Поли и Ханнес после смерти Фритци Прагер поначалу перезванивались по нескольку раз на неделе. Ей, казалось, это всё давалось легче, в том числе разговоры о скорби. Иногда она плакала по телефону, потому что тосковала по Фритци, по их вечерам на кухне, и, хотя Ханнес не дошёл до того, чтобы поплакать вместе с ней, он был ей благодарен. Она рассказывала ему, как Генрих Хильдебранд пытался напиться до смерти. Она рассказывала о школе, как всё было скучно и мелко, о бесконечно многих знакомствах её матери Гюнеш, но все претенденты оказывались «домашними тапками», рассказывала и о собственных влюблённостях – сперва в баскетболиста, потом в студента-биолога, потом в репетитора, который занимался с ней немецким. Полина говорила, что скучает по Ханнесу, как о чём-то само собой разумеющемся. Поли планировала, как они по окончании школы съедутся в маленькую квартирку в гамбургском Гринделе. Будут по-братски делить шестьдесят квадратных метров, Поли станет изучать историю искусств, они будут вместе варить макароны и пить красное вино, и создадут там свой маленький торфяник.

Поли то и дело спрашивала, когда Ханнес наконец приедет её навестить. Потом она снова объявляла о своём приезде в Гамбург, и Ханнес всякий раз планировал выходные, покупал билеты в оперу, обсуждал со своим отцом приезд Поли, застилал гостевую кровать самым красивым бельём, обдумывал, какие тайные места на берегу Эльбы сможет ей показать, и наводил справки, не будет ли в каком музее выставки ковров-килимов. Но потом всегда что-то мешало: реферат по биологии, выпускной вечер её подруги в школе св. Урсулы, новый друг, турнир по дзюдо, новая влюблённость. Ханнес мог бы и сам поехать к ней на выходные, но боялся помешать.

Ханнесу было семнадцать, телефонные звонки между ними стали редкими, когда Полина всё-таки приехала к нему в Гамбург. Он ещё накануне не мог есть от волнения. Его отец со своей подругой и подло-опасной собакой, к счастью, уехали на выходные в общину святого Петра. Ханнес встретил Поли на вокзале. Он приехал слишком рано, а поезд ещё и опоздал. Когда Полина вышла – коротко подстриженная, на ухе клипса в форме маленького огурца, – под глазами у неё были тени, и выглядела она волшебно в молочном свете позднего субботнего утра, падающем сквозь грязное остекление крыши главного вокзала Гамбурга. Когда она обняла Ханнеса и он вдохнул её аромат, мир вокруг смолк на несколько вдохов. Он слышал только её смех, по которому так истосковался, чувствовал её ладонь у себя на затылке, и, когда она отстранила его от себя, чтобы получше рассмотреть, он увидел слёзы у неё на глазах, и это обрадовало его больше всего. В поезде на Отмаршен Ханнес боялся на неё взглянуть, так она светилась на синей тканевой обивке сидений и так привычно и цельно звучал её голос.

Поли осмотрела все комнаты мраморного дома, сказала, что позже поплавает и в бассейне, хотя было холодно и Ханнес не знал, нет ли в воде каких-нибудь химикалий. Они вместе готовили ужин. Полина грызла стебель базилика и напомнила ему, как они однажды пытались сделать омлет из яиц болотного кулика. Когда она стояла у плиты и то и дело проверяла спагетти на предмет готовности, он подошёл к ней без страха, обнял сзади за живот, наклонился и прижался головой к её спине. Она положила ладонь поверх его рук. Он слушал биение её сердца и знал, что он дома. Спагетти переварились, были мягкие и пересоленные, как раньше.

Вечером Поли и Ханнес выкрали из отцовского подвала две бутылки вина и напились у бассейна, на лежаках, завернувшись в пуховики. Потом Полина поплавала в нижнем белье. Осмелев от вина, Ханнес говорил о своём отце, о его тупости и как он во всем видел только функцию и поэтому был слеп к искусству и глух к музыке. Лицо Полины было скрыто под капюшоном пуховика, но Ханнес расслышал её слёзы когда она сказала:

– Но он у тебя хотя бы есть.

Ночью Ханнес лежал без сна в своей кровати и смотрел в окно на звёздное небо, когда Поли пришла к нему.

– У меня там отопление как-то странно потрескивает, – сказала она, легла к нему спиной, не спросив, и накрыла себя его рукой как одеялом. Живот у неё был тёплый и как бархат. Его указательный палец лежал на резинке её пижамных штанов, куда она его притянула.

– Я сегодня такая счастливая, – сказала она, глубоко вздохнув, – а иногда мне так грустно, что я даже встать не могу. Ты понимаешь, о чём я?

Он понимал, что она имела в виду. Он хотел ей сказать, что у него так же, только счастливым он по-настоящему никогда не был, только менее грустным. Он хотел многое ей сказать, рассказать всё и исповедаться ей, что больше не играет на пианино. Ханнес начал подбирать для этого формулировки, он хотел начать с лиц на похоронах, с тех людей, которые смотрели на него, когда он играл у могилы. Для храбрости он ещё немного послушал дыхание Полины, попытался правильно сгруппировать слова, вдыхал её аромат, уткнувшись лбом ей в затылок, когда она сказала:

– Я должна тебе ещё что-то рассказать.

– Окей.

– Только не сердись.

– Я не буду сердиться.

– Я в последнее время искала, где занимаются изучением килимов, и в Англии нашёлся такой курс.

У Ханнеса выступил пот.

– Я, конечно, не записалась туда, потому что мы бы тогда не смогли быть вместе. Это в Кембридже, и композицию там не изучают.

Ханнес смотрел, как её чёрные волосы на затылке курчавились в лунном свете, и был уверен, что это было начало конца.

Ханнес услышал свои слова:

– Тебе надо было подать туда заявление, раз это подходящее место для тебя.

– Ты с ума сошёл? Мы же хотели жить вместе. Да они бы меня и не взяли.

– А я бы тебя сразу взял.

Она повернулась к нему, её лицо было совсем близко. Как бы он мог удержать её от того, что сделало бы её счастливой?

– Ты мог бы поехать со мной, – сказала она.

– В Англию?

– Ты мог бы учиться в Лондоне в Королевской музыкальной академии. От Кембриджа это всего час.

– Окей.

– Там учились Габриэла Монтеро и Том Рихтер.

Она имела в виду Макса Рихтера, но он не стал её поправлять. Этот разговор был у неё запланирован, это он понял. Он знал Полину достаточно хорошо для того, чтобы не сомневаться: эта учёба действительно была для неё тем, чего она хотела. Он молчал. Она придвинулась к нему ещё ближе, одно её колено коснулось его бедра.

– Ты должен подать туда заявление в форме видео, чтобы они пригласили тебя сыграть. Я это уже разузнала.

Она разузнала это для меня, подумал Ханнес. Её колено теперь теснее прижалось к его бедру.

– Окей, – сказал он.

– Что окей? Ты подашь заявление, окей?

– Ты что, белены объелась? – тихо сказал он, их тайная формулировка с детских времён, которая означала попросту «да». Он хотел сделать Полину счастливой. Он кивнул. И на какое-то время после этой ночи он будет верить, что сияние в лице Полины того стоило.

– Правда? Мы поедем в Англию?

Он кивнул в тысячный раз.

Она его поцеловала.

Она сделала это так, будто делала это всегда, не задумываясь, со слегка приоткрытыми губами и положив ему при этом ладонь на щеку. После поцелуя она осталась так близко к Ханнесу, что кончики их носов то и дело соприкасались, когда Полина от воодушевления повернулась к нему в постели, говорила и между словами награждала его всё более долгими поцелуями. Она говорила об однокомнатной квартире, которую они будут снимать в Камдене, откуда Поли собиралась ездить в Кембридж. Она говорила об этом старом университетском городе, о котором Ханнес ничего не знал и в котором подвергались изучению тысячелетние ковры, один даже якобы принадлежал самому пророку Мохаммеду. А в капелле Тринити-колледжа был якобы лучший в мире орган, на котором Ханнес будет играть. Полина рассказывала, как хороши в Англии индийские рестораны и какую острую еду они там будут есть. Поли фонтанировала как наконец-то раскрытый масляный источник. Он не видел её такой оживлённой со дня смерти Фритци. Они будут смотреть в Вестэнде безумные мюзиклы, а Полина собиралась месяцами работать официанткой в отеле «Ритц», чтобы Ханнес мог для своих выступлений заказать себе рубашку у портного королевской семьи. Каждая мысль Полины о нём была связана с тем, что он играл на пианино. Она расскажет своим новым подругам в Кембридже, что Ханнес учится в той же высшей музыкальной школе, в какой учился Том Рихтер. Как Ханнеса заметит какой-нибудь музыкальный продюсер и сделает из него знаменитость с концертами по всему миру. И когда Полина будет сдавать экзамен в Стамбуле, Ханнес выступит даже во дворце Йылдыз, с целым симфоническим оркестром. На этом месте уже Ханнес поцеловал Полину, и у него чуть не выскочило сердце, но это было всё же лучше, чем слушать её мечты о музыканте, которым он не мог стать. И потом эти мечты и страхи в какой-то момент отошли на второй план, даже для такого человека, как Ханнес Прагер, когда Поли сняла и без того слишком просторные пижамные штаны и стянула через голову майку и теперь лежала перед ним голая, как богиня с чёрными короткими волосами.

– Не смотри на меня так испуганно, – сказала она и засмеялась, но Ханнес видел по её глазам, что и для неё это не было таким уж само собой разумеющимся делом. Её жар едва можно было выдержать. Она стянула трусы и с него. Она притихла, такой он её ещё не видел. Он вслушивался в неё так напряженно, что через несколько тактов был уверен, что слышит не только стук её сердца и её дыхание, но и мягкую пульсацию её крови, когда она села на него и приникла грудью к его груди.

На следующее утро Ханнес наблюдал, как она просыпалась, и когда она это заметила, то засмеялась и поцеловала его в губы. Поли долго принимала душ и при этом пела. Она выпила свой чёрный кофе быстро и сказала, что ей, пожалуй, лучше вернуться домой, она уже должна начать со своим заявлением, если она ещё не опоздала с этим.

– Я поеду на вокзал одна. Мне нужно время, чтобы всё обдумать, – сказала она.

Ханнес пытался вставить эту бессонную ночь в ход вещей. До рассвета они успели заняться любовью три раза. Поли показала ему, как это делается, но это было так просто и ощущалось так правильно, что Ханнес забыл всё остальное, в том числе и свою собственную несобранность, и был только с ней. Вот как это могло быть, думал он в перерыве и спрашивал себя, не впервые ли он видел Млечный путь в чёрноте ночного неба. Ненадолго всё показалось снова возможным. Он обводил пальцем её ключицу. Почему бы, собственно, и не Англия? Полина пахла, как океан. Он приникал к ней и замечал, что никогда не насытится ею. Как по-другому она смеялась, когда была голая.

– Вот это я люблю, – сказала она один раз, обеими руками зарывшись в его кудри. Ханнес и Полина нашёптывали фразы, от которых у него и теперь, утром, пробегали мурашки по коже, как только он вспоминал о них. И вот она стояла теперь в открытых дверях, надела рюкзак и хотела уйти. Он удержал её за петлю на поясе её джинсов и снова притянул к себе. Он целовал её без страха. Поли прижалась к нему и спросила:

– Мне задержаться ненадолго?

– Да.

– То-то же.

Через пару месяцев он поехал в Ганновер на её выпускной бал. Полина была в оливковом блестящем платье.

Половину ночи Гюнеш и Ханнес просидели за столом, глядя, как Поли танцевала босиком в школьном актовом зале и всё фотографировала своей старой, угловатой камерой. Генриха Хильдебранда с ними не было, хотя его приглашали.

Поли получила учебное место в Кембридже. Она пропустила все сроки с заявлением, но всё-таки поехала туда и убедила приёмную комиссию, и Ханнес нашёл это совершенно логичным. Она будет учиться в колледже Святого Иоанна, история искусств, на полной стипендии. Она позвонила Ханнесу в начале мая, чтобы в эйфории сообщить ему об этом.

– А тебе что-нибудь ответили из Королевской академии?

– Меня не приняли. Мне очень жаль.

– Нет!

– Меня даже не пригласили на прослушивание.

– Быть такого не может!

Он не писал заявления в Англию. Он заглянул в материалы приёмной комиссии, но понял, что не хочет быть тем человеком, о котором мечтала Полина. Он не хотел быть знаменитым и выступать с симфоническим оркестром. Поли поняла бы и, может быть, нашла другой путь, который привёл бы его в Англию, но у него просто не было сил и мужества для этого пути. Часть его хотела утонуть в тихой печали по матери, как в болотной луже на торфянике. Он не хотел ходить в университет, думать умные мысли и сидеть в пабе с однокурсниками, языка которых он не понимал. Он должен быть один.

– Я думаю, другие претенденты просто оказались лучше, – сказал он.

– Какая чепуха. – Она помолчала. – И что теперь?

– Я пока останусь в Гамбурге.

– Тогда я тоже поеду в Гамбург.

– Поли.

– Что?

– У тебя же стипендия в Кембридже.

– Но ты-то не в Кембридже.

– Мы можем видеться и так.

– Ну что ты такое говоришь?

– Поли, ты должна так поступить.

– А ты уверен, что в Королевской академии вообще посмотрели твоё видео?

И так продолжалось ещё некоторое время.

С каждой фразой ложь разрасталась и создавала всё большую дистанцию между Полиной и Ханнесом. Ему нужна была эта дистанция, иначе бы он не смог выдержать, что она уедет в Англию. Когда она наконец положила трубку, Ханнес опустился на мрамор и сдвинулся с места лишь тогда, когда Мартини лизнул его в лицо.

На своём выпускном балу Полина выпила слишком много текилы и мало говорила с Ханнесом. Они вообще мало контактировали в последние месяцы, с тех пор как Поли улетела в Англию, чтобы уладить кое-какие дела для своей учёбы. Ханнес был к этому подготовлен, но от этого не становилось менее больно. Он думал, что у них оставалось это последнее лето.

После десятой текилы Полина поцеловала на танцплощадке высокого рыжего одноклассника в смокинге кремового цвета. Поли сцепила руки позади рыжих волос этого молодого человека. Поцелуй длился до конца песни. Ханнес видел это всё, но прикинулся, что не видел. Гюнеш ворвалась на танцпол, схватила Поли за запястье, и Ханнес слышал со своего места, как они громко ругались по-турецки. Сперва казалось, что речь идёт о поцелуе, но потом Полина становилась всё громче, и, хотя Ханнес её не понимал, ссора, должно быть, разгорелась из-за её отца, имени которого она так никогда и не узнала. Гюнеш покинула актовый зал. Вскоре после этого Полина подошла к столу Ханнеса и сказала:

– Мне плохо.

Он последовал за ней к двери. Она плакала, швырнула свою камеру о каменную стену, и её вырвало за стойкой для велосипедов. Когда Ханнес подхватил её под руку, он заметил татуировку у неё на плече, толстую жабу, о которой она ему ничего не говорила. Ханнес сунул останки камеры в карман пиджака и отвёз Полину домой. На заправке купил колу, которую влил в неё по глотку. Солнце всходило, когда оба сидели на ступенях подъезда Поли и делили упаковку из двенадцати куриных наггетсов.

– Может, это лучшее время нашей жизни, – сказала Полина, медленно приходя в себя и придвинувшись к Ханнесу ближе, потому что мёрзла в своём тонком, промокшем от пота платье. Он накинул на неё свой пиджак и знал, что после зароется в него лицом. Он был растерян, потому что она ему больше не звонила. Потому что она делала так, будто той ночи с ним в Гамбурге вообще не было. Та ночь разделила его жизнь на ДО и ПОСЛЕ. И он злился на себя за то, что он сам не звонил Поли, а главное, за то, что он её обманул. Он был в ужасе оттого, что она целовала другого. Но больше всего он был разочарован её последней фразой. Может, это лучшее время нашей жизни.

Лучшее время их жизни прошло, когда им не исполнилось и шестнадцати. Ханнес верил, что Поли и он хотя бы в этом были едины.

– Как ты могла сказать, что это твоё лучшее время, и так плакать, как давеча у стойки для велосипедов.

Она замерла рядом с ним.

– Как ты мог меня обмануть? – спросила она, полностью протрезвев.

Ханнес на миг перестал дышать.

– Я была в мае в Лондоне в Королевской академии. Ты туда даже заявление не послал. Я там наорала на половину академии, что они тебя не пригласили, только чтобы потом узнать, что ты даже не написал им.

– Ну извини, – быстро сказал Ханнес.

– А я-то всегда думала, что ты человек, в котором совсем нет лжи, – сказала она.

Они ещё какое-то время смотрели на восход солнца. Он знал, она сейчас уйдёт, он хотел её удержать, но не стал.

– Почему? – спросила она.

Он помотал головой и смотрел навстречу свету.

Полина оставила его пиджак лежать рядом с ним на бетоне, прочесала пальцами его волосы у самой кожи головы и ушла в дом.

В следующие годы, когда ему редко приходилось видеть Полину и лишь спорадически обмениваться короткими письмами (имейлы она не любила) и нерегулярными звонками, он вспоминал то светящееся красным янтарём утро в конце их юности и раскаивался в своём молчании. Он в белой мятой рубашке, она в платье оливкового цвета на ступенях её подъезда. Он помнил свежий запах утра и чириканье проснувшихся птиц. Когда он поднял свой пиджак и влез в него, у него было такое чувство, что его обнял аромат Поли.

К обеду он вернулся домой в Гамбург, усталый и разбитый. Отец спросил его:

– Ну, как дела у твоей цыганки-подружки?

– Не называй её так.

– В моём доме я говорю то, что хочу.

Последовавшая за этим ведущая в никуда ссора была последним разом, когда Ханнес говорил со своим отцом больше самого необходимого.