Отныне Ханнес встречался с отцом раз в месяц. Чаще всего тот приезжал на торфяник, благодаря этому он имел возможность как следует выгулять свой автомобиль, это же важно для мотора. Они ходили на футбольный стадион, или ели где-нибудь острые куриные крылышки, или ездили на картинг, что было для Ханнеса особенно скучно, да к тому же оглушительно громко. Поначалу Фритци каждый раз была с ними, придирчиво контролируя эти встречи, но вскоре это стало казаться ей глупым, и она заставила себя изображать полное доверие и оставляла сына наедине с торговцем мрамором. Мужчина, казалось, испытывал облегчение всякий раз, когда снова уезжал.

Когда Ханнесу исполнилось четырнадцать, торговец мрамором попросил официально признать его в качестве отца. Фритци этого не хотела. Правда, ей, помимо тихой неприязни к его автомобилю, тесно скроенным шерстяным костюмам, подсаженным волосам и чванливым подаркам, не приходило в голову никаких уважительных причин отказать ему в этом желании, тем более что у него был веский аргумент: он был отцом.

Вскоре после этого Ханнес навестил его в Гамбурге. Они сходили на стадион на гандбол, где опять же Ханнесу было очень шумно и неинтересно. Они ели жареный сладкий картофель и колбаски из дикой свинины, отец говорил о камнях, о часах из платины, о растущей ценности старых автомобилей определённых марок и в какой-то момент сказал ни с того ни с сего: «Лиса должна делать то, что и должна делать лиса», и это долго не выходило у Ханнеса из головы. Ханнес предпочёл бы, чтобы его официальным отцом был Генрих Хильдебранд, это хотя бы избавило его от этих снотворных для духа спортивных мероприятий и от болтовни, но Ханнес подозревал, что у большинства детей дела с их родителями обстоят не лучше, все делают ошибки, и выбирать тут не приходится. У Ханнеса хотя бы мать была вменяемая, по крайней мере в большинстве случаев.

Когда игра закончилась, торговец мрамором повёз его к себе домой в гамбургский район Отмаршен. Ханнес был очарован домом, потому что в нём ничем не пахло и было очень тихо. Он мог полежать на великолепных полах из различных сортов камня. Там жили собака и подруга отца. Собака была британская бойцовая, которую Ханнес боялся, потому что она лаяла, как чудовище. Собаку звали Мартини – по названию любимого напитка его подруги: эспрессо мартини. Подруга была молодая, всё в ней казалось гладким, она благоухала, как парикмахерский салон.

Ханнес радовался предстоящему вечеру: отец, его подруга и он шли в оперу на Богему, и радоваться он начал ещё за неделю. Готовясь к этому событию, он несколько раз прослушал старую пластинку Генриха Хильдебранда, где дирижировал Герберт фон Караян. Некоторые моменты Ханнес проигрывал на пианино.

– У меня есть для тебя сюрприз, – сказал отец, когда они вошли в дом.

Ханнес надеялся, что это не будет связано с автомобилями, и проследовал за ним в гостиную, где подруга отца лежала на диване и тыкала пальчиком в свой мобильник. Мартини, к счастью, не было поблизости – видимо, гонялся за белками или за соседскими мальчишками, которых он, казалось, особенно ненавидел.

Рядом с диваном стоял синтезатор.

– Он твой, – сказал отец.

Ханнес замер.

Он-то был уверен: отец не понимает, что Ханнес интересуется только музыкой и что пианино ему куда интереснее любого футбольного матча, любого дорогого мрамора и любого «порше».

Ханнес шагнул к синтезатору и погладил его по блестящей чёрной крышке, прохладной и податливой под кончиками его пальцев. Он вопросительно глянул на отца, тот кивнул, Ханнес нажал кнопку включения. Он вывернул громкость до минимума, как будто когда-то уже трогал такой инструмент и точно знал, как с ним обращаться, и только после этого нажал на пару клавиш. Синтезатор звучал чище, чем деревянное пианино дома на вилле, безупречно, совершенно удивительно. Ханнес сосредоточенно слушал, он думал о водопроводной воде и совсем забыл, что находится в комнате не один.

– Покажи-ка мне, что ты можешь.

Ханнес вздрогнул. Он ещё никогда не играл для отца. До сих пор тот интересовался главным образом самим собой. Генрих, Полина и мать всегда были на месте и не ощущались как публика. Но уже в присутствии Гюнеш становилось странно, если та слушала.

– Ну давай же, мальчик, – сказал отец. Ханнес помотал головой.

Отец пристально посмотрел на него, лицо его было в пятнах и блестело от света с потолка. Ханнес различил красные точки у него на шее, там, где бритва прошлась по щетине слишком резко. Ханнес вздохнул, но всё равно казалось, будто воздух в комнате отсутствовал.

– Нам сейчас уже пора выходить, а вернёмся мы опять поздно, – сказала подруга отца, встала и взяла торговца мрамором за руку. Уводя его, она подмигнула Ханнесу.

В машине Ханнес сидел сзади и слушал, как отец и его подруга обсуждали предстоящий отпуск на острове Миконос и совещались, не завести ли им ещё шпица, вторую собаку, которая, может быть, усмиряюще подействует на Мартини.

– У шпицев очень здоровый позвоночник, – сказала подруга.

Ханнес не мог сосредоточиться на Богеме, потому что думал о синтезаторе, только на арии Мими в Третьем акте Ханнес смог ненадолго забыть всё вокруг. Подруга в антракте пила негазированную воду, а отец колу без сахара. Он несколько раз кричал «браво» при заключительных аплодисментах. На обратном пути он молчал и слушал группу «Колдплэй» по авторадио. Его подруга рассматривала в телефоне снимки шпицев и показывала их Ханнесу.

Он поблагодарил их за вечер и лёг в постель. Он ждал, когда дом утихнет, и для верности подождал ещё немного, потом встал и пошёл по чёрному мрамору из Аксехира и по белому мрамору из Наксоса почти бесшумно в гостиную, сел за синтезатор, который поблёскивал в голубоватом свете наружного бассейна. Ханнес подключил наушники, которые лежали сверху на крышке, и надел их. Это были дорогие наушники, они легли ему на уши как объятие, отключив его от мира, и он заиграл. Ханнес закрыл глаза, чтобы видеть всё внутри себя. Из уважения к вечеру и в качестве извинения за то, что в опере был мыслями где-то далеко, он сперва играл Пуччини, транскрипцию Нессун Дорма, а потом Сонату Полины. Звучание синтезатора в наушниках было пронзительным и таким ясным, как будто Ханнес плавал в холодном пруду, к которому ездил иногда летом на восходе со своей матерью, и вода на глубине поблёскивала кобальтовой синевой и пахла мелом. Он старался не запеть невзначай, вторя мелодии, он даже не мурлыкал.

Когда позднее Ханнес снял наушники, он услышал в комнате за спиной тяжёлое дыхание отца. Тот прислонился к дверной раме из мрамора, а рядом с ним сидел Мартини, как будто охранял подземный мир.

– Я так и знал, – сказал отец.

Ханнес увидел в лунном свете его зубы.

На следующий день Фритци встала в пять часов и поехала в Гамбург, чтобы забрать Ханнеса. Она припарковалась подальше от дома торговца мрамором и читала, пока не наступило время, когда прилично было уже и позвонить в дверь.

В это утро торговец мрамором приветствовал её поцелуем, чего обычно никогда не делал. Он был бы не прочь выпить с ней кофе, сказал он, тотчас пробудив её недоверие. Всего лишь эспрессо, у него есть свежий «марцокко», с которым кофе приобретает почти такой же вкус, как в Италии. Фритци сказала, что ей действительно пора ехать. Один эспрессо, сказал он, это важно, разговор между родителями. Фритци увидела озабоченный взгляд на лице Ханнеса и кивнула.

На кухне отец выжал эспрессо из машины, подал его в крошечной золотой чашечке, поставил серебряную сахарницу и сказал, что пить лучше без сахара. Фритци теперь так нервничала, что могла только смотреть на свою чашку. Ханнес стоял рядом с ними у фантастически белой кухонной стойки и переводил взгляд с отца на мать.

– Итак, – сказал торговец мрамором и поведал, как слушал игру своего сына, как Ханнес сперва не хотел играть, а потом явно не заметил, что этот синтезатор мог звучать одновременно и в наушниках, и в динамике.

– Наш Ханнес вундеркинд, – заключил торговец мрамором.

Фритци подняла чашку и выпила эспрессо одним глотком.

Она испытала облегчение. Вундеркинд, она и сама так часто думала и всякий раз была немного напугана. Но в таланте нет ничего плохого, если не переводить его на глупости, так она считала.

– Да, он хорошо играет на пианино, – сказала Фритци.

– Играет на пианино? Да он мог бы стать вторым Моцартом.

Фритци пожала плечами.

– Я нахожу несерьёзным, что ты при такой теме только пожимаешь плечами, – сказал торговец мрамором. Фритци видела, как он при этом сжал челюсти. Ей не пришлось с этим сталкиваться, но она всегда подозревала, что у этого человека есть другая сторона. Фритци хотелось поскорее сбежать из этого дома.

– Извини. Да, ты прав, может, он когда-нибудь и станет вторым Моцартом, – сказала она.

– «Может» – это слово не из моего репертуара.

– В настоящий момент он же ещё почти ребёнок.

– Моцарт ребёнком играл перед папой.

Фритци была уверена, что это он минувшей ночью вычитал в «Википедии» по запросу «вундеркинд». Она пожала плечами и тут же пожалела об этом.

– Он должен получить лучшее обучение из возможных, – сказал торговец мрамором.

Фритци казалось, что он собирает всю свою силу воли, чтобы не закричать на неё.

– Он занимается каждый день.

– У лучших учителей, каких только можно найти. Это наш родительский долг.

– Генрих учился по классу фортепьяно в Венской консерватории.

– Он твой любовник. Как он может быть объективным?

Фритци больше ничего не сказала. Она не хотела объяснять, что Генрих не был ей любовником, она не хотела ссоры и знала, что давно уже в ссоре с ним. Она положила ладонь на плечо сына, который придвигался к ней всё ближе.

– Поедем домой, мой ангел, – сказала она и подтолкнула сына в сторону двери.

– Один момент, пожалуйста, – сказал отец.

Фритци отодвигала Ханнеса дальше.

– Я не хочу с тобой ссориться, Фритци.

– Я тоже не хочу с тобой ссориться. Давай я об этом подумаю, хорошо?

– Мы должны предоставить решение мальчику, – сказал торговец мрамором подчёркнуто спокойно.

Фритци остановилась. Сама себя она считала разумной женщиной, желающей, чтобы люди, даже самые ненормальные, могли говорить и делать всё, что им взбредёт в голову, но в этот момент её охватила потребность этого торговца мрамором – которому она по причинам, и по сей день для неё непостижимым, позволила себя обрюхатить, – ей хотелось ударить своим кулачком этому торговцу мрамором в его загорелую рожу.

– Ханнес, ты доволен занятиями с Генрихом? – спросила Фритци.

Ханнес кивнул.

– Секунду, – услышала она у себя за спиной. – Ханнес, а ты мог бы представить, что будешь заниматься у преподавателя, который знает о музыке всё, который сам даёт большие концерты, который сможет ответить на любой твой вопрос, который подготовит тебя к конкурсу Чайковского в Москве и у которого ты будешь заниматься на рояле «стейнвей»?

Фритци увидела морщинку между глазами Ханнеса, которая была у него знаком не гнева, а страха.

– А главное, это будет учитель, который научит тебя сочинять музыку, – сказал торговец мрамором. Фритци услышала в его голосе торжествующую улыбку.

Ханнес смотрел на свою мать. Она погладила его по лбу.

– Я хочу домой, – сказал он.

Вечером за кухонным столом виллы на болоте Генрих Хильдебранд сидел за миской обжаренного солёного миндаля, с воодушевлением поедая его, и слушал Фритци Прагер. Он ворочал глазами, взвешивал, стоит ли приписывать этому торговцу мрамором хоть немного рассудка, тяжело пыхтел, съел ещё несколько миндалин для успокоения и сказал:

– Стенц прав.

Он уже некоторое время называл торговца мрамором Стенцем, за что Фритци на сей раз обожгла его нервным взглядом.

– Я не хочу отнимать у Ханнеса детство, – сказала она.

– Детство от него уйдёт само, а пока предоставь ему делать то, что он хочет, – сказал Хильдебранд.

Фритци была так сердита, что промолчала. Она встала и вышла в сад. В это лето ревень разросся особенно буйно. Фритци не могла себе представить, как должна была выглядеть жизнь, в которой она не могла бы сидеть на тёплой каменной ступеньке крыльца виллы. И Генрих никогда бы добровольно не покинул этот дом. Как бы она без него смогла вынести этот мир? Но рядом со всеми этими сомнениями росла и обретала всё более прочную форму мысль: они не пустят её сына под колёса из-за честолюбивого торговца мрамором.