку собственной опрометчивости, прогневив своего сеньора. Фульк отбросил аскалонцев, а затем осадил Гуго в Яффе, и тот был вынужден немедленно капитулировать, поскольку жители города отказались воевать против своего короля. Гуго лишили графства и осудили на три года изгнания. Ему повезло уйти живым — но, увы, ненадолго. Чтобы устроить свои дела перед тем, как отплыть на Запад, Гуго отправился в Иерусалим, где однажды вечером уселся играть в кости на улице, известной своими скорняжными лавками. Там-то на него и напал бретонский рыцарь, который чуть было не зарезал его насмерть. Гуго оправился в достаточной мере, чтобы покинуть королевство, но умер, едва добравшись до Апулии, где король Рожер II Сицилийский даровал ему убежище и земельные владения.

Фульк снова попал под удар. Отрицая какое-либо участие в нападении, он приказал изувечить рыцаря, обнажившего клинок, — причем запретил палачам отрезать жертве язык, чтобы не говорили, будто король хочет заткнуть ему рот. Но Фульк не смог повлиять на мнение общественности, которая — справедливо или нет — обвиняла его в гнусном нападении на человека благородных кровей. К тому же король не мог не замечать, что его попытки выдавить Мелисенду из активной политики навлекли на него самого неприятности, без которых он вполне мог обойтись. Не считая угрозы гражданской войны, над его головой нависла масса других опасностей: Фатимиды явно не отказались от своих намерений атаковать королевство с юга, на северные княжества Антиохию и Эдессу со стороны Мосула и Алеппо наседал атабек Занги, а со стороны Анатолии и Киликии — византийский император Иоанн II Комнин. Фульк, наконец, понял, что борьба с женой и ее группой поддержки лишь отвлекает его от по-настоящему важных государственных дел. В 1135 году он пошел на попятную и согласился править в тандеме с ней, как того и хотел Балдуин II. Это был неожиданный поворот. «Король стал так покорен жене, что, если раньше он возбудил в ней гнев, теперь он его усмирил, — продолжает Гийом, — и даже во второстепенных делах он не принимал никаких мер без ее ведома и содействия».

Мелисенда наконец заняла свое законное место рядом с супругом — подписывала указы, участвовала в принятии политических решений, а в 1136 году она родила второго сына, которого назвали Амори, — и Иерусалим преобразился. Молодое королевство, в котором второе поколение франкских колонизаторов смешивалось с новоприбывшими с Запада, где христиане всех конфессий сосуществовали с евреями, арабами, сирийцами и турками, изменилось до неузнаваемости — и во многих местах в буквальном смысле было построено заново. Постепенно, год за годом, менялся его облик. Отражая реальность, в которой друг с другом активно взаимодействовали купцы, ремесленники, художники и паломники из Персии, Византии, Египта и всего Средиземноморья, произведения искусства и зодчества, созданные по заказу Мелисенды и Фулька, порой просто ошеломляют.

Блестящий пример искусства эпохи крестоносцев, относящийся ко временам правления Мелисенды, — небольшая, роскошно оформленная книга, известная как «Псалтирь Мелисенды»: религиозный справочник, в который входит литургический календарь и тексты псалмов. Изготовили его в мастерской при храме Гроба Господня — вероятно, Фульк заказал его в подарок Мелисенде, чтобы сгладить разногласия между супругами. Своим потрясающе роскошным исполнением книга обязана смешению культур, царившему в королевстве крестоносцев. Псалтирь, сохранившаяся до наших дней, — это буйство цвета и воплощение мастерства: страницы манускрипта заполнены аккуратным рукописным текстом на латыни с изящными буквицами, медальонами со знаками зодиака, яркими иллюстрациями, на которых запечатлены евангельские сюжеты; на золотом листе начертаны изречения на греческом. Обложка псалтири сделана из пластин слоновой кости, украшенных искусной резьбой, которая изображает сцены из жизни царя Давида, животных, разрывающих друг друга на части, а также воинов, олицетворяющих добродетели: они жестоко расправляются с другими воинами, которые, очевидно, олицетворяют собой пороки. Все это было скреплено вышитой шелковой лентой. Над псалтирью трудились от четырех до шести выдающихся художников под руководством обучавшегося в Греции мастера по имени Василий, чей стиль испытал на себе франкское, итальянское, византийское, англо-саксонское и исламское влияние и чья мастерская задавала высочайшие стандарты каллиграфии, переплетного дела, работы по металлу, чистописания и вышивки.

Но книги были далеко не единственным, что изготавливалось в Иерусалиме во времена Мелисенды. Богатые и влиятельные пилигримы привозили с Ближнего Востока на латинский Запад религиозные артефакты: где-то в начале правления Мелисенды и Фулька монастырь Святого Гроба Господня, расположенный в германском Денкендорфе, направил в Иерусалим эмиссаров за щепками от Истинного креста. Фрагменты креста с разрешения Иерусалимского патриарха прибыли в Баварию в удивительном реликварии из позолоченного серебра, сделанном в форме двуплечего креста (который называют еще crux gemina); крест был усыпан жемчугом, аметистами и драгоценной крошкой камня Голгофы. Кроме того, из государств крестоносцев на Запад привозили набивные ткани с восточными узорами и кувшины для напитков, отлитые в форме свирепых зверей и фантастических тварей. Диковинки, прибывавшие из Святой земли, частенько копировали в европейских мастерских, что только разжигало аппетит публики к экзотике.

Не ограничиваясь изготовлением изящных безделиц и предметов роскоши, в Иерусалиме запустили ряд крупных строительных проектов. Некоторые — например, масштабное расширение Госпиталя Святого Иоанна, которое шло с 1140 по примерно 1155 год, — оплачивались не из королевской казны, однако бóльшую часть работ финансировали король с королевой. По указу Мелисенды в Иерусалиме построили несколько крытых рынков. Тот из них, что располагался неподалеку от Госпиталя Святого Иоанна и Гроба Господня, занимал три параллельные улицы, забитые лавочками, теснящимися под сводчатыми проходами. Там была Улица трав, Улица плохой стряпни и Крытая улица. Купол Скалы на Храмовой горе (или, как называли его крестоносцы, Храм Господень) — перед тем как в 1141 году освятить его и передать капитулу каноников-августинцев — отремонтировали и заново отделали. Во время Первого крестового похода Купол Скалы ограбили подчистую: Ибн аль-Асир слышал, что в 1099 году оттуда вынесли все золотые и серебряные канделябры, и трофеев было взято «без счета». Теперь мечеть превратили в церковь, завершив проект, начавшийся более пятнадцати лет назад, — и Мелисенда позаботилась, чтобы былое великолепие не позабылось. Особое внимание она уделила обновлению мозаики внутри храма и приказала, чтобы вокруг камня Основания, одетого в мрамор, поставили декоративную кованую решетку. Неподалеку построили небольшой восьмиугольный баптистерий (сегодня известный как Куббат аль-Миарадж); его увенчали маленьким куполом, стоящим на тридцати двух невысоких колоннах с резными капителями.

Примерно в то же время к востоку от Храма, в Вифании, стоявшей на склоне Елеонской горы в двух с половиной километрах от городской стены, Мелисенда основала женский монастырь. Это было место почитания святого Лазаря, при чьей предполагаемой гробнице стояла известная паломническая церковь, и богобоязненные путешественники веками стекались сюда. Теперь на этом месте появился прекрасный новый монастырь и еще одна церковь — и то и другое было построено во славу Господа Всемогущего и для удобства младшей сестры Мелисенды Иоветы, которая приняла постриг в монастыре Святой Анны, а в 1144 году стала аббатисой монастыря Святого Лазаря. Мелисенда так щедро спонсировала монастырь сестры, что он сделался самым богатым во всем королевстве. Согласно Гийому Тирскому, усилиями королевы монахиням был обеспечен непрерывный поток «одеяний, драгоценностей, потиров, книг и другой церковной утвари». Гийом, который видел монастырь Святого Лазаря завершенным, подчеркивает, что защищала его мощная башня «из обтесанного и отполированного камня», делая его «неприступной для врагов крепостью».

Судя по всему, в 1130–1140-х годах Иерусалим представлял собой одну большую строительную площадку. Но не было стройки крупнее и важнее, чем реконструкция Храма Гроба Господня. Планы по преображению храмового комплекса в центре христианского мира разрабатывались, видимо, с 1130-х годов: такими они были масштабными и грандиозными. Хотя ремонт храма после его разрушения «безумным халифом» аль-Хакимом в 1009 году привел место в божеский вид, в первые десятилетия франкской оккупации замыслы обрели новый размах. Планировалось соединить ротонду, окружающую Гробницу, со строением, укрывающим Голгофу, и с часовней, отмечающей место «темницы Господней». В храме появились новые хоры, апсида и неф, а также несколько новых часовен. Над хорами воздвигли новый купол. Гробница Готфрида и двух Балдуинов была теперь видна сразу от входа в новое здание с южного подворья. Двери, открывающиеся во двор, увенчали романскими арками, типичными для старого латинского мира, над порталами поместили декоративные каменные перемычки с вырезанными на них изображениями страстей Христовых в переплетении ветвей и листьев. Общая картина должна была показаться знакомой всем франкским паломникам, ходившим когда-либо в Сантьяго-де-Компостелу и видевшим возведенные вдоль пути бесчисленные храмовые комплексы в романском стиле. Но декоративные детали колонн и перемычек, дверных проемов и окон, мозаики и икон были совершенно разнородными: византийские, латинские, арабские и сирийские мотивы сплетались здесь воедино, создавая удивительный и неповторимый стиль эпохи крестоносцев. И пусть он был не настолько новаторским, как парящая готика, которая к середине XII столетия расцветет во Франции, но впечатление производил. Работы по возведению нового гигантского храма стартовали в начале 1130-х годов, и, вероятнее всего, 15 июля 1149 года, когда в городе проходил парад в честь пятидесятилетия взятия Иерусалима солдатами Христа, строительные леса с него еще не убрали.

Пока разрабатывались планы грандиозной перестройки храмового комплекса, Фульк и Мелисенда начали возводить крепости в Иерусалимском королевстве и за его пределами. Так, в Утремере появилось кольцо укреплений: одни, а именно Ибелин, Бланшегар и Газа, окружили Аскалон, оплот Фатимидов; другие охраняли приграничные владения крестоносцев на восточном берегу реки Иордан, а третьи стояли на подходах к Дамаску. Были среди них как небольшие сторожевые башни, снабжавшиеся водой из подземных цистерн, так и защищенные стеной постройки достаточного размера, чтобы там можно было разместить стражу и рейдерские отряды. К 1160 году они выросли в огромные круглые в плане прибрежные и горные крепости, вмещавшие уже самые настоящие казармы. Одна из первых крепостей, построенных при Фульке и Мелисенде, стояла в Бейт-Джибрин (Бейт-Гуврин), древнем поселении между Иерусалимом и Хевроном. Гийом Тирский называл Бейт-Джибрин «мощной крепостью, окруженной неприступными стенами с башнями, крепостными валами и рвом». Руины, сохранившиеся до наших дней, подтверждают его слова.

Чтобы решить проблему укомплектования новых форпостов, расположенных достаточно далеко от Иерусалима, в 1136 году Фульк отдал Бейт-Джибрин братии ордена госпитальеров. Получив в управление эти территории, госпитальеры, в свою очередь, стали предлагать семьям франкских земледельцев — паломникам и крестоносцам — не возвращаться домой, а оставаться жить и работать на этой земле. С переходом крепости в руки госпитальеров началось превращение ордена во вспомогательные войска, не уступающие тамплиерам. Безусловно, к подобной тактике прибегали не только в Иерусалимском королевстве. В графстве Триполи в начале 1140-х годов заботам госпитальеров поручили пять важных пограничных крепостей — жемчужиной среди них была Крак-де-Шевалье, которая, после того как ее основательно перестроили, стала одной из самых мощных и известных цитаделей латинского Востока. Тамплиерам, в свою очередь, досталась цепь крепостей в Антиохии — Баграс, Дарбезак, Рош-Гийом и Рош-де-Руссель, — которая сторожила проходы в Сирию, тянувшиеся через хребет Аман (Нур). К концу XII столетия основную ответственность за охрану крепостей во всех государствах латинского Востока возьмут на себя два этих военных ордена.

Оно и к лучшему, поскольку латинские государства Востока все больше нуждались в такой защите. Фульку удалось примириться с женой, но давление на него усиливалось отовсюду. Основной его заботой был свирепый турецкий полководец, сельджукский атабек Занги, который, забирая в свои руки все больше власти в Сельджукской империи, начал присматриваться к владениям неверных на побережье. Получив во владение Мосул, а затем Алеппо, в 1130 году Занги нацелился на Дамаск, и, если бы эта его затея увенчалась успехом, он объединил бы под своей властью три величайших мусульманских города Сирии, что серьезно угрожало бы самому существованию латинских государств.

Эта опасность просматривалась уже с середины 1130-х годов. В 1137 году граф Триполи Понс погиб в сражении с турками Дамаска. В ту же кампанию Занги осадил в Монферране самого Фулька, который чудом ушел живым. К власти в Триполи пришел новый граф, Раймунд II, женатый на сестре Мелисенды, Годерне. Раймунд был молод и полон сил, но власть его в Триполи была непрочной, и граф вынужден был полагаться на активно растущие военные ордены, жалуя им обширные земли, которые — в случае, если бы Занги захватил Дамаск, — оказались бы в крайне уязвимом положении.

В Антиохии дела шли не лучше. В 1135–1136 годах попытки Алисы утвердиться в качестве регента потерпели третью и последнюю сокрушительную неудачу. В период временного вакуума власти в Антиохии, вызванного смертью престарелого патриарха Бернара Валенского — одного из последних участников Первого крестового похода, — Алиса в очередной раз захватила власть в городе от имени Констанцы, которой к тому времени сравнялось восемь лет. Но княгиню снова обвели вокруг пальца — на этот раз руками нового патриарха Антиохии Ральфа, бывшего архиепископа Мамистры. Не желая отдавать власть Алисе, Ральф вызвал из Европы нового князя: Раймунда Пуатье, очаровательного и образованного второго сына легендарного трубадура, герцога Аквитании Гильома IX. Старый герцог один из немногих уцелел в провальном Крестовом походе 1101 года, разгромленном в Малой Азии армией Кылыч-Арслана. Его сын Раймунд с энтузиазмом принял приглашение, надеясь проявить себя лучше. Раймунд прибыл в Антиохию в 1136 году и принял на себя управление государством, однако тут же столкнулся с двумя колоссальными проблемами. С востока ему грозил Занги, а с запада — византийский император Иоанн II Комнин, давно зарившийся на Антиохию и соседнюю Киликию и желавший утвердить на этих землях верховную власть императора, на которую его отец Алексей безуспешно претендовал в 1098 году.

За Раймундом тянулась слава заядлого игрока в кости. Став князем Антиохии, следующие семь лет он провел, разыгрывая безнадежную партию с высокими ставками: Раймунд пытался добиться военной поддержки Византии против вторгающихся на его земли армий Занги, причем так, чтобы Византия в процессе не поглотила его княжество. Некоторую передышку он получил, когда в начале апреля 1143 года Иоанн Комнин отправился охотиться на дикого медведя, столкнулся с особенно крупным зверем и оцарапал руку о собственный колчан с отравленными стрелами. Рука распухла; не послушав докторов, Иоанн отказался от ампутации и 8 апреля умер, оставив византийский трон сыну Мануилу. Увы, передышка была недолгой: Мануил Комнин оказался выдающимся правителем, не уступающим деду Алексею, у Раймунда же голова вскоре пойдет кругом от накопившихся проблем.

Проблемы Мелисенды Иерусалимской тоже множились. 10 ноября 1143 года они с Фульком отправились на конную прогулку в окрестностях Акры. По дороге лошади слуг спугнули зайца в овраге. Как все уважающие себя аристократы, Фульк испытывал пристрастие к убийству малых сих, поэтому пришпорил коня и поскакал за зайцем, потрясая копьем. На всем скаку конь споткнулся, сбросил Фулька и прокатился по нему, размозжив королю череп. Мозг Фулька брызнул через ноздри и уши. Теперь, когда король иерусалимский покинул свое королевство, а заодно и этот мир, Мелисенда наконец взяла в свои руки королевскую власть, за которую так упорно боролась в начале их брака. Она скорбела по усопшему мужу — но недолго.

Бернард Клервоский, который, не боясь показаться бесцеремонным, никогда не упускал возможности высказать свое мнение, узнав, что Мелисенда овдовела (вести добрались до него через его дядю Андре де Монбара, высокопоставленного офицера ордена тамплиеров), несколько раз ей писал. Старый король мертв, а старший из двоих сыновей Матильды, Балдуин, еще ребенок, и поэтому, заявлял Бернард, «все взоры будут обращены на вас, и на вас одной будет покоиться вся ноша царства. Вы должны браться за великие дела и, хоть вы и женщина, действовать должны, как мужчина».

«Вы должны устроить все благоразумно и осмотрительно, — продолжал он, — так, чтобы, судя по вашим действиям, все считали вас скорее королем, а не королевой, и так, чтобы у иноверцев не было повода спрашивать: "Где же король Иерусалима?"»

В Рождество 1143 года Мелисенда короновалась во второй раз, прямо на стройплощадке Храма Гроба Господня в Иерусалиме. Вместе с ней короновался ее тринадцатилетний сын, которого теперь официально именовали Балдуином III. Отношения Мелисенды с сыном будут еще сложнее и запутаннее, чем с его отцом, и в следующее десятилетие Иерусалим станет свидетелем не только нового крестового похода, но и полномасштабной гражданской войны. Однако в 1143 году Мелисенде был дарован момент тихого личного триумфа. «[Она была] столь далека от обычных слабостей своего пола, — писал Гийом Тирский, — что осмеливалась на самые отважные предприятия и старалась сравняться в величии духа с первейшими князьями».