Вскоре после тринадцатого дня рождения Ханнеса, когда мальчик был уже лишь наполовину мальчиком и над его верхней губой уже появился первый лёгкий пушок, Генрих Хильдебранд откупорил бутылку «Шатонеф-дю-Пап», выпил ровно половину один, а потом вышел со вторым бокалом в сад к Фритци, которая читала, прислонившись спиной к грушевому дереву, потому что даже у неё уже не хватало терпения каждый вечер слушать, как её сын пробивается сквозь этюды Шопена и общее собрание безумия Брукнера. Хильдебранд налил ей.

– Я, собственно, уже ничему не могу научить его в последние годы, – сказал он.

– Это ничего.

– Ему нужен настоящий учитель.

Фритци молчала.

– И ему нужна нормальная кровать, – сказал старый Хильдебранд. – Молодой человек не может вечно спать на диване в одной комнате с матерью.

– Ему всего десять лет.

– Ему почти пятнадцать.

– А что ещё? – спросила Фритци.

– Да, и ещё. Ты здесь растрачиваешь своё время на журавлиный помет и старого хрыча. Тебе надо учиться, пока мозги ещё не окаменели. Иначе никогда не уедешь в Италию. Сколько тебе лет, кстати? Сто десять? Почему бы тебе не влюбиться и не выйти замуж?

Она пила.

– Принесёшь ещё одну бутылку?

– Я думал, ты никогда не спросишь.

– Это звучит так, будто есть о чём спросить.

– Есть-то оно есть, да тебе не понравится.

Фритци захлопнула книгу. Генрих Хильдебранд посмотрел мимо неё на ствол дерева и решил, что сказать это лучше сейчас, поскольку знал: эта новость упадёт в жизнь Фритци Прагер как топор, который точили непрерывно тринадцать лет.

– Он спросил у меня, кто его отец.

Фритци и Генрих Хильдебранд медленно пили вторую за этот вечер бутылку. После того как Фритци рассказала ему, что отец Ханнеса был торговцем строительным камнем из Гамбурга и в любом случае придурком, но так или иначе он совершенно не в курсе насчёт своего сына, они опустошили третью бутылку.

Фритци знала точно, где лежала визитная карточка, которую мужчина дал ей тогда и которую она во время своей итальянской поездки использовала в качестве книжной закладки.