Допуск в Мюнхенский университет пришёл по почте в коричневом конверте. Фритци могла изучать юриспруденцию и переехать на юг, только сперва не в Италию, но всё-таки приблизительно в ту же сторону, а Мюнхен был уже на половине пути.

Когда Фритци сказала об этом сыну, он посмотрел на неё так мечтательно, что она его спросила, управится ли он один. Он умел уже очень много, но в то же время слишком мало. Он сказал:

– В Мюнхене жил Рихард Штраус.

Она кивнула.

– Там наверняка есть хорошие учителя игры на фортепьяно.

– Наверняка, мой ангел.

Торговец мрамором остался бы далеко от Мюнхена. Это было для неё самым важным.

Ханнес пытался в своё последнее лето на вилле запомнить как можно больше красок: пыльно-лиловый цвет слив, которые ему опять пришлось собирать, облупившуюся голубизну оконных ставней, множество песчано-жёлтых и коричневых тонов торфяника, сиропный цвет глаз Полины. Она сказала, что приедет к нему в Мюнхен, она всегда туда хотела, там есть поразительные музеи. Она сказала, что они будут перезваниваться, она будет ему писать, но Ханнес знал, что ничего этого не будет. И вместе с тем спрашивал себя, не было бы проще никогда больше не видеть Полину. Она всё ещё говорила про этого баскетболиста, с которым она была теперь «прочно вместе», которого она целовала, который «невероятно высокий, как ель», у которого есть мопед и полная семья, с отцом и вообще со всем, что Поли находила хорошим. А потом он опять вспоминал тот вечер, когда играл Полине её мелодию, её фортепьянную сонату, как она слушала, замерев, и он не посмел к ней повернуться, из страха быть высмеянным, а она потом обняла его сзади, и её слёзы скатились ему на загривок. Ханнес не знал точно, почему она плакала, но он и сам часто плакал, от Баха и Бетховена прежде всего, и всякий раз при этом ему становилось необъяснимым образом легче. Потом Поли села рядом с ним.

– Если ты сейчас меня спросишь, понравилось ли мне, то получишь оплеуху, – сказала она, вытерла глаза тыльными сторонами кистей и размазала тушь, а он и не знал, что она красится.

– Можешь ещё раз сыграть?

Она осталась сидеть рядом, и, когда он сыграл тему, она примостила голову ему на плечо, и Ханнес пытался играть медленнее, чтобы этот момент никогда не кончался.

И вот теперь она была с этим баскетболистом. Ханнесу пришлось по душе, когда он заметил, что его матери тяжело даётся прощание с торфяником и ветхой виллой. Он проводил с Фритци больше времени, чем обычно, помогал ей на кухне, в саду, при консервировании и трясся с ней в джипе по ухабам, как в детстве.

Генрих Хильдебранд взял в эти летние дни отпуск и уехал в Вену. Ханнес подумал, что это из-за того, что он не переносил долгих прощаний.

Незадолго до их отъезда Фритци хотела ещё раз собрать пластиковый мусор и спилить пару берёзок, чтобы её преемника не убило сразу же одной из них. И хотя Ханнес считал это избыточным, но, раз уж он помогал матери при прощании, это было, наверное, правильно. Кроме того, в этот день после школы в болотную виллу пришла Полина и лежала наверху на ковре, а Ханнесу не хотелось слушать, какие длинные руки у этого проклятого баскетболиста, какой мягкий у него язык и как приятно от него пахнет джусифрутом.

Уж лучше он будет сопровождать свою мать.

– А что с Поли?

– Она наверху.

– Ты хочешь оставить её здесь одну?

– …

– Вы что, поссорились?

– Нет.

– Тогда позови её.

Вскоре после этого Полина и Фритци сидели в джипе впереди и говорили про мюнхенские музеи, а Ханнес сидел сзади и спрашивал себя, как можно тосковать по тому, что как раз сейчас переживаешь.

Фритци припарковалась у восточной части болота с редколесьем, заткнула уши пробками, взяла циркулярную пилу и принялась ровнять с землёй берёзовую рощицу. Полина и Ханнес сидели в тени джипа и смотрели вдаль.

– Ты на меня сердишься? – спросила она.

Он отрицательно помотал головой.

– Хорошо. Потому что мне нужен твой совет.

– Окей.

– Мне кажется, я целуюсь как-то странно.

Ханнес тяжело вздохнул:

– Ну и?

– И я подумала, может, ты мог бы меня потренировать.

Грохот упавшей берёзы дал Ханнесу немного времени, потом пила врезалась в следующий ствол. Его сердцебиение, кажется, ускорилось вдвое.

– Не знаю, – сказал он.

– Мы же как брат и сестра, – сказала она.

Ну, допустим. Но если поэтому она будет его целовать, ну, пусть целует.

Полина присела перед ним на корточки.

– Ты готов? – спросила она.

Тут он услышал крик Фритци. Что-то грохнуло позади джипа, громче, чем раньше, как-то иначе. Ханнес вскочил. Он сразу же глянул туда, где его мать работала с циркулярной пилой, и увидел только жёлто-коричневую тучу поднявшейся пыли. Позднее мать ему расскажет, что перепилила дерево с живой кроной, не ожидая, что то окажется трухлявым. Дерево рухнуло, но не так, как рассчитывала Фритци, а на другое дерево, которое тут же упало и привело в действие эффект домино. Стволы валились один за другим. А дерево с кроной извернулось – «как танцор фламенко», сказала Фритци – и вместо того, чтобы упасть в лужу, упало в ту сторону, куда Фритци со своей пилой как раз отбежала. Она и шагу не успела сделать, как дерево с грохотом свалилось на землю, сперва медленно, потом быстро, как хлыст. Берёза ударила её по голове и погребла под собой.

Когда Ханнес стоял перед жёлтой тучей пыли, его парализовало от мысли, что с матерью что-то случилось и его жизнь тем самым превратилась в недоразумение. Только когда мимо него пробежала Полина, он тоже побежал. Мать он нигде не видел. Ханнес позвал её. Потом Фритци Прагер выбралась из тучи пыли. Она перелезла через ветку, которая торчала косо вверх, вытерла рот, посмотрела на Ханнеса, пошла к нему, шатаясь, и вцепилась в него так крепко, что он испугался.

– Всё в порядке? – спросила она.

Ханнес кивнул. Он видел тонкую струйку крови, стекающую из-под волос ей на лоб и запутавшуюся в брови.

– У тебя кровь, – сказала Поли, очутившись теперь рядом с ними.

Фритци помотала головой, как будто сердилась, её повело вперёд, и она удержалась за Ханнеса.

– Это будет шишка десятилетия, – сказала она.

Они поехали в больницу, на всякий случай. Кровь текла из поверхностной царапины. У Фритци немного болела голова, она чувствовала себя оглушённой, но ехать могла и даже пела, правда, скорее для того, чтобы успокоить сына. Она и сама была напугана. Теперь она явится на свою первую мюнхенскую лекцию с шишкой или, что ещё хуже, с повязкой на голове, но эта мысль и позабавила её. Она сердилась, что с ней такое случилось в последние рабочие дни, и думала о том, как её будет ругать за такую неосторожность Генрих Хильдебранд и как ей будет не хватать его ругани в будущем.

Дежурный врач в приёмном отделении был молодой, и это было у него уже третье круглосуточное дежурство в августе. Он хотел стать дерматологом, но из-за текучки кадров дежурил в неотложной помощи. Под его присмотром были четырнадцать коек. Слева от Фритци лежал наркоман, который только что пытался укусить врача, справа разбившийся мотоциклист – с множественными травмами и внутренним кровотечением. Врач спросил у Фритци, что произошло и где у неё болит, и обрадовался, когда она ответила ему: «Я чувствую себя так, будто протанцевала всю ночь». Он прикидывал, не отправить ли её в радиологию на обследование мозга, но радиологи в этой больнице, по его опыту, были все сплошь заносчивые зазнайки, которым даже звонить не хотелось. Может, женщине лучше полежать в своей постели, чем в этом инфицированном, коллективно переутомлённом сумасшедшем доме. Он прописал Фритци обезболивающее и, взглянув на гневную складку на лбу её сына, не решился спросить номер её мобильника. Итак, он попросил её непременно принять блокиратор желудочной кислоты, чтобы не заболел живот от обезболивающих средств, и отпустил её домой.

Фритци поехала с Поли и Ханнесом из больницы в пиццерию, где Ханнес заказал себе пиццу-салями, а Полина – гавайскую. Сама Фритци не хотела есть, она приехала на виллу, легла в постель в бывшей столовой, посмотрела на чёрных дроздов на ветке старой груши, послушала, как Полина что-то рассказывала её сыну, и скоро с облегчением уснула.

На следующее утро голова у неё уже не болела, но шишка на макушке, которую она ощупывала в полусне, была с перепелиное яйцо. Ханнес принёс Фритци кофе в постель. Этот кофе был сварен как будто на болотной воде. Никогда раньше он его не варил, Генрих вроде бы посвящал его в искусство варки кофе, но какие-то решающие шаги он, должно быть, забыл. Она порадовалась тому, что Ханнес стал уже большой – мог даже кофе сварить, – ради такого открытия, может, даже стоило получить берёзой по черепу.

Фритци встала, вымыла из волос засохшую кровь под душем, немного прибралась, мелко нарубила чеснок, накрошила хлеб и приготовила обед для Ханнеса, к его возвращению из школы. Она позвонила Генриху в Вену, рассказала о случившемся, существенно преуменьшив событие, а про больницу вообще не упомянув, и снова прилегла.

Ближе к вечеру она проснулась, чувствуя себя отвратительно, и вдруг ей в голову пришла мысль, что надо же съездить за пилой, которая так и осталась лежать на торфянике. Фритци попросила Ханнеса поехать с ней, потому что она ещё не вполне оклемалась. Он не хотел, ему надо было попробовать на пианино что-то новое, но она сказала, что без него ей не обойтись, после чего он недоверчиво на неё посмотрел, а она спросила себя, так ли уж жёстко её ударило стволом по голове, как это звучит: стволом, по голове.

«Я буду по всему этому скучать», – думала она, когда они с Ханнесом ехали по торфянику и красное закатное солнце било ей в глаза. Она будет скучать по этим далям, этому покою и по проклинаемым болотным куликам.

– Мне кажется, будет дождь, да, мама?

– Мне тоже так кажется.

Фритци была так горда, что слёзы выступили у неё на глазах. Да что уж такого, чёрт возьми? Она посмотрела в боковое окно и сморгнула слёзы прочь. Выйдя из машины, она споткнулась в первый раз. Под ней просто подломились ноги. Она упала на колени, но тут же снова встала.

– Всё в порядке? – спросил Ханнес у неё за спиной.

Она отмахнулась. Надо было найти ту пилу, она стоит кучу денег, а под дождём заржавеет. Фритци перебиралась через ветки, вдыхала пыль трухлявой древесины, нашла пилу, к счастью выкрашенную в оранжевый цвет, среди сухо потрескивающей болотной травы, подняла её, заметила, что всё-таки ей очень плохо и что сегодня ей ни в коем случае не надо будет вечером пить красное вино, взглянула на сына, что жевал травинку, привалясь к боковой дверце джипа, и смотрел в её сторону. Она взмахнула пилой, ощутила на языке незнакомый привкус меди, а потом всё почёрнело. Фритци всё ещё была, она стояла прямо, она слышала ветер в камышах, она вдыхала привычную серную вонь болота, она слышала, как Ханнес крикнул «Мама?», но больше не видела его. Она больше не видела закатное небо. Видела только бескрайнюю чёрноту. Потом снова осела на одно колено, и циркулярка выскользнула у неё из рук.

Ханнес подбежал к ней. Фритци стояла перед своим сыном на коленях, как перед королём, и поневоле улыбнулась.

– Мама.

– Ничего, ничего, мой ангел, я…

И потом она была уже не в состоянии формировать во рту слова, которые приготовила. Но ещё могла их думать.

Ничего, мой ангел, я только чуть-чуть полежу. Что-то не в порядке у меня с глазами.

Она ощутила руки сына на своих плечах и на лице. Она вдыхала его запах, это всё ещё был запах мальчика.

– Надо опять ехать в больницу, – сказал он.

Что за глупость, подумала она и упала вперёд, уткнувшись лбом ему в плечо. Она чувствовала, как мягко он поддерживал ладошкой её затылок, прижимая её голову к себе, и заметила, какой он стал сильный, и порадовалась, каким он уродился, хотя почти все в нём сомневались. Она слушала, как он говорил по телефону с кем-то тупым, кто ни разу не ступал ногой в Биссендорфский торфяник, как он объяснял этому человеку, куда должна прибыть машина скорой помощи, а лучше вертолёт. Он всё делал правильно. Ей можно было не беспокоиться. Он гладил её по лицу. Она ничего не видела, но когда чувствовала его руку, то сразу всё узнавала в темноте. Она была совершенно без сил, но могла держаться за руку сына. Жизнь стала такой странной и красивой благодаря этому человеку, за которого она пыталась теперь удержаться, как будто могла взять его с собой. Она надеялась, что ещё сможет взглянуть в его лицо, ещё раз приготовить ему обед, ещё раз полюбоваться закатом через лобовое стекло джипа, но знала, что сейчас она уйдёт. Надо было что-то ещё сказать, слова путались у неё в голове, она силилась, кривила лицо и испытала облегчение и даже немножко гордость, когда ей всё-таки удалось сформировать фразу:

– Как бы я хотела тебя слушать.

Ханнес будет потом всю жизнь соизмерять себя с этими словами.

– Не пугай меня, – сказал он.

Он глянул вниз, в открытые глаза матери, не видящие его, и вытер свои и её слёзы. Он не понимал, почему этому спасательному вертолёту требуется столько времени. Он размышлял, сможет ли понести её или от этого ей будет только хуже, и, когда она больше не реагировала на его вопросы и дышала лишь поверхностно, он её поднял, и ему стало страшно, какая она была лёгкая. Он отнёс её к джипу и осторожно, как мог, уложил на заднее сиденье, снял с себя майку и подложил ей под голову. Юный Ханнес Прагер сел за руль джипа и завёл мотор, хотя не умел водить, и тут услышал вертолёт.

Мужчины, которые выпрыгнули из вертолёта, ещё на болоте приступили к мерам реанимации. Они не взяли Ханнеса с собой в вертолёт. Он выбежал на дорогу и остановил первую же машину. В больнице одна докторша сказала ему, что у его матери субдуральное кровоизлияние, которое не было вовремя обнаружено, а когда он помотал головой и проревел: откуда ему знать, что это такое, и потом тихо сказал, что быть того не может, она только что вела машину, докторша взяла его за руку и сказала, что это кровоизлияние между мозгом и мозговой оболочкой. И не хочет ли он выпить воды?

Фритци Прагер похоронили на кладбище Кальтенвайде. Его отец предложил, чтобы Ханнес на похоронах играл на синтезаторе. А Ханнес не хотел.

Было много белых цветов, которые, казалось, выросли из ваты. Фритци бы только покачала головой над ними. Они ничем не пахли. Рядом с вырытой могилой белый синтезатор подключили к громкоговорителю. Ханнес стоял там в новом чёрном костюме, в нём было слишком жарко и противно. Он пытался игнорировать людей, которые таращились на него. Он потел, ему было дурно.

Генрих Хильдебранд на погребении не был. Он вернулся из Вены, но утром был так пьян, что не держался на ногах. Когда Ханнес с ним прощался и долго обнимал, Хильдебранд достал из-под дивана старую пластинку с Первым фортепьянным концертом Шопена, под которую Ханнес в детстве часто засыпал рядом с Полиной, и без слов протянул ему. Ханнес лишь кивнул и положил её сверху в чемодан.

Полина и Гюнеш стояли у могилы среди скорбящих – старые школьные товарищи, бывшие коллеги из Нетто, продавщица книжного магазина из Лангенхагена. Ханнес смотрел на деревянный ящик, в котором лежала его мать; как его опускали и как люди бросали на него сверху землю. Он слышал слова пастора, они ничего не значили для него. Мысли его были далеко, и он вздрогнул, когда отец склонился к нему и тихо спросил, не хочет ли он теперь сыграть. Не подталкивал его, не приказывал ему. Он спросил.

– Ты не хотел бы что-нибудь сыграть для матери?

Ханнес сел к синтезатору. Он размышлял, чей это синтезатор, кто его сюда принёс и подключил. Ханнес сыграл Шопена, он предполагал, что люди и ожидали нечто такое, ноктюрн, оп. 9, № 1. Ханнес играл, закрыв глаза, и всё как-то шло, но потом он сделал ошибку, открыв глаза и увидев, как эти скорбящие смотрят на него. Он искал среди них Полину и не находил. Он почувствовал себя как в ловушке. И тогда Ханнес подумал, раз уж он больше не может играть для своей матери, то он мог бы по крайней мере играть то, что ему хочется, и он перешёл на мелодию детской песенки, которую она часто ему пела: «Все, кто едет с нами на пиратском корабле», это было совсем не к месту, но Ханнеса это не интересовало. Он варьировал мелодию, он летел на её крыльях над болотом и показывал в ней ясный взгляд Фритци и её смех, и как она его держала, и что они ещё затевали вместе, и её надежду, и её силу взорвать весь мир, чтобы защитить свою семью, и он больше не открывал глаза, потому что боялся чужих взглядов, которые спрашивали бы, что теперь будет с этим мальчиком за клавишами, который играл и плакал. Ханнес говорил музыкой то, чего не мог сказать словами. И потом он заметил, как это было бессмысленно – играть дурацкие импровизации детской песенки у могилы, в которой лежала покойница, и он устыдился, и когда доиграл до конца и отнял пальцы от клавиш, он услышал тишину. Как веет ветер в кладбищенских деревьях. Даже ветер был слишком громким для того, что чувствовал Ханнес.

Кто-то захлопал, потом ещё один, потом и отец захлопал, а потом и пастор. Ханнес посмотрел на людей и покрылся гусиной кожей, когда ему стало ясно, что до них не дошло ничего из того, что он хотел выразить. Он не хотел аплодисментов, когда его мать лежала под слоем земли в нескольких досках, сколоченных вместе. Он хотел, чтобы его мать слышала его.

Он не успел даже встать с табурета, когда его вырвало на его новый костюм. Он почувствовал руку Полины ещё до того, как увидел её, она отвела его подальше от разверстой могилы, от скорбящих, от людей, которые смотрели на него. Полина вытерла ему ладонью грязный рот. Они сели на скамью под ясенем, не говоря ни слова, потому что не было слов, они обнимались и плакали так, что их тела сотрясались.

– Я буду тебя навещать, – сказала она и поцеловала его в щёку, потом поднялась и пошла прочь по кладбищу так быстро, как будто хотела побежать.

Отец взял его пиджак, на рукава которого налипла рвота, скомкал его и сунул в оранжевый мусорный бак на парковке кладбища. Он похлопал Ханнеса по плечу и сказал:

– Я тобой горжусь.

Они сели в его машину и поехали в Гамбург.