Часть II

Себастиан Блау рано понял, что лучший способ более или менее терпимо идти по жизни – это путь профессионального музыканта. Он услышал у школьной подруги пластинку Кларка Терри, живую запись бога джазовой трубы, родом из Сент-Луиса. Эта музыка воодушевила юного Блау наверняка ещё и потому, что глупая, непредсказуемо возвышенная лёгкость Терри не имела ничего общего с докрасна запечённым порядком детства в ганзейском городе Гамбурге и абсолютно ничего с жизнью сына двух служащих сливочного фабриканта Байерсдорфа.

Учитель музыкальной школы гамбургского района Аймсбюттель сказал родителям Блау, что губы ребёнка, к сожалению, слишком тонкие, чтобы извлечь ими из трубы хоть один звук, безнадёжно, «губы-бумажки». И хотя это было исключительной глупостью, но для родителей Блау – достаточным основанием заменить своему сыну желание трубы на реальность клавишного инструмента. Они купили Себастиану Блау синтезатор из твёрдого пластика, солидный продукт японского производителя, дешевле трубы, к тому же у него можно было свернуть громкость. Юный Блау отныне учился играть на фортепиано. Он много и прилежно упражнялся. У него был талант, и в шестнадцать лет он занял на конкурсе «Юность музицирует» в Гамбурге третье место. Блау питал справедливую надежду получить одно из немногих учебных мест по «джазовому фортепьяно», для этого он поехал на поезде в Амстердам, потому что в Германии такой предмет ещё не преподавался. В день приёмного экзамена в Амстердаме было холодно, хотя стоял май, платаны цвели сливочным цветом, небо над ними простиралось спокойное и ясное, улицы пропахли вафлями. Блау прогуливался по поясу каналов, чтобы унять своё волнение. Он представлял себе, каково было бы здесь жить, снимать крошечную комнатку в мансарде, куда в аккурат поместилось бы пианино. Он бы на нём упражнялся ночи напролёт, с полным животом вафель, и был бы счастлив.

Он сыграл перед приёмной комиссией так хорошо, как мог, он вложил в это всё, чтобы потом ему не в чем было себя упрекнуть. После этого он выкурил не такое уж и большое количество сигарет и отправился впервые в жизни в бордель, который специализировался на индонезийских профессионалках, поскольку он был влюблён в мысль, что за экзаменом должно было последовать что-то значительное, иначе случится несчастье. Он нежно проговорил с женщиной битый час под запись Кларка Терри, в которой Терри разделал своей трубой на части Мекки Мессера.

Месяц спустя Блау получил от консерватории Амстердама отказ в приёме и осенью начал обучение по предмету «музыка и география» на учительском отделении университета Гамбурга.

Параллельно учёбе Блау работал концертмейстером в балетной школе, а поскольку это приносило мало денег, то ещё таскал ящики в фирме, специализирующейся на переездах. В один из таких переездов он со своим напарником тащил пианино и увидел озабоченное выражение на лице владелицы. Она смотрела на него так, будто Блау нёс в своих руках её жизнь. Когда он доставил пианино в целости и сохранности, она его обняла так, будто он её спас. Блау спросил себя в этот вечер, что могло быть дороже жизни людям, а именно жителям Гамбурга вблизи озера Альстер.

На другой день он пошёл в копировальную контору Луизы Копиртир и K° в Нойштадте и накопировал сто объявлений, в которых предлагал себя в качестве грузчика клавишных инструментов. Эту рекламу он расклеил на досках объявлений всех супермаркетов города. Первый заказ он получил на той же неделе. Блау заплатил другу за помощь пятьдесят марок, остальное взял себе. Через год Блау смог купить на свои заработки «мерседес» бронзового цвета. Два года спустя он открыл свою фирму и бросил университет. Фирму он назвал «Транспорте-форте» с девизом «Доставим ваш клавир куда угодно – с 1920 года». Этим девизом он гордился почти так же, как «мерседесом», хотя 1920 был годом рождения не фирмы, а Кларка Терри.

Учитель музыки, «блютнер» которого Блау тащил вскоре после этого со своим другом в старинный дом в квартале Харвестехуде, как раз в тот момент, когда Блау маневрировал на винтовой лестнице с двухсоткилограммовым грузом, сказал ему, что «форте» вообще-то означает «громко» и для названия предприятия больше подошло бы «Транспорт-пианиссимо». Блау выдавил из себя: «Абсолютно!» – и подумал о том, что этот человек заплатит ему триста марок.

Себастиан Блау продолжал играть в джаз-бэнде с весёлым названием, которого он стыдился; этот джаз-бэнд выступал время от времени в квартале Санкт-Паули в пивной, где стойка была липкой, а люди непрерывно курили и без умолку разговаривали, пока музыканты играли. Изощряясь в такие вечера на клавире, Блау знал, что живёт ради этих моментов из дыма, пивных испарений и замедленных синкоп, но, когда после нескольких порций пива ехал в такси домой, он замыкал это заблуждение в самой глубине своей души.

В сорок лет Себастиан Блау жил на Кайзер-Фридрих-Уфер в высокой квартире, из которой мог видеть воду канала и наблюдать за утками. Он всё ещё ездил на своём «мерседесе» цвета бронзы, который уже превратился в коллекционную вещь. Блау любил поесть. Официантки в ресторане «Кокс» встречали его поцелуями. Он носил большие часы фирмы «Адемар Пиге», в отпуск ездил на Сейшелы, в его кабинете стояло кресло «Эймс лаунж» из орехового дерева с обивкой из белой кожи, а его хай-фай-аппаратура была из самых лучших, с бесстыдно дорогим усилителем. Блау потолстел, волосы на черепе выпали, остался лишь венчик от уха до уха, зато волосами обросла спина. В сорок пять у Блау случился небольшой инфаркт, не учинив, по его мнению, никаких повреждений и больше не беспокоя его. Его жена работала бизнес-консультантом и часто бывала в разъездах. Он познакомился с ней через содействие свахи, она была из лучших, оба заплатили ей по несколько сотен марок. Женщина была умная и понимающая, выглядела всё ещё хорошо и позволяла Блау быть таким, каков он есть. Он никогда не терял страх перед ней, потому что считал её умнее себя. Иногда они ещё спали вместе, но у Блау с некоторых пор начались проблемы с эрекцией, потому что он стыдился своего «жирового фартука». Жена уже давно не ходила на его выступления с любительским джаз-бэндом. Джаз был для неё «слишком запутанным», как она говорила, и она не выносила, что люди в барах курили. Да и вообще она чаще всего бывала в разъездах, когда он играл.

В один из таких вечеров после выступления джаз-бэнда (Песни Петерсона и Рейнольдса) Блау сидел один в кухне за круглым столиком, не включая свет, и плакал.

«Транспорте-форте» стал одним из важнейших транспортных предприятий в Гамбурге. У Блау было четырнадцать служащих, он был заместителем председателя всей корпорации и перевозил все, что имело клавиши и производило звуки. Он уже транспортировал инструменты в квартал Лестниц на вертолёте, перевозил двухсотлетний «эрард» в Бланкенезе по заказу транспортной компании «Гамбургер Ридер» и «стейнвей» пианиста Ланг Ланга в концертный зал «Лайзхалле». В кабинете Блау висела большая доска, к которой секретарша пришпиливала места получения и доставки инструментов, и Блау любил стоять перед этой доской, как полководец, и размышлять, кто из его людей лучше подойдёт для выполнения предстоящего заказа.

Выплакав свои ночные слёзы, Блау сидел в своём кабинете и размышлял о хозяйке музыкального лейбла «Немецкий граммофон» и её непостижимом отношении к его, пожалуй, самому опасному сотруднику. У того была кличка Бош, он был легендой среди носильщиков фортепьяно, и Блау его тоже по-своему немного любил, потому что тот был как сам джаз. Бош был так силен, что мог бы, пожалуй, взять под каждую руку по пианино и занести их на седьмой этаж, но при этом непредсказуем, чисто дитя двухметрового роста, ещё своенравнее, чем остальные носильщики этого гордого дома. В «Транспорте-форте» работали один бывший рокер, несколько бывших сидельцев тюрьмы «Санта Фу», двое обученных забойщиков скота и один поляк, насчёт которого Блау не был уверен, то ли тот невменяемый, то ли агент под прикрытием. Все эти мужчины отказывались работать с Бошем, потому что его прежний «верхний грузчик», рокер, как-то усомнился в превосходстве левантийского жарко́го, разгорелся спор, после чего Бош сперва посвятил его в искусство левого молоткового крюка, а потом выбросил со второго этажа жилого дома. Блау завёл об этом разговор с Бошем и был уверен, что Бош скажет что-нибудь безумное, вроде «надо было выбросить с третьего», но вместо этого Бош мрачно смотрел в пол и говорил, что ему очень жаль, он импульсивен, он постарается уладить дело, но, пожалуйста, ему нельзя потерять эту работу, потому что он всем сердцем любит таскать туда-сюда рояли, пианино и другие клавиры, особенно чембало, а кроме того, он самый сильный из всей команды. Блау бы всё равно его с радостью вышвырнул, но начальница «Немецкого граммофона» возражала.

Она была одной из его лучших клиенток, её звали Джулия Баттиани, женщина со связями, деньгами и влиянием, к тому же достаточно хитрая в их применении, и от неё хотя бы раз в неделю исходил заказ перевезти рояль из одного места Гамбурга в другое: в частный дом, в студию звукозаписи, в концертный зал «Лайзхалле», к ней домой в Уленхорст, где её лучшие музыканты дадут маленький приватный концерт и куда Блау никогда не был приглашён. Она ему с режущей ясностью сказала, что впредь будет пользоваться сверхдорогими услугами «Транспорта-форте», только если Бош останется носильщиком клавишных инструментов для «Немецкого граммофона».

– Но почему? – спросил Блау с предельной осторожностью и предложил Баттиани двоих исключительно старательных и способных бывших мясников со скотобойни, которые могли бы тащить «стейнвей» ничуть не хуже, а при необходимости даже бегом. Баттиани только улыбнулась, причём с нежной решительностью, уже знакомой Блау, и возражения ни к чему бы не привели, кроме потери престижной клиентки.

В прошлом на Боша поступали многочисленные жалобы, которые Блау улаживал, но все без исключения верили: Бош ворует мелкие ценные вещички в домах клиентов – тут миниатюру, там серебряную шкатулку, однажды якобы даже картину Игнасио Сулоага, о котором Блау прежде никогда не слышал. И Бош якобы ест во время работы. И руки у него часто засаленные. Его манера вождения грузового фургона якобы не приспособлена к улицам Центральной Европы. И часто звонили мужья, потому что Бош якобы приставал к их жёнам и делал им слишком много слишком однозначных комплиментов. Недавно жаловался один клиент, к несчастью бывший сенатор Гамбурга по культуре, что его оставила жена, после того как Бош пробыл с ней наедине один час, чтобы обсудить перевозку старого «чикеринга» из древесины пинии.

Об этой дилемме Баттиани – Бош Себастиан Блау размышлял, когда его секретарша осторожно постучала в дверной косяк и сказала, что с ним хочет поговорить какой-то юноша. Блау не любил внезапных посещений и ничего не понимал в детях, у них с женой не было детей. Он ещё чувствовал во рту слабый привкус чеснока, потому что вчера у греков съел блюдо «Дионис», позднее его ожидал визит к урологу, соответствующее было и расположение духа. Посетитель вошёл, втянув голову в плечи. Он тонул в сером худи с капюшоном. Маленький и худой, как будто его кормили лишь раз в неделю, с тонкими конечностями, как у балетного танцора, и такой запуганный, будто получал много затрещин. Из-под капюшона выбивались пепельные кудри. У него были самые печальные глаза, какие только приходилось видеть Блау, за самыми страшными очками всех времён с двойной перекладиной. Голос у него был тихий, но удивительно низкий, когда он сказал, что хочет устроиться носильщиком клавиров.

– Для этого ты, к сожалению, маловат, – сказал ему Блау.

Парень тискал руки в переднем кармане худи.

– Но ведь бывают и маленькие клавиры.

– Может быть. Но рояль весит полтонны.

– Я не знаю, сколько это – тонна, но я крепче, чем выгляжу.

Себастиан Блау положил ладони на самую острую часть своего живота. Ему тоже всегда приходилось раздумывать, сколько это – тонна. Он смотрел из окна своего нового кабинета в Шпайхерштадте на канал, который чаще, чем хотелось бы, напоминал ему о каналах Амстердама.

– Быть носильщиком музыкальных инструментов – тонкое ремесло. Хотя это мало кто понимает. И мы лучшие в этом деле. Я не могу себе позволить нанять человека, которому не под силу поднять пианино.

– Я подниму.

– Сколько тебе лет вообще?

– Девятнадцать.

– Школу закончил?

– Выпускные экзамены сдал. Плохо.

– Почему не хочешь учиться дальше?

– Мне это неинтересно.

– Мне не нужен абитуриент, который будет мне подсказывать, как вести дела.

Блау нужны были безотказные люди-волы, которым никогда не придёт в голову мысль обвинить его в их больных коленях.

Мальчишка кивнул, будто наконец понял.

– Тогда спасибо, что уделили мне время, – сказал он и повернулся, чтобы уйти.

– Куда ты теперь отправишься?

– В Бехштейн-центр.

Бехштейн-центр был самым жёстким конкурентом Блау. Он ненавидел тамошнюю начальницу, потому что та сбивала цены и потому, что до него дошли слухи: она недавно была на частном концерте у Джулии Баттиани. Кроме того, Блау злился, что Центр называл себя «носильщиком клавишных», а это был его личный оборот речи.

Себастиан Блау ещё никогда никому не отказывал. Собственный отказ, полученный когда-то из Амстердама, был несправедливостью всей его жизни. Он был убеждён, что показал бы себя в университете как джазовый пианист и теперь не сидел бы в слезах у себя на кухне за круглым столиком. Кроме того, просто не было достаточно претендентов на эту работу, которая с высокой вероятностью рано или поздно расплющивала тебе межпозвоночные хрящи.

– Как тебя зовут? – спросил Блау.

– Ханнес Прагер.

– Очки. Ты их нарочно надел?

– Что?

– Женат?

– Нет.

– Влюблён?

– Нет.

– С этим не заржавеет. Считай, уже влюблён. И несчастливо.

Ханнес не знал, что на это сказать.

– Есть какие-нибудь проблемы с коленками?

– Нет проблем с коленками.

– И всё равно, Прагер. Всё равно. Ты вообще знаешь, как надо таскать клавиры?

Ханнес помотал головой. Блау сцепил пальцы на затылке. Он вдруг понравился себе сейчас в позиции милостивого начальника.

– Как можно меньше, вот как! – сказал он и показал на доску с адресами заказчиков. – Ты его катишь. И только на лестнице несёшь. Осторожно, как малое дитя, которое ты впервые вынес на свежий воздух. Спина прямая. Два человека, идущие в ногу. Верхний и нижний в одной сцепке, связанные ремнями как судьбой, чтобы ты чувствовал, что делает другой. И чтобы груз хоть немного распределялся. В нижние ты действительно никак не годишься. Даже лёгкое пианино тебя расплющит. А для верхнего ты слишком неопытный. Ни один из моих носильщиков не захочет с тобой работать.

– Понимаю, – сказал Ханнес.

– А теперь не наглей, пожалуйста, – сказал Блау. – Итак, почему музыкальные инструменты?

Ханнес пожал плечами и вынул руки из переднего кармана худи. Блау увидел, какие неестественно длинные пальцы у этого парня и какие подозрительно сильные суставы. Взгляд Блау упал на его собственные кисти, которые покоились на животе как десять сплетённых белых сосисок.

– Ты играешь? – спросил Блау почти осторожно, и на этих двух словах его голос звучал снова как голос шестнадцатилетнего носителя надежды, каким он когда-то был.

Ханнес отрицательно помотал головой.

– Но хотя бы слушаешь джаз?

– Редко.

– Ну-ну, Прагер! Но хоть раз слышал Кларка Терри?

– Нет.

– Знаешь, что сказали ангелы, когда Кларк Терри поднялся к ним?

Ханнес не знал, действительно ли должен отвечать на этот вопрос, но Блау уже продолжал дальше:

– «Убирайте арфы, друзья!» – сказали они. – «Берите трубы. Кларк вернулся домой».

– Понимаю.

– Один шанс тебе! – сказал Блау. – Один! Я жду от тебя пунктуальности, послушания и респекта к инструментам. Если мы сойдёмся, никаких договорных сроков. И кто будет твоим напарником, решаю я. Понятно?

Ханнес кивнул.

– И больше джаза, Прагер! И прекрати постоянно тискать руки, а то у меня будет артроз от одного этого вида.

Ханнес был слишком растерян, чтобы радоваться полученному месту носильщика. Он то и дело возвращался мыслями к допросу Себастиана Блау.

– Влюблён?

– Нет.

– С этим не заржавеет. Считай, уже влюблён. И несчастливо.