Первый рабочий день Ханнеса Прагера в «Транспорте-форте» начался в шесть тридцать утра. Ханнес от волнения не мог спать и половину ночи ходил по пустым улицам Альтоны и спрашивал себя, где сейчас находится Поли.

Его партнёром в это утро был полностью татуированный рокер, от которого пахло выхлопом и который за время поездки от вокзала Альтоны, где Ханнес сел в белый пикап, до Ауссенальстера выкурил семь сигарет, одновременно поедая булочки с фаршем и проигрывая на полную громкость песни группы «Слипкнот». Когда пикап припарковался у белой виллы, рокер спросил у Ханнеса, сколько он поднимает из положения в наклон. Ханнес не знал, что это такое, и только пожал плечами. Рокер покачал головой и пошёл вперёд.

Логистически эта первая перевозка была простой: инструмент стоял на уровне земли в хорошо доступном зимнем саду Англо-германского клуба прямо на Ауссенальстер. Дверь им открыл заспанный портье в униформе. Перевезти предстояло концертный рояль итальянского производителя Фазиоли, на котором накануне вечером исполняла Баха канадская пианистка Анжела Хьюитт. Один панцирь весил двести килограммов. В целом этот инструмент был одним из самых тяжёлых на рынке, немного больше шестисот килограммов.

Рокер объяснил Ханнесу в скупых словах, как приспособить рояль для переноски: привинтить транспортные полозья, снять педальную лиру, открутить левую переднюю ножку, опрокинуть рояль набок, чтобы снять остальные ножки.

– Удачи, – сказал рокер и бросил Ханнесу один конец несущего ремня, который связывал под роялем обоих носильщиков.

Ханнес спросил себя, как быть с основным законом Блау – «Нести как можно меньше. Катить!» Свой поясной ремень Ханнес уже затянул. Блау снабдил его. Ханнес ещё дома несколько раз поупражнялся надевать его и устанавливать на правильный размер. Связь с несущим ремнём, который соединит его с рокером, объяснилась сама собой. Ханнес закрепил его, но, когда рокер надевал на себя свою часть, он так сильно дёрнул, что Ханнеса рвануло вперёд и он чуть не ударился носом об угол корпуса «фазиоли». Рокер снова покачал головой. Он сунул в рот сигарету и подхватил рояль снизу. Ханнес удивился, что инструмент не завернули в защитный брезент и даже не закрепили скотчем клавишную крышку.

И хотя рокер, может, и был недружелюбным типом и провонял выхлопом, но он с коротким «вупп» без проблем поднял свою сторону рояля на уровень бёдер. Ханнес почувствовал, как натянулся ремень, надетый через плечо и спину, и ему стало ясно, что теперь он должен был поднять этот рояль, чтобы не потерять равновесие. Он подхватил рояль. Он попытался выпрямиться. Это ощущалось так, будто он хотел поднять автомобиль. Рояль двинулся. К собственному удивлению Ханнеса. Но лишь на пару миллиметров. Он почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Невозможно было нести это чёрное блестящее чудище. Печаль, знакомая ему как старый друг, потянулась от его судорожных пальцев вверх к горлу.

– Да что вы делаете? – спросила у него за спиной женщина с чужим акцентом.

Рокер снова опустил рояль, немного слишком поспешно, так что транспортировочный полоз стукнулся о каменный пол, и незаглушённые струны в корпусе запели. Ханнес опустил свою сторону как можно медленнее. Он выдохнул, в глазах у него было темно.

– Пепел с вашего окурка падает на лак моего «фазиоли».

– Госпожа Баттиани, – сказал рокер.

Когда Ханнес повернулся к ней, её духи ударили ему в нос как целый хвойный лес. Серый фланелевый костюм и чёрные туфли на высоких каблуках. Ханнес не смог бы оценить возраст женщины, ей могло быть от сорока до семидесяти пяти, однако возраст был тем, что Джулию Баттиани совершенно точно не занимало. Она излучала неукротимую энергию. Любая морщинка делала её только красивее.

– Руки прочь, – перебила она рокера. – Ремень долой. Эта транспортировка закончена.

– Но…

– Господа, большое спасибо, но ничего не выйдет.

– Госпожа…

– Я уже сказала вашему шефу, что для этого рояля нам нужен господин Бош.

Баттиани смотрела на Ханнеса всего одну секунду, а потом зашагала прочь быстрыми, широкими, громко цокающими по камню шагами.

Рокер молча свернул ремень, пошёл назад к фирменному транспорту, а когда в машину хотел сесть и Ханнес, тот сказал:

– А тебе на выход. Я еду домой.

Вскоре после этого Ханнес шёл пешком по Ауссенальстеру в сторону Шпайхерштадта и спрашивал себя, будет ли он когда-нибудь чувствовать себя в Гамбурге как дома. Идея быть носильщиком музыкальных инструментов какое-то время была красивой, но в это утро он ощутил своими руками, а главное, своей спиной, что он не создан для этой работы. Он пару раз пробормотал фразу, которую ему сейчас предстояло сказать, и, когда оказался вдали от людей и лишь два лебедя смотрели на него с любопытством и враждебностью, он сказал это вслух:

– У меня просто нет такой силы.

После часа пешего пути Ханнес вошёл в бюро «Транспорте-форте». Он хотел сдать свой ремень, извиниться, сказать свою фразу про силу, поблагодарить за шанс и хотя бы проститься нормально, если уж не смог нормально нести. Ему нравился этот толстый шеф, что-то в нём крылось. А в скрытом Ханнес кое-что понимал.

Себастиан Блау сидел у окна своего бюро на табурете, смотрел на воду и ел липкие конфеты из пластиковой банки. Он расслабил галстук и выглядел довольно взъерошенным. Секретарша постучала в косяк двери. Блау недоверчиво обернулся. Лицо у него было в красных пятнах.

Ханнес сделал шаг вперёд.

– Спасибо за шанс, – сказал он.

Блау уставился на него, как будто не мог вспомнить, что это за тип в худи с капюшоном стоит перед ним, переминаясь с ноги на ногу. Бюро в этот момент было приятно спокойным, по сравнению с короткой, но сильной грозой Джулии Баттиани, которая полчаса тому назад ворвалась сюда, не заботясь о секретарше, устремила в лицо Блау указательный палец и пригрозила, если он ещё раз позволит себе такую адски-ангельскую вольность прикоснуться к её любимому инструменту, то она подаст на него в суд на возмещение ущерба и впредь не даст ему работать с Бехштейн-центром. Блау пытался её успокоить, упросить её всё-таки присесть, и Баттиани сказала, что не намерена успокаиваться, а намерена стать свидетелем того, как Блау сейчас позвонит господину Бошу и передаст ему этот заказ, как это было запланировано ещё бог знает когда.

Не так уж много чуткости требовалось, чтобы понять, что Блау худо. Ханнес Прагер ощутил слабый аромат сосны, когда осторожно, как мог, складывал ремень на стол. Он уже повернулся, чтобы уйти, как тут вошёл богатырского вида мужчина, чёрноволосый, с пористой кожей, лет, может быть, тридцати, с волосатыми руками, волосатой шеей, мужчина размером с промышленный холодильный шкаф и цветом лица пастуха, живущего под открытым небом на солнце. Его большие руки были перепачканы чем-то чёрным, возможно, смазкой для цепи. Вид у него был исключительно довольный, он улыбался.

– Привет, шеф, – поздоровался он, потом подошёл к Ханнесу и сказал на удивление мягко: – Меня зовут Бош.

Блау переводил взгляд с одного на другого и казался растерянным. Годы спустя, когда Бош давно стал лучшим другом Ханнеса Прагера, он то и дело рассказывал про этот взгляд шефа: «Вылупился на нас как земноводное».

В то утро в бюро фирмы «Транспорте-форте» Прагер смотрел на чужого великана, который теперь с очаровательной небрежностью скользнул в кресло «Эймс» и осторожно держал руки в воздухе перед собой, чтобы не коснуться белой кожаной обивки.

– У меня просто нет такой силы, – произнёс Ханнес заготовленную фразу – несколько неожиданно в тишине. Бош повернул к нему голову и коротко окинул его взглядом от кудрей до подошв кроссовок.

– Кто это тебя кастрировал, заячья ты голова? – спросил Бош негромко и нараспев. – Ты же представления не имеешь, какой ты сильный, мой юный друг.

Бош улыбался так, будто в мире не было ни заботы, ни тревоги. У него была красивая улыбка, без насмешки и цинизма. Потом он ударил ладонью по спинке кресла, поднялся и сказал:

– Итак, шеф, где стоит этот рояльчик, который так заводит Джулию?